Пока рушится империя

То же время — Завяжите ей рот, раздражает, — негромко произнёс уставший голос. Несколько крепких фигур подхватили связанную девушку и сильно прижали к каменной полуразрушенной колонне. — Оставьте! Прошу, оставьте меня!! Я не пони… Закончить ей не удалось. Грубые руки схватили за лицо, насильно разжали челюсть и заткнули тряпкой. Рот наполнился привкусом пыли и въевшейся в ткань крови. Девушка продолжала истошно мычать, вырываться. Из глаз лились слёзы, по подбородку текли слюни, воздух вышел из лёгких судорожным, мокрым всхлипом. — Я оказал тебе великую честь, выбрав священным подношением богине… — тёмный силуэт поднялся и подошёл ближе. — Я давно наблюдал за тобой. Твоя чистота… Он провёл по её лицу рукой, пальцы были ледяными, сухими, шершавыми. Девушка истерично заметалась, замычала с новой силой, пытаясь избавиться от прикосновения. Тошнотворный запах сырости и плесени смешался с горелым маслянистым ароматом ритуальных свечей.  — Твоя светлая душа… непорочная, совершенно невинная, это.. то, что нужно. Он поглядел на неё ещё несколько секунд, резко схватил за подбородок, поднял лицо к себе и совсем легко улыбнулся, после чего кивнул стоящим рядом. Спустя пару мгновений в его руке сверкнул кинжал, а улыбка стала шире, — О, Великая Кали, ты являешься нам в самых разных видениях… Фигура в плаще медленно опустилась ниже, — В воде и пламени, в камне и пепле… Сталь аккуратно коснулась тонких ключиц. Кожа под лезвием покрылась мурашками, каждый дюйм тела реагировал, но из горла мученицы вырывалось лишь приглушённое хлюпанье. Слёзы, слюни, сопли обезобразили лицо, глаза были полны животного нечеловеческого ужаса, хрупкое тело била крупная дрожь, пот тонкой струйкой стекал по виску, смешиваясь с кровью из рассечённой губы,  — В каждой травинке и каждом дереве… Неизвестный надавил сильнее, под лезвием еле слышно треснула кожа,  — Ты даришь нам себя и отбираешь у недостойных… Отчаянный вопль, приглушённый тряпкой, стал громче, кинжал скользил ниже, к груди,  — Твоя воля — воля детей твоих. Твой голос — песня детей твоих. Твои намерения — святыня детей твоих… Порез становился глубже. Как только орудие дошло до пупка, рука остановилась. Он замолчал на несколько мгновений, не продолжая молитву, девушка шокированно распахнула глаза, впервые судорожно вдохнула и снова замычала. Грубая рука осторожно коснулась длинного вертикального пореза, неизвестный провёл по нему пальцем, собирая кровь, и заворожённо, словно в трансе, облизнул. Его лицо оставалось безучастным, глаза, скрывались под капюшоном, но сухие губы, окрашенные кровью, вдруг неприязненно изогнулись,  — Ты не та. Кинжал резко вошёл в грудь несчастной, мерзко хрустнули кости. Он провернул оружие несколько раз, обезумев от злости. Капли алой жидкости разлетелись по камням,  — Гадкая! Не чистая! — вылетающие слова сопровождались мерзким хлюпаньем крови, влажным чавканьем рвущейся плоти. — Грязь! Он продолжал наносить удар за ударом, хоть хрупкое тело больше не сопротивлялось, только подрагивало от очередных ранений. Рукоять кинжала стала скользкой, по манжетам растекались тёмные пятна. Некогда потерянный и напуганный взгляд теперь был мёртвым. Только когда свечи стали дрожать через чур сильно, он остановился. Вытер клинок о её одежду и брезгливо отбросил тело, — Господин, что не так? — Пятая.. уже пятая, — силуэт уперся руками в полуразрушенный алтарь, — все ложь.. везде эта грязь и порочная кровь, от нее разит грехом!  — Не беспокойтесь, Господин, мы отыщем еще.