Там, где гаснут имена

Затишье было обманчивым. Кацуки цеплялся за имя «Лулу», произнесенное в бреду, как за ключ, но не мог найти к нему замок. Он пытался расспрашивать, но в ответ получал лишь тяжелое, презрительное молчание. Куро больше не провоцировал. Он просто ждал. И на десятый «день», Кацуки, доведенный до исступления тишиной и тикающими часами, решил вернуться к единственному методу, который давал результат. Он подошел к койке, намереваясь начать их жестокий ритуал. Но когда он протянул руку, чтобы схватить Изуку, его запястье перехватили. Хватка была стальной. Кацуки ошеломленно уставился на руку, сжимающую его. Ладонь Изуку. Но сила… она была нечеловеческой. С оглушительным скрежетом металла, правый ремень, удерживающий запястье, лопнул. Не был вскрыт, не был сломан — звенья титановой цепи просто разогнулись, словно были из мягкой проволоки. Куро медленно сел на койке, не отпуская руки Кацуки. Он посмотрел на него, и в его глазах больше не было ни паники, ни боли. Только триумф. Холодный, змеиный, всепоглощающий триумф. — Я все ждал, когда ты поймешь, — его голос был тихим, ровным, и от этого по спине Кацуки пробежал холодок. — Но ты слишком тупой. Слишком ведом своим членом. Он дернул руку Кацуки на себя, с легкостью заваливая героя №1 на койку, и навис над ним. Ситуация перевернулась с ног на голову. Теперь Кацуки был внизу, прижатый телом, которое он еще недавно считал своей собственностью. — Что… как? — прохрипел Бакуго, пытаясь вырваться, но тело Изуку, которое всегда было легче и слабее его, теперь было словно из литого камня. — Как? — Куро усмехнулся, его лицо было в сантиметрах от лица Кацуки. — Благодаря тебе, Каччан. Ты кормил меня. Он наклонился, его губы коснулись уха Бакуго. — Все-За-Одного создал меня как паразита, верно. Но он недооценил это тело. Тело Изуку. Оно способно выдерживать невероятную мощь, адаптироваться, расти. А любой паразит со временем стремится к симбиозу. Ему нужна энергия. А ты… о, ты был таким щедрым. Его свободная рука медленно скользнула по груди Кацуки, заставляя того содрогнуться. — Твоя ярость. Твоя похоть. Твоя вина, — шептал Куро, и каждое слово было гвоздем, вбиваемым в сознание Кацуки. — Это самые мощные эмоции. Высокооктановое топливо. Каждый раз, когда ты трахал это тело, пытаясь наказать меня, ты питал меня. Каждый твой оргазм был для меня пиршеством. Ты делал меня сильнее. Ты позволил мне пустить корни так глубоко, что теперь… — он сделал паузу, — …теперь я и есть Изуку. А он — это я. Мы едины. Кацуки смотрел в эти зеленые глаза и видел в них бездну. Он проиграл. Он не лечил его. Он взращивал монстра. — А имя… «Лулу»… — с издевательской нежностью прошептал Куро. — О, это было вишенкой на торте. Это не его воспоминание. И не мое. Это осколок сознания Все-За-Одного. Имя, которое тот шептал перед смертью. Его первая и единственная любовь, которую много лет назад убил один из носителей Одного-За-Всех. Ты дал мне доступ к самой сути его силы. Спасибо за подарок. Теперь Куро начал раздевать Кацуки. Медленно, методично, с наслаждением. Бакуго не мог пошевелиться, его парализовал ужас осознания. Он смотрел, как Куро стягивает с него штаны, как его холодные пальцы касаются его напряженного члена. — А теперь… — прошептал Куро, устраиваясь на его бедрах. — Моя очередь получать удовольствие. Я покажу тебе, чему ты меня научил. Он не стал использовать смазку. Он просто сел на него. Резкая боль заставила Кацуки вскрикнуть, но Куро тут же заткнул его рот глубоким, собственническим поцелуем. Это был реванш. Зеркальное отражение их первой ночи. Только теперь роли поменялись. Куро двигался медленно, тягуче, с издевательской грацией. Он полностью контролировал ситуацию. Он смотрел на Кацуки сверху вниз, и в его глазах плясали дьяволята. Он знал каждое чувствительное место этого тела, каждую точку, каждое нервное окончание, потому что Изуку изучал Кацуки всю свою жизнь. Он наклонялся и шептал: — Вот так тебе нравится, да, Каччан? Когда глубже?.. Или вот так, когда я двигаюсь быстрее? Кацуки был в аду. Его тело предавало его. Каждый толчок, каждое движение этого идеального, знающего его тела, вызывало волны унизительного, отвратительного удовольствия. Он ненавидел это. И он хотел этого. Он был пойман в ловушку собственного желания. Куро доводил его до грани, а затем замедлялся, растягивая муку. Он заставлял Кацуки смотреть на него, на это прекрасное, любимое лицо, искаженное маской торжествующего садизма. — Скажи, Каччан, — промурлыкал он, начиная двигаться быстрее, приближая их обоих к развязке. — Кто теперь сверху? Кацуки не ответил. Он просто смотрел в эти зеленые глаза, ища хоть проблеск, хоть тень того, кого он потерял. Но там была только тьма. Его собственная, отраженная тьма. Он кончил с криком, полным ярости и бессилия. Куро рухнул на него, тяжело дыша, и его тихий, довольный смех был последним, что Кацуки услышал, прежде чем сознание начало меркнуть. Он не просто проиграл. Он был поглощен.