Зайчик: Тише, чем снег

      Открыв глаза, Омега не сразу понял, где находится, и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок класса, по которому расползались трещины старой побелки, похожие на русла пересохших рек. Утро существовало в его памяти обрывками, склеенными кое-как, без логики и порядка: вот он стоит у раковины, и ледяная вода бьёт в ладони, вот ложка скребёт по дну тарелки с кашей, вот хлопает входная дверь, и морозный воздух обжигает лёгкие — а между этими картинками пустота, провалы, заполненные ватной тишиной. Дорога до школы исчезла полностью, будто кто-то вырезал её из плёнки, оставив только начало и конец. Парта под щекой была тёплой — он проспал так долго, что нагрел дерево своим дыханием. Рукав шубы сбился, обнажая запястье, и Омега машинально дёрнул ткань вниз, пряча краешек бинта, выглядывающий из-под манжеты. В классе стоял тот особенный гул, какой бывает только на переменах: скрип стульев, обрывки разговоров, чей-то смех у окна. Но что-то было не так. Что-то царапало на границе сознания, как заноза под ногтем. — Просыпайся, соня. Голос Ромы прозвучал прямо над ухом, и Омега дёрнулся, садясь слишком резко — в висках тут же застучало. Рома стоял рядом с партой, засунув руки в карманы, и лицо у него было такое, какого Омега ещё не видел: челюсть сжата, между бровей залегла складка, взгляд — тяжёлый, взрослый, чужой на этом мальчишеском лице. Бяша маячил за его плечом, переминаясь с ноги на ногу, и пальцы его теребили край куртки с такой силой, что ткань вот-вот должна была затрещать. — Ты листовки на доске видал? — продолжил Рома, и голос его был ровным, слишком ровным, как натянутая струна. — Катька пропала. Слово ударило под рёбра, выбивая воздух. Омега моргнул — раз, другой — пытаясь уложить услышанное в голове, найти ему место среди обычных школьных вещей: контрольные, домашка, столовский компот. Не укладывалось. Выпадало, как неправильный кусок пазла. — Ч-что... — язык не слушался, цеплялся за зубы. — Как — пропала? Он повернул голову туда, где обычно сидела Катя, — Место пустовало. Стул был задвинут под парту, и на столешнице ничего не лежало — ни тетрадей, ни чьей-нибудь забытой линейки. Чистая поверхность, даже без обычных царапин и надписей, которыми ученики метили территорию. Пыли не было — всё-таки зима, окна закупорены, воздух стоит, — но само это отсутствие человека, который никогда не пропускал уроки, который приходил за пятнадцать минут до звонка и сидел, уткнувшись в конспекты, это отсутствие было громче любого крика. — Ага, — Рома качнул головой, и чёлка упала ему на глаза. — Я с ней, сам знаешь, не в лучших отношениях. Но даже для неё это перебор. Она скорее с температурой под сорок приползёт, чем школу пропустит. — Омега... — Бяша выступил вперёд, и голос у него дрожал, как пламя свечи на сквозняке. — Ты же в этом сраном лесу почти живёшь, на. Вчера ничего странного не слыхал? Вчера. Омега попытался вспомнить вчерашний вечер дома, но Бяша явно спрашивал не об этом. Он спрашивал о лесе, о темноте между деревьями, о звуках, которые ловит ухо, когда всё вокруг засыпает. — Не-а, — он покачал головой и тут же почувствовал, как сжалось что-то в груди, как захотелось оправдаться, объясниться, хотя никто ещё ни в чём не обвинил. — И я сразу говорю: я её не трогал. — Да я тебя не подозреваю, — Бяша поднял руки в примирительном жесте, и пальцы у него всё ещё подрагивали. — Просто опросил, чисто. Это... я чё сказать хотел вам, на... Он замолчал, облизнул губы, и взгляд его стал далёким, направленным куда-то внутрь, в то утро, которое ещё стояло у него перед глазами. Будильник не прозвенел — Бяша проснулся сам, от холода, потому что одеяло сползло на пол, а батарея под окном едва теплилась. За окном было черно, как в печной трубе, хотя часы показывали начало восьмого. Зимнее утро в посёлке — это не утро, это продолжение ночи, просто с другим названием. Он сел на кровати, почёсывая живот под футболкой, и несколько секунд смотрел на тёмное стекло, за которым не было видно ничего — ни фонаря на улице, ни соседского забора, ни даже снега под окном. Темнота стояла плотная, осязаемая, и где-то в её глубине выл ветер, срываясь на визг в щелях старой оконной рамы. Одевался Бяша быстро, не глядя — свитер, который мать вязала прошлой зимой и который уже сидел впритык в плечах, штаны с начёсом, носки шерстяные, толстые, в которых нога еле влезала в ботинок. Куртка висела в прихожей, провонявшая псиной от соседского кобеля, который вечно лез облизывать всех подряд. Шапку он натянул до бровей, шарф замотал так, что торчал только нос, и вышел во двор. Метель началась под утро и теперь набирала силу. Снег летел не сверху — сбоку, наотмашь, словно кто-то швырял его горстями прямо в лицо. Ветер толкал в спину, потом менял направление и бил в грудь, забивался под куртку, выдувая тепло. Фонари вдоль дороги горели через один, и их свет тонул в снежной круговерти, не достигая земли. Бяша шёл почти вслепую, ориентируясь по памяти: вот поворот у покосившегося сарая, вот колодец с замёрзшей цепью, вот начинается подъём к школе. Дорога шла мимо леса — того самого, где бурелом подступал почти к самой тропе, где поваленные стволы лежали друг на друге, как рёбра гигантского скелета. Днём это место выглядело просто заброшенным, неприятным, заросшим — но не страшным. Сейчас, в темноте, в свисте ветра, в снежной слепоте, лес казался живым. Он дышал. Он смотрел. Бяша ускорил шаг, пряча лицо в шарф, и тут ветер на секунду стих — просто замер, будто набирал воздух для нового порыва — и в этой секунде тишины раздался крик. Женский. Высокий. Оборвавшийся на полуноте. Он шёл оттуда — из бурелома, со стороны кладбища, где кресты торчали из сугробов, как чёрные пальцы. Бяшу передёрнуло так, что лязгнули зубы. Ноги сами понесли его вперёд — прочь, прочь от леса, к школе, к свету в окнах, к людям, к любому месту, где не было этого звука, этого крика, который всё ещё стоял в ушах, хотя ветер снова выл, заглушая всё на свете. Он бежал, поскальзываясь на ледяных наростах под снегом, и сердце колотилось где-то в горле, и снег залеплял глаза, и он не оборачивался — ни разу, ни на секунду, потому что знал: если обернётся, то увидит что-то, чего видеть нельзя. — Бяша, харе херню нам гнать, — Рома нахмурился сильнее, и в голосе его звякнуло раздражение. — Да я не вру! — Бяша подался вперёд, и глаза у него были круглые, честные, напуганные. — Зуб даю, на! Крик был, я слышал, точно слышал! Там, у бурелома, рядом с кладбищем! Омега смотрел на него и видел: не врёт. Видел по тому, как подрагивает жилка на шее, по тому, как пальцы вцепились в край свитера, по тому, как бегает взгляд — не увиливает, а ищет подтверждения, ищет кого-то, кто поверит. — Я вот что хотел спросить, — Омега заговорил медленно, подбирая слова. — А вы точно уверены, что она пропала? Может, она... Он замолчал. Может — что? Заболела? Проспала? Уехала куда-то? Ни один вариант не вязался с Катей, с её расписанием жизни по минутам, с её паническим страхом пропустить хоть один урок. — Мать её в школу не пришла, — сказал Рома, и голос его стал тише, глуше. — А она тут каждый день торчит, сам знаешь. Вечно что-то организует, комитеты эти родительские. А сегодня — нет. И телефон не берёт. Повисло молчание. Где-то в коридоре хлопнула дверь, кто-то засмеялся, и этот смех звучал неправильно, неуместно, как музыка на похоронах. — Зато контрольной не будет, на, — брякнул Бяша, и было видно, что он пожалел об этом ещё до того, как закончил фразу. — Нам же на руку... — Заткнись! Омега и сам не понял, как это получилось. Только что он сидел, вялый со сна, придавленный новостью, — и вдруг что-то взорвалось внутри, горячее, злое, и голос вырвался сам, громче, чем он хотел, резче, чем говорил когда-либо в этой школе: — Заткнись! Нет тут ничего хорошего! Бяша отшатнулся, открыл рот — и закрыл. Рома смотрел на Омегу с чем-то новым во взгляде: не удивление, не страх, а скорее — узнавание. Будто увидел что-то, что раньше только угадывал. — Омега прав, — сказал он наконец. — Если этот... маньяк... если он смог Катьку достать — до нас ему недалеко. Он выпрямился, расправил плечи, и на секунду стал похож на кого-то взрослого, на кого-то, кто привык принимать решения: — Так. Слушайте сюда. Далеко не расходимся, понятно? Как в тупых ужастиках — разбежались по углам и сдохли по одному. Нет. Держимся вместе. На остальных мне похер, честно, но вас я в обиду не дам. Ну и Полинку, — он чуть запнулся на её имени, и уши у него порозовели, но взгляд остался твёрдым. — Всё ясно? Бяша кивнул, часто и мелко. Омега кивнул тоже. И где-то внутри, в том месте, где обычно было пусто и холодно, шевельнулось что-то тёплое. Непривычное. В старой школе у него не было такого. Там были одноклассники — люди, которые сидели рядом, иногда списывали, иногда спрашивали домашку, но если бы он исчез завтра, никто бы не заметил. Никто бы не стал искать. Здесь — другое. Рома с его хмурой заботой. Бяша с его дурацкими шутками и настоящим страхом в глазах. Люди, которые почему-то решили, что Омега — свой. Он дал себе обещание, молча, про себя, не шевеля губами: не бросать их. Что бы ни случилось. Чего бы это ни стоило. Чуть погодя в голове сам собой возник образ — непрошеный, яркий, как вспышка фотоаппарата в тёмной комнате. Катя. Только не та Катя, которую он видел каждый день: собранная, с аккуратным хвостиком, с вечно поджатыми губами и взглядом отличницы, уверенной в своём превосходстве. Другая. Лежащая на снегу, раскинув руки, и снег вокруг неё уже не белый, а бурый, пропитанный тем, что должно оставаться внутри. Волосы разметались, слиплись от крови, и лицо — то, что осталось от лица — смотрело в небо пустыми глазами, как тогда Семён, как тот кошмар, который посёлок пытался забыть и не мог. Горло сжалось. Во рту стало горько, кисло, желудок подкатил к рёбрам, и Омега судорожно сглотнул, борясь с накатившей тошнотой. Зажмурился на секунду, сильно, до цветных пятен под веками, и тряхнул головой — резко, как собака, вылезшая из воды. Хватит. Нужно чем-то занять руки. Голову. Не давать мыслям расползаться в эту сторону, туда, где темно и липко. Карта. Он давно думал об этом — нарисовать карту местности, всех троп и дорог, которые успел изучить за то время, что жил здесь. Лес он знал уже неплохо, ноги сами запоминали повороты, подъёмы, места, где корни выпирают из земли, а где снег скрывает яму. Но одно дело — знать ногами, и совсем другое — видеть целиком, как на ладони. Урок литературы тянулся, как патока на морозе. Учительница читала что-то про лишних людей, про Онегина или Печорина — Омега не вслушивался, голос её сливался в монотонный гул, убаюкивающий и бессмысленный. Он вытащил из рюкзака тетрадь — не ту, что для уроков, а свою, с плотными листами, которые хорошо держали карандаш, — и начал. Сначала — общие контуры. Посёлок, вытянутый вдоль главной дороги, как хребет худой рыбы. Школа ближе к западному краю, продуктовый магазин напротив, почта, которая работала три дня в неделю и то до обеда. Дальше — дома, разбросанные без особого порядка, каждый со своим участком, со своим забором, со своим лаем собак по утрам. Его дом — у самого леса, туда он провёл отдельную линию и обвёл дважды. Потом — лес. Это было сложнее. Лес не хотел укладываться в линии и границы, он жил по своим законам, и тропы в нём менялись от сезона к сезону. Омега прикрыл глаза, вспоминая: вот здесь овраг, весной там ручей, сейчас — снежная каша. Вот бурелом, поваленные стволы, мёртвые ещё с позапрошлогодней бури. Вот кладбище на холме, кресты и оградки, а за ним — уже чаща, куда Омега пока не заходил глубоко. Карандаш скользил по бумаге, оставляя тонкие серые линии. Дороги, развилки, приметные места: раздвоенная сосна, камень, похожий на медвежью голову, остов старого колодца. Условные обозначения — свои, понятные только ему. Крестик — опасно. Круг — можно укрыться. Волнистая линия — вода или топкое место. Он не заметил, как пролетел урок. Не слышал, о чём спрашивала учительница и кто отвечал. Только когда звонок разорвал тишину, Омега вздрогнул и поднял голову, моргая, словно выныривая из глубокой воды. Карта лежала перед ним — почти готовая. В углах чуть кривовато, он торопился и смазал пару линий, но в целом вышло неплохо. Даже приятно глазу, если знать, что искать. Он аккуратно сложил тетрадь и убрал в рюкзак, застегнув молнию до конца. Коридор встретил его обычным гамом: хлопали двери, кто-то бежал в столовую, кто-то толкался у подоконника, разглядывая что-то в тетради. Омега шёл медленно, лавируя между спинами и локтями, и шуба его покачивалась, как тяжёлый занавес, скрывая движения. Он почти дошёл до поворота, когда кто-то окликнул его: — Омега! Голос был девчачий, мягкий, чуть запыхавшийся. Он обернулся — и увидел Полину. Она стояла в нескольких шагах, прижимая к груди стопку учебников. Темные вволосы чуть растрепались, и одна прядь выбилась, упав на щёку. Щёки порозовели — то ли от духоты в коридоре, то ли от бега. — Можно тебя на секунду? Омега кивнул, не зная, чего ожидать. Вчерашний разговор — если это можно было назвать разговором — он помнил смутно: несколько слов, торопливых и сухих, брошенных на ходу. Не то чтобы это его обидело — но осадок остался от такой резкости. Полина подошла ближе, и теперь он видел, как она мнётся, переступая с ноги на ногу, как кусает губу и не может решить, с чего начать. — Я хотела... — она запнулась, опустила глаза, потом снова подняла — решительно, почти упрямо. — Извини за вчера. Я была резкой. Ну, грубой даже. Не хотела, честно. Омега моргнул. Извинение было последним, чего он ожидал. Люди вообще редко извинялись перед ним — чаще шарахались или делали вид, что его не существует. — Нормально, — сказал он, и голос прозвучал глуше, чем хотелось. — Я понял, что торопилась. — Да, время поджимало, — Полина кивнула, и что-то в её лице смягчилось, напряжение отпустило. — Но это не повод. Ты новенький, тебе и так тут не просто, наверное, а я ещё со своим... — она махнула рукой, подыскивая слово. — Ну, со своей дурацкой манерой. — У тебя нормальная манера. Она посмотрела на него удивлённо — будто он сказал что-то странное. Потом чуть улыбнулась, краешком губ, и эта улыбка была не вежливая, а настоящая. — Ты странный, — сказала она, и в голосе не было осуждения, скорее — любопытство. — Не в плохом смысле. Просто... странный. Говоришь мало, смотришь много. Как будто всё время что-то считаешь в голове. Омега не знал, что на это ответить. Наверное, она была права. Он и правда много считал: шаги до выхода, секунды до звонка, людей в толпе. Это стало привычкой, второй натурой, он уже не замечал, что делает это. — Я просто тихий, — сказал он наконец. — Это я заметила, — Полина чуть склонила голову набок, разглядывая его, как диковинную птицу. — Рома говорил, ты в лесу живёшь. Ну, почти. Это правда? — У леса. Дом на краю. — И не страшно? — глаза у неё стали круглыми. — Там же... ну, темно. И звери всякие. И вообще. Омега подумал про тишину между соснами, про скрип снега под ногами, про то, как лунный свет ложится на сугробы, превращая их в серебро. — Нет, — сказал он. — В посёлке страшнее. Полина открыла рот, будто хотела спросить что-то ещё, но тут звонок резанул по ушам — громкий, противный, — и она дёрнулась, чуть не выронив учебники. — Ой, всё, побежала! — она уже пятилась к двери кабинета, но всё ещё смотрела на него, и в глазах было что-то такое, чего он не мог разобрать. — Поговорим ещё, ладно? Ты... интересный. И исчезла в дверном проёме, мелькнув светлым хвостом. Омега стоял ещё секунду, глядя на закрывшуюся дверь. Интересный. Его называли разным: странным, пугающим, психом, маньяком, — но интересным? Это было ново. Он развернулся и пошёл в свой класс, и шуба покачивалась вокруг него, как кокон, как броня, как единственный дом, который был всегда с собой.

***

​Место Кати превратилось в изъян на самой ткани реальности. Оно зияло посреди кабинета, точно рваная рана, притягивая взгляд Омеги вопреки его воле. Пустота имела вес — она давила на плечи, мешала дышать, вытравливала из сознания голос учителя. ​Взгляд раз за разом совершал один и тот же маршрут: от исцарапанной ножки стула к безупречно чистой столешнице, а затем — к окну, за которым бесновалась белая мгла. Мел со скрежетом крошился о доску, выводя формулы, не имевшие смысла. Внутри Омеги зрело иное уравнение. Что-то фундаментально «сломалось» в привычном порядке вещей, и этот сбой вызывал почти физический зуд. Порядок требовал восстановления. Катю нужно было вернуть на место — не из жалости, а ради того, чтобы мир снова стал понятным и завершенным. ​На мгновение он позволил себе морок: Катя сидит там, прямая, как натянутая струна, поджав губы в вечном недовольстве. Её перьевая ручка выводит идеальные буквы, а от самой неё веет холодом и высокомерием. От этой фантазии в груди разлилось мимолетное тепло — как от сквозняка в душный полдень. ​Но иллюзия рассыпалась. Стул был пуст. Мороз на стекле рисовал узоры, похожие на трещины в сознании. ​«Как это исправить?» — мысль ударила четко и холодно. Ответ пришел мгновенно, лишенный сомнений: найти её. Выследить, как зверя, пока пульс еще бьется под её кожей. Если он справится, хаос отступит. А вместе с ним придет нечто большее. Награда. ​Омега зажмурился, и во тьме под веками возникло лицо отца. Строгое, вечно разочарованное, оно вдруг смягчилось. В этом воображаемом будущем отец не отводил взгляд, а клал тяжелую руку на плечо сына. «Мой мальчик — почти детектив», — прозвучало в мыслях так отчетливо, что сердце пропустило удар. Настоящая, честная гордость, которую не нужно выпрашивать или заслуживать оценками. ​И Оля... Его маленькая, светлая Оля. Он представил, как входит в дом и выкладывает на стол жестяные банки с печеньем, те самые, с картинками, мимо которых они всегда проходили в магазине. Конфеты в золотистой фольге, мармелад, пахнущий летом. Всё то, что мать называла «блажью», станет реальностью. Ради этого стоило рискнуть. ​Резкий звонок вспорол тишину, заставив Омегу вздрогнуть. Класс пришел в движение, наполнившись гулом и топотом. Рома уже стоял рядом — наглый, уверенный, прячущий за привычной маской скуки нетерпение. ​— Ромка, — Омега шагнул к нему, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Разговор есть. Серьезный. ​Они отошли к самому окну, где вой ветра за стеклом надежно глушил их слова. Рома хмурился, вглядываясь в белую круговерть. ​— Я тут подумал... — Омега тщательно взвешивал каждое слово. — Насчёт Кати. Мы можем её найти. Сами. ​— Найти? — Рома вскинул брови, и в его взгляде мелькнуло что-то среднее между насмешкой и тревогой. — Ты совсем головой поехал, Омега? Там сугробы по пояс. ​— Послушай, — Омега не отступал, — за неё точно назначат награду. Если вытащим её — делим пополам. Всё честно. ​Рома скривился, словно от зубной боли. Награда — это был сильный аргумент, но страх перед неизвестным весил не меньше. — Да хрен с ней, с наградой, — выплюнул он. — Там маньяк в лесу, придурок. Не сказочный леший, а урод, который детей на куски режет. Ты это понимаешь? ​— Понимаю. ​— Понимаешь и всё равно хочешь переться в эту преисподнюю? В метель? ​Омега промолчал, позволяя Роме самому переварить услышанное. Он видел, как за напускной бравадой друга задвигались шестеренки расчета. Рома не был трусом, он был прагматиком. Ему нужно было время, чтобы страх превратился в азарт. ​— Бяша... — наконец тихо произнес Рома, и в его голосе прорезались серьезные нотки. — Он клялся, что слышал крик. Там, у бурелома, где старое кладбище начинается. ​— Значит, у нас есть точка входа. ​— А если мы найдем... ну, не совсем Катю? — Рома не договорил, но в воздухе повисло тяжелое предчувствие. ​— Тогда хотя бы принесем вести. Это лучше, чем гнить от неизвестности. ​Рома долго всматривался в лицо Омеги, словно искал в нем признаки безумия или, наоборот, ту самую сталь, которой не хватало остальным. В этот момент между ними исчезла пропасть «новенького» и «местного». Остались только два человека, решивших бросить вызов ночи. ​— Ладно. Чёрт с тобой, — Рома выдохнул, и это было похоже на капитуляцию. — Но Бяшу не берем. Обуза. ​— Почему? Он же может помочь. ​— Потому что он задохнется от страха раньше, чем мы дойдем до опушки. Ты его байку про чёрный гараж слышал? Считает, что это проклятое место. Мол, кто порог переступит — того лес больше не выпустит. Бред, конечно, но Бяша после тех криков вообще на улицу боится выходить. ​Омега кивнул. Лишние свидетели и паникеры им были ни к чему. ​— Собираемся у тебя, — подытожил Рома. — Твой дом крайний, оттуда до леса рукой подать. Как стемнеет, выдвигаемся. Лишние глаза нам не нужны. ​После уроков Омега не шел — он летел, едва касаясь земли. Ноги сами вели его через школьный двор, мимо окриков вахтера, мимо суеты раздевалки. Морозный воздух обжег легкие, но Омега лишь плотнее запахнул шубу, чувствуя, как внутри разгорается холодное пламя решимости. ​Снег предательски забивался в обувь, метель, хоть и стихла, продолжала играть с поземкой, закручивая белые вихри вокруг его ног. Небо, тяжелое и свинцовое, казалось, вот-вот рухнет на землю, раздавив поселок своей массой. ​Лес вырос перед ним внезапно, точно из-под земли. Еще секунду назад вокруг была пустошь, и вот уже темные лапы елей сомкнулись за спиной, отсекая звуки цивилизации. Здесь время текло иначе. Ветер запутывался в густых кронах, превращаясь в приглушенный стон, а тени ложились на сугробы длинными, костлявыми пальцами. ​Омега знал эту тропу. Каждое дерево было для него вехой в этом безмолвном храме. Сорок семь шагов до раздвоенной березы, чей ствол напоминал конечности утопленника. Еще тридцать два до поваленного великана, преграждавшего путь. ​Он почувствовал её присутствие раньше, чем увидел. ​Алиса стояла на тропе, неподвижная и неестественная в этом царстве льда. В тот самый миг облака разошлись, и единственный луч закатного солнца, острый и холодный, пронзил чащу, высветив её фигуру. Она казалась видением, сотканным из искрящегося снега и лисьего лукавства, — яркое пламя на фоне мертвого леса. Он остановился в нескольких шагах, переводя дыхание. Пар вырывался изо рта, оседая инеем на меху капюшона. Алиса не дышала. Вернее — её дыхания не было видно, хотя мороз стоял такой, что у Омеги уже немели пальцы — Алиса, — сказал он, и голос прозвучал хрипло, сорвано после бега. — Я... Слова застряли в горле. Он вспомнил их последнюю встречу — как отшатнулся от неё, как сказал что-то резкое, грубое, что-то такое, чего не стоило говорить. Не помнил точно, что именно, но помнил ощущение: колючее, стыдное, как заноза под кожей. — Я хотел извиниться. За прошлый раз. Алиса чуть наклонила голову, и волосы скользнули по плечу, как белый водопад. — За грубость, — продолжил Омега, заставляя себя смотреть ей в глаза. — Я не должен был так. Ты не заслужила. Молчание растянулось. Ветер тронул белый мех на её рукавах, заставив его переливаться, как снег под луной. Алиса не двигалась, только смотрела — так долго, что казалось, она ждёт чего-то от него. Не давит, не требует — просто ждёт. И потом… она улыбнулась. Улыбка получилась маленькая, едва заметная, но живая. Непривычная для её лица, обычно спокойного, почти неподвижного, как маска. Но эта крохотная улыбка пробила в Омеге что-то глухое, замёрзшее — и на миг стало странно светло внутри. Она подошла почти бесшумно. Мех её шубки тихо зашелестел, касаясь снега. Руки, скрытые в тёмных кожаных перчатках, легли ему на спину — осторожно, почти невесомо. Омега вздрогнул от холода: не морозного, а другого, глубокого, будто исходящего изнутри неё. Люди редко его обнимали. И никогда — так. Запах от неё был странный: не парфюм, не цветы. Мокрая земля. Хвоя. Тусклый жар печи. И что-то ещё, неуловимое. Он осторожно обнял её в ответ, коснувшись только меха, боясь сломать эту хрупкую тишину. Алиса казалась лёгкой, почти невесомой, как тень, как отпечаток на снегу, который исчезает от одного неосторожного шага. Алиса чуть отстранилась, и руки её скользнули к рюкзаку за его спиной. Омега услышал тихий шорох — что-то опустилось внутрь, что-то небольшое, судя по звуку. — Мой подарок тебе, — сказала она, и голос её был как шелест листьев, как скрип снега, как что-то, что слышишь на границе сна. — Скоро поможет. Омега хотел спросить — что это, зачем, почему «скоро», — но вместо этого сделал то, чего не планировал, чего даже не осознал до конца. Он наклонился и поцеловал её в щёку — осторожно, словно боялся, что любое резкое движение развеет её, как иней на солнце. Кожа под его губами оказалась ледяной. Холод такой чистый, такой хрупкий, что на секунду даже обжёг, будто он коснулся металла на сорокаградусном морозе. И всё же — мягкой. Живой. Странное ощущение — не похоже ни на что, что Омега знал раньше, но тело запомнило его мгновенно, как запоминает запах цветов, которые нюхал в детстве. Он выпрямился и посмотрел на неё. Алиса стояла абсолютно неподвижно, словно кто-то нажал на паузу. Маска лисы — та самая, с тонкими вырезанными узорами и шероховатой, будто бумажной поверхностью — застыла на её лице, но именно поэтому её реакция выглядела ещё сильнее. Сквозь прорези маски были видны её глаза — огромные, янтарные, чуть влажные, как талый лёд под солнцем. Они расширились так, будто мир внезапно стал вдвое ярче и она не успела приготовиться. В этой маске её эмоции читались не хуже, а, наоборот, яснее — потому что всё внимание притягивали глаза. Они дрогнули. На секунду блеснули чем-то, чего Омега раньше у неё не видел: не страхом, не смущением, не простой растерянностью,— а чем-то сложным, глубоким и тихим, как подлёдная вода. Омега не понял. Не уловил момента, не осознал, что сделал. В его голове это было продолжением объятия — естественным, простым. Так Оля иногда целовала его в лоб перед сном. Так делали люди, которые не хотели ничего плохого. — Мне нужно идти, — сказал он, и голос звучал нормально, обычно, как будто ничего не произошло. — Спасибо. За подарок. Он развернулся и побежал. И вот тут случилось странное. Ноги, которые минуту назад налились свинцом от бега по сугробам, вдруг стали лёгкими. Невесомыми. Усталость схлынула, как вода с песка, оставив после себя только чистую, звенящую энергию. Омега бежал, и снег почти не проваливался под ногами, и дыхание не сбивалось, и хотелось — безумно, необъяснимо — бежать дальше, ещё быстрее, ещё дольше, вечно, до самого горизонта. Это было неправильно. Он понимал, что это неправильно. Так не бывает — чтобы после целого дня в школе, после бега по лесу, вдруг стало так легко. Но тело не слушало разум, тело просто двигалось, и это движение было похоже на полёт, на танец, на что-то, чего он никогда раньше не испытывал. Деревья мелькали по сторонам, сливаясь в тёмно-зелёную полосу. Сугробы отскакивали от ног, как мячи. Воздух обжигал лёгкие, но это была приятная боль, живая, настоящая. Дом показался впереди — бревенчатая стена, заснеженная крыша, тёмные окна. Омега выскочил из леса на поляну, сделал последние несколько шагов — и остановился. И в ту же секунду эффект исчез. Просто — раз — и всё. Как будто кто-то щёлкнул выключателем. Ноги снова стали тяжёлыми, дыхание сбилось, усталость навалилась разом, придавив к земле. Омега согнулся, упираясь руками в колени, жадно хватая ртом воздух. Что это было? Он не знал. И, если честно, не был уверен, что хочет знать. Дом встретил его тишиной и теплом. Омега прошёл в свою комнату, сбросил шубу на кровать и некоторое время просто стоял посреди комнаты, глядя на рюкзак. Подарок Алисы лежал там, внутри, но он не стал смотреть — не сейчас, позже, когда будет время. Сейчас нужно было собраться. Он опустился на колени и вытащил из-под кровати аптечку — старую, с облупившейся краской, которая пылилась там, наверное, с самого переезда. Открыл, проверил: бинты, пластыри, йод, какие-то таблетки в блистерах с нечитаемыми названиями. Сойдёт. Фонарик нашёлся в ящике стола — тяжёлый, металлический, из тех, которыми при случае можно и по голове дать. Батарейки — две штуки, в бумажной упаковке. Омега вставил их, щёлкнул кнопкой — луч света упёрся в стену, яркий, плотный. Работает. Кастет лежал в коробке из-под обуви, на дне шкафа, под стопкой старых журналов. Отец сделал его давно, ещё до переезда, и Омега не знал зачем — отец вообще не выглядел человеком, которому нужен кастет. Но штука была качественная: тяжёлая, с удобными выемками под пальцы, с острыми, чуть скруглёнными шипами на костяшках. Омега взял её в руку, примерился — села как влитая. Тихонько стыбзил он её год назад, и отец, кажется, так и не заметил пропажи. И... Омега замер перед шкафом, глядя на то, что лежало в дальнем углу, накрытое старым одеялом. СВД. Снайперская винтовка Драгунова. Длинная, тяжёлая, с деревянным прикладом, отполированным до блеска, и оптическим прицелом, который Омега однажды открутил, рассмотрел и прикрутил обратно, стараясь не оставить следов. Отец никогда не говорил, откуда она взялась. Каждый раз, когда Омега пытался спросить, он менял тему — резко, неуклюже, как человек, который не умеет врать, но очень старается. Вроде бухгалтер. Обычный бухгалтер из обычной конторы. А в шкафу — вот это. Пальцы коснулись холодного металла ствола. Брать или нет? В голове заметались мысли, сталкиваясь друг с другом, как шары на бильярдном столе. Если там маньяк — настоящий, живой, с ножом или чем похуже — кастет не поможет. Фонарик не поможет. Аптечка тем более. А эта штука... она уравнивает шансы. Даёт дистанцию. Даёт время. Но. Он не умел стрелять. Ну, почти не умел — отец как-то раз показал, как заряжать и как целиться, но это было давно, и Омега не был уверен, что вспомнит в нужный момент. А если промахнётся? А если попадёт не туда? А если вообще всё пойдёт не так, и винтовка окажется в чужих руках? А если Катя умрёт, пока он тут раздумывает? Эта мысль решила всё. Омега вытащил СВД из шкафа, проверил — не заряжена, патроны в отдельной коробке, — и пристроил сбоку от рюкзака, закрепив ремнями так, чтобы не болталась. Сверху накинул кусок тёмной ткани — старую наволочку, которую никто не хватится. Издалека похоже на... ну, на что-то длинное и завёрнутое. На удочку, может быть. Или на лыжную палку. Если не приглядываться. В дверь постучали. Омега замер, прислушиваясь. Три коротких удара, пауза, ещё два. Условный сигнал, который они придумали с Ромой на перемене — глупый, детский, но работающий. Открыв дверь, Омега отступил в сторону, впуская Рому внутрь. Тот ввалился в прихожую, отряхивая снег с куртки, и лицо у него было напряжённое, скулы заострились, между бровей залегла глубокая складка. Он оглядел коридор, заглянул в кухню, прислушался к тишине дома. — А где родные? — Снова уехали, — Омега закрыл дверь, отсекая холод. — Так что не волнуйся. Никто не спросит, куда и зачем. Рома кивнул, но напряжение не ушло — осталось в плечах, в сжатых кулаках, в том, как он переминался с ноги на ногу, не в силах стоять спокойно. Омега понимал это чувство. Сам ощущал его — зудящее, колючее, как статическое электричество под кожей. — Погреешься? — Некогда греться, — Рома мотнул головой. — Пошли уже. Пока совсем не стемнело. Омега махнул рукой в сторону двери и подхватил рюкзак с пола. Тяжёлый, оттянул плечо, но это была правильная тяжесть — тяжесть подготовки, тяжесть того, что может спасти жизнь.

***

Лес принял их неохотно. Снег начался почти сразу — не метель ещё, но уже не просто снегопад. Крупные хлопья летели наискось, залепляя глаза, набиваясь под капюшон, оседая на плечах белыми эполетами. Ветер дул в лицо, упрямый, злой, и каждый шаг давался с усилием, как будто они шли не по лесу, а по дну замёрзшей реки, против течения. — Бурелом где, говоришь? — голос Ромы звучал глухо, приглушённый шарфом, который тот натянул до самых глаз. — За кладбищем. Если от главной тропы свернуть налево, потом вдоль оврага... — Нихера не вижу, какой овраг, — Рома споткнулся о корень, выругался сквозь зубы. — Темно, как в жопе у негра. Омега не ответил. Он шёл впереди, прокладывая путь, и периферийное зрение работало на полную, ловя каждое движение в сумраке между деревьями. Пока — ничего. Только снег, только ветер, только скрип стволов под порывами. Они шли уже минут двадцать, когда Рома снова заговорил: — Слушай, — голос его звучал иначе, тише, без обычной бравады. — А если мы её не найдём? — Найдём. — Ага, конечно. В этой срани, — он обвёл рукой лес, белую муть вокруг. — Тут роту солдат можно спрятать, хер найдёшь. А мы двое, с фонариком. — У тебя есть идея лучше? Рома промолчал. Это было ответом само по себе. Они пересекли кладбище — Омега старался не смотреть на кресты, торчащие из сугробов, на имена, занесённые снегом, на свежие венки у некоторых оград. Мёртвые его не пугали. Живые — те, что делали мёртвых мёртвыми — пугали гораздо больше. — Холодно, бля, — Рома засунул руки глубже в карманы. — Пальцы уже не чувствую. — Потерпи. Немного осталось. — Ты откуда знаешь? Омега не знал. Просто говорил то, что нужно было услышать. Бурелом начался внезапно — поваленные стволы выросли из снега, как кости гигантского животного, переплетённые, перекрученные, заваленные ветками и хвоей. Здесь было ещё темнее, кроны мёртвых деревьев переплетались над головой, образуя подобие крыши, и снег почти не проникал внутрь. — Бяша говорил, где-то тут слышал, — Омега остановился, прислушиваясь. — Крик. — И чё? Думаешь, она тут лежит и ждёт, пока мы её найдём? — Не знаю. Но начать надо откуда-то. Они двинулись дальше, медленнее теперь, осторожнее. Рома то и дело оглядывался, и Омега видел, как напряжены его плечи, как дёргается уголок рта. Страх. Настоящий, не показной. Рома боялся — и всё равно шёл. Это было... уважительно. — Хуйня это всё, — пробормотал Рома себе под нос, но достаточно громко, чтобы Омега услышал. — Хуй мы её найдём. Хуй мы вообще что-то найдём. Зря попёрлись. Омега не спорил. Может, Рома был прав. Может, они просто двое дураков, которые решили поиграть в героев, а на деле — сдохнут тут от холода, и никто их не найдёт до весны. И тут ветер стих. Это произошло так резко, что Омега споткнулся на ровном месте. Только что воздух выл, швырял снег в лицо, гнул ветки — и вдруг замер. Полная, оглушительная тишина. Снежинки повисли в воздухе, кружась медленно, лениво, как в стеклянном шаре. Метель прекратилась, будто кто-то выключил её рубильником. — Чё за... — Рома застыл рядом, озираясь. Омега не ответил. Он смотрел вперёд. Там, в просвете между деревьями, метрах в пятидесяти, стояло что-то тёмное. Прямоугольное. Неправильное среди органических линий леса. Гараж. Чёрный, как провал в ткани мира. Стены из какого-то тёмного металла, покрытого ржавчиной и инеем. Ворота — тяжёлые, железные, чуть приоткрытые. Перед ним горел свет — откуда, непонятно, может, фонарь, может, что-то внутри, — и этот свет выхватывал из темноты силуэт. Человеческий силуэт. Стоял неподвижно, лицом к гаражу. Или спиной к ним — не разобрать на таком расстоянии. Омега среагировал раньше, чем успел подумать. Ноги подогнулись сами, и он опустился на снег, распластался, вжимаясь в землю, стараясь стать как можно меньше, незаметнее. — Ты чё... — начал Рома, но осёкся и повторил движение, плюхнувшись рядом. — Чё там? Омега не ответил. Он уже расстёгивал ремни рюкзака, уже стягивал ткань с того, что было примотано сбоку. Пальцы двигались быстро, уверенно, как будто делали это тысячу раз. — Это чё, бля... — голос Ромы сорвался на шёпот. — Это ты откуда... СВД легла в руки тяжестью. Омега передёрнул затвор — тихо, плавно, как учил отец в тот единственный раз, — и приложил приклад к плечу. Оптический прицел поймал силуэт, увеличил, приблизил. Человек. Мужчина, кажется. Тёмная одежда, капюшон натянут на голову. Стоит неподвижно, смотрит на ворота. — Ты стрелять собрался?! — Рома шептал так громко, что это почти было криком. — С дубу рухнул совсем?! — Тихо. Омега прицелился. Перекрестье легло на спину фигуры — между лопаток, туда, где сердце. Секунда. Две. Три. Свет перед гаражом подрагивал, бросая на снег кривые тени. Силуэт не двигался. Омега чувствовал собственное сердцебиение — медленное, ровное, странно спокойное. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Он ждал. Сам не знал, чего — знака, движения, чего-то, что подтвердит: это тот, кого они ищут. Тот, кто забрал Катю. Тот, кто убил Семёна. Сорок секунд. Пятьдесят. Минута. Палец выбрал слабину спускового крючка. Выстрел. Грохот разорвал тишину, ударил по ушам, откатился эхом от деревьев. Отдача толкнула в плечо — сильнее, чем он ожидал. В прицеле — вспышка, снег, взметнувшийся фонтаном рядом с силуэтом. Мимо. Чуть левее и ниже, чем нужно. Фигура дёрнулась — резко, рвано — и бросилась прочь, в темноту за гаражом, в лес, в ночь. Мелькнула и исчезла, как будто её и не было. — Бля! — Рома вскочил на ноги. — Бля, ёб твою мать! Ты ж промазал! — Знаю, — Омега опустил винтовку. Руки не дрожали. Странно — должны были. — Он ушёл! Он, сука, ушёл! — Значит, не вернётся. Рома открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом выдохнул — длинно, со свистом, выпуская напряжение. — Ты ебанутый. Я и раньше знал, что ты ебанутый, но чтоб настолько... Омега молча вернул СВД на место, примотал ремнями, накрыл тканью. Поднялся, отряхнул снег с шубы. — Пошли. Гараж вблизи выглядел ещё хуже, чем издалека. Стены были покрыты чем-то — то ли краской, то ли копотью, то ли чем-то третьим, о чём Омега предпочитал не думать. Ржавчина проступала рыжими пятнами, как болячки на коже. От ворот тянуло холодом — не зимним, а каким-то другим, сырым, подвальным. Рома стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел на ворота так, будто они могли укусить. — Заходим? Омега кивнул. Он взялся за край ворот и потянул. Металл взвизгнул, проскрежетал по промёрзшей земле — звук был такой, что свело зубы, как будто кто-то провёл ногтем по стеклу, только громче, резче, хуже. Омега дёрнул сильнее, и створка подалась, открывая чёрный провал. Внутри было темно. Не просто темно — там была такая темнота, которая казалась физической, осязаемой, которую можно было потрогать рукой. Омега вытащил фонарик, щёлкнул кнопкой. Луч света вырвался вперёд, упёрся в бетонный пол, скользнул по стенам — обычным, серым, с полками, на которых громоздился какой-то хлам. Он шагнул внутрь, шаря лучом по углам, ища выключатель. Нашёл — у самого входа, старый, пластиковый, с пожелтевшей клавишей. Щёлкнул. Под потолком вспыхнула лампочка — тусклая, голая, болтающаяся на проводе. Света хватило, чтобы осветить всё помещение. Гараж как гараж. Бетонные стены, бетонный пол, потолок с разводами влаги. В углу — верстак с инструментами, какие-то ящики, канистры. В центре — машина. Старая, раздолбанная, модель которую Омега не узнал, накрытая брезентовым полотном, из-под которого торчал только край бампера, если это он и есть. Рома прошёлся по гаражу, пнул ногой одну из канистр — пустая, загремела, откатилась в угол. Открыл ящик на верстаке, порылся внутри, захлопнул. — Хуйня, — сказал он. — Пусто. Нихера полезного. Омега молчал, осматривая стены. Что-то было не так. Что-то царапало на границе восприятия, как заноза, как неправильная нота в мелодии. — Ладно, — Рома направился к выходу. — Потопали отсюда, холодно, как в... Он остановился на полуслове. Повернулся к машине. — Слушай, — голос его изменился, стал другим, деловым. — Раз уж Катьку мы не нашли... Может, хоть магнитолу скрутим? Машина всё равно ничья, похоже. Омега хотел возразить — не затем пришли, не время, — но тут из-под полотна раздался звук. Тихий. Приглушённый. Что-то вроде... стона? Или скрипа? Или... Они замерли оба. Уставились на машину. На брезент, который... шевельнулся? — Ты видел? — шёпотом спросил Рома. Омега кивнул. Звук повторился — слабый, еле слышный, но теперь сомнений не было. Под полотном что-то было. Кто-то. Рома вытащил из кармана нож — бабочку, из тех, которыми любят хвастаться пацаны во дворах. Крутанул его привычным движением, раскрывая, и лезвие блеснуло в тусклом свете лампы. — Отойди. Он подошёл к машине. Помедлил секунду — Омега видел, как дрожит его рука, как пульсирует жилка на шее — и полоснул ножом по брезенту. Ткань разошлась с тихим треском, обнажая то, что было под ней. Рома отшатнулся. Омега подошёл ближе и посмотрел. И мир замер перед глазами... Там была Катя. И это была не машина. Омега смотрел и не мог отвести взгляд, хотя всё внутри кричало — отвернись, уйди, не смотри, — но глаза отказывались слушаться, впитывая каждую деталь, впечатывая её в память, как клеймо. Промышленная мясорубка. Старая, советская ещё, наверное, — из тех, что стояли на мясокомбинатах, перемалывая тонны мяса в сутки. Огромная, в полтора человеческих роста, с широким жерлом приёмного бункера, с решёткой на дне, за которой угадывались шнеки — спиральные лезвия, ждущие своей работы. Металл потемнел от времени, покрылся пятнами — ржавчина? кровь? и то, и другое? — и вся конструкция выглядела как что-то из кошмара, как декорация к фильму ужасов, который никто не захотел бы смотреть. Катя сидела внутри бункера, скрюченная, неестественно согнутая, втиснутая в пространство, которое не было рассчитано на человека. Руки заведены за спину и примотаны к какой-то трубе толстой верёвкой — не бельевой, а настоящей, пеньковой, такой, какой вяжут корабельные узлы. Ноги тоже связаны, колени прижаты к груди, и верёвка уходила куда-то вниз, к механизму, теряясь в темноте между шнеками. Рот заклеен скотчем — серебристым, блестящим, натянутым так туго, что щёки под ним побелели. Её всегда аккуратные волосы, обычно собранные в идеальный хвост, теперь свисали грязными сосульками, спутанные, слипшиеся от чего-то тёмного. Школьная форма — та самая, в которой она была в последний день, — порвана на плече, юбка задрана, колготки изодраны в клочья, и сквозь дыры видны ссадины, синяки, запёкшаяся кровь. На шее — багровые полосы, следы пальцев, кто-то душил её, но не до конца, оставил жить — для этого. Но хуже всего были глаза. Огромные, распахнутые так широко, что белки виднелись со всех сторон. Покрасневшие от слёз, от недосыпа, от ужаса. Она смотрела на них — на Рому, на Омегу — и в этом взгляде было столько всего, что язык отказывался подбирать слова. Надежда? Страх? Мольба? Неверие в то, что кто-то пришёл? Всё сразу, намешанное в один коктейль, от которого хотелось выть. — Катька... — голос Ромы сорвался, хрипнул. — Катька, бля, мы тут, держись... Он уже лез в бункер, цепляясь за края, подтягиваясь на руках. Нож зажат в зубах, как у какого-нибудь пирата из детских книжек, и это было бы смешно в любой другой ситуации — но не здесь, не сейчас. Рома перевалился через край, плюхнулся внутрь, едва не придавив Катю, выругался сквозь нож, вытащил его изо рта и принялся пилить верёвку на её запястьях. Катя замычала что-то сквозь скотч — то ли «спасибо», то ли «быстрее», то ли просто звук, лишённый смысла, просто голос, рвущийся наружу после стольких часов молчания. — Сейчас, сейчас, потерпи, — Рома возился с узлами, лезвие скользило по пеньке, волокна поддавались медленно, слишком медленно. — Какой мудак так вяжет, бля, морские узлы какие-то... Омега стоял рядом, держа фонарик, освещая бункер изнутри. Он видел всё: и дрожь в руках Ромы, и слёзы, катящиеся по щекам Кати, оставляющие светлые дорожки на грязной коже, и верёвку, уходящую вниз, к шнекам, к лезвиям, которые пока молчали, но... Колено Ромы дёрнулось. Он менял позу, пытаясь подобраться к узлу поудобнее, и случайно — господи, пусть это будет случайно — задел что-то сбоку. Рычаг. Металлический, с красной рукояткой, торчащий из панели управления. Звук. Омега не сразу понял, что это. Низкий, утробный гул, идущий откуда-то из глубины машины. Потом — скрежет. Металл о металл, лезвия, начинающие вращаться. Медленно. Очень медленно. Но — начинающие. Катя закричала. Сквозь скотч, сквозь стиснутые губы — закричала так, что звук прорвался наружу, превратился в мычание, в вой, в что-то нечеловеческое. Глаза её стали ещё больше, ещё безумнее, и она рванулась, дёрнулась всем телом, пытаясь вырваться, но верёвка держала крепко, и каждое движение только затягивало узлы туже. — Бля! — Рома схватил её под мышки, потянул вверх. — Бля, бля, бля! Омега! Помогай! Омега бросился к бункеру, вцепился в край, перегнулся внутрь. Руки нашли Катю — холодную, дрожащую, мокрую от пота и слёз — и потянули. Вместе с Ромой, на счёт, рывком. Она не сдвинулась. Верёвка на ногах натянулась, как струна, уходя вниз, в темноту, туда, где вращались шнеки. Конец был привязан где-то там, внутри механизма, и чем сильнее они тянули — тем туже становились узлы. — Не идёт! — Рома орал уже в полный голос, срывая связки. — Она привязана к этой хуйне! К самой хуйне! Скрежет становился громче. Лезвия набирали обороты — всё ещё медленно, но быстрее, чем минуту назад. Омега видел, как они вращаются там, внизу, как блестит металл в тусклом свете, как верёвка подрагивает, подтягиваемая к жерлу. Катя билась в их руках, как рыба на берегу. Слёзы лились по её щекам, стекали на шею, на разодранную блузку. Она пыталась что-то сказать — сквозь скотч, сквозь рыдания — но выходило только мычание, только всхлипы, только тот звук, который издаёт человек, когда понимает, что сейчас умрёт. — Тяни! — орал Рома. — Омега, тяни сильнее! Они тянули. Изо всех сил, до хруста в суставах, до темноты в глазах. Бесполезно. Верёвка не поддавалась. Машина гудела всё громче, и шнеки вращались всё быстрее, и времени оставалось всё меньше. Омега отпустил Катю. — Ты чё делаешь?! — Рома уставился на него дикими глазами. — Держи её! Но Омега уже не слушал. Мозг работал на какой-то другой частоте, холодной, расчётливой, отстранённой от ужаса, от криков, от слёз. Отец. Отец рассказывал. Такие машины — они часто ломались. Внутри — шестерни, редукторы, передающие крутящий момент от мотора к шнекам. Если ударить в боковой отсек, туда, где редуктор, если ударить достаточно сильно — шестерни заклинит. Механизм остановится. Кувалда. Он видел её — там, у верстака, прислонённую к стене. Тяжёлая, с деревянной рукоятью, с железной головкой, покрытой ржавчиной. Три шага. Руки сомкнулись на рукояти. Тяжесть легла в ладони — правильная, нужная. Омега развернулся к машине. Нашёл глазами боковую панель — там, где гул был громче всего, где металл вибрировал от работающего механизма. Замах. Удар. Грохот разнёсся по гаражу, железо зазвенело, завибрировало. Машина вздрогнула, но не остановилась. Ещё замах. Ещё удар. Вмятина на панели. Гул изменился — стал выше, натужнее, как будто что-то внутри сопротивлялось. Третий удар. Скрежет. Другой, не такой, как раньше — резкий, рваный, как будто зубы не попадали в зубы. — Омега! — голос Ромы откуда-то сверху. — Хорош! Встала! Встала эта сука! Но Омега не слышал. Он бил. Снова и снова, раз за разом, и с каждым ударом вмятина становилась глубже, и руки гудели от отдачи, и в голове было пусто, бело, только ритм — замах, удар, замах, удар — как сердцебиение, как дыхание, как единственное, что имело смысл. — Омега! Замах. Удар. Металл прогнулся внутрь, панель треснула по шву, обнажая внутренности — шестерни, застывшие намертво, заклинившие друг друга. — Омега, прекрати уже херачить по ней! — Рома орал прямо над ухом, и руки его вцепились в плечо, разворачивая, останавливая. — Она встала! Всё, хорош! Встала! Омега замер. Кувалда повисла в воздухе, занесённая для следующего удара. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на машину — на вмятину, на трещину, на неподвижные шестерни внутри. Руки дрожали. Всё тело дрожало. Тишина. Машина молчала. Мотор заглох, шнеки остановились, и единственным звуком было дыхание — его, Ромы, Кати, всхлипывающей где-то наверху, в бункере. — Ты как? — Рома смотрел на него странно, с чем-то похожим на страх. — Эй, ты меня слышишь? Омега опустил кувалду. Медленно, осторожно, как будто она могла взорваться. Капюшон слетел. Омега не заметил когда — может, при замахе, может, от рывка, когда Рома схватил его за плечо. Просто в какой-то момент холодный воздух гаража коснулся лица, и он понял, что впервые за всё время — за все эти недели в посёлке, за все уроки, перемены, встречи — он стоит перед кем-то без своего щита, без капюшона, без тени, скрывающей черты. Рома смотрел на него. Взгляд его изменился — что-то мелькнуло в глазах, какое-то узнавание, какое-то понимание того, что раньше скрывалось под тканью. Белые волосы — не седые, а именно белые, как свежий снег, как молоко, как лунный свет на сугробах — взъерошенные, торчащие в разные стороны, прилипшие к вспотевшему лбу. Лицо вытянутое, узкое, с тонкими чертами, которые казались почти нарисованными, почти ненастоящими на этой бледной, почти прозрачной коже. Глаза — серо-голубые, холодные, как зимнее небо перед метелью, — сейчас были совсем другими. Растерянными. Напуганными. Мокрыми. Омега плакал. Слёзы катились по щекам, по этому вытянутому лицу с тёмными кругами под глазами, оставляя блестящие дорожки. Брови, обычно прямые и чуть сдвинутые, сейчас изломались, поднялись, и всё лицо — это лицо, которое создавало впечатление холодного, отстранённого, почти нечеловеческого — сейчас было лицом шестнадцатилетнего мальчишки, который только что чуть не увидел, как человека перемалывает в фарш. Он отшатнулся. Ноги подогнулись сами, и Омега рухнул на бетонный пол, больно ударившись копчиком, но не почувствовав боли — всё тело онемело, как будто принадлежало кому-то другому. Он отполз к стене, вжался в неё спиной, и рука сама поднялась, махнув Роме — иди, занимайся ею, я не могу, не сейчас, не надо на меня смотреть. Рома понял. Кивнул коротко и полез обратно в бункер, к Кате, к верёвкам, к тому, что нужно было сделать. А Омега сидел на полу и смотрел в пустоту. В голове было пусто. Нет, не пусто — там было слишком много, слишком громко, слишком ярко. Образы накатывали волнами, один за другим, и он не мог их остановить. Шнеки. Вращающиеся шнеки. Верёвка, уходящая вниз. Катя, привязанная к механизму. Ещё секунда, ещё две, ещё чуть-чуть — и лезвия добрались бы до неё. До её ног. До её тела. Фарш. Человеческий фарш. Мясо, кости, кровь — всё перемешанное, перемолотое, выдавленное через решётку на дне. Светлые волосы, те самые, которые она всегда убирала в аккуратную косу, — красные, мокрые, намотанные на лезвия. Обрывки школьной формы, черного сарафана, белой юбки — и под ними уже ничего человеческого, только масса, только... Омега вскочил. Крик вырвался из горла сам — не слово, не имя, просто звук, рваный, животный, полный всего того, что не помещалось внутри. Рука метнулась в сторону, и полка, стоявшая у стены — металлическая, с какими-то банками и коробками — полетела на пол с грохотом, разбрасывая содержимое по бетону. Что-то звякнуло, что-то покатилось, но Омега уже не видел, уже не слышал, уже бежал — прочь, наружу, подальше от этой машины, от этого запаха, от этого места. Холодный воздух ударил в лицо. Снег под ногами. Темнота леса вокруг. Омега успел завернуть за угол гаража, прежде чем его вывернуло. Всё, что он ел в столовой — котлета, пюре, компот — вышло наружу одним рывком, обжигая горло, оставляя во рту горький, кислый вкус. Он согнулся пополам, упираясь рукой в стену, и тело содрогалось снова и снова, выталкивая из себя не только еду, но и страх, и ужас, и всё то, что он пытался держать внутри, пока бил кувалдой по машине. Когда желудок опустел, он ещё долго стоял так — согнувшись, дыша тяжело, рвано, глотая морозный воздух как воду. В глазах темнело, в ушах шумело, и мир покачивался, как палуба корабля в шторм. Дыши. Просто дыши. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Рука нырнула в карман, нашла ткань — старый платок, который он таскал с собой на всякий случай. Вытер рот, вытер нос, скомкал ткань и швырнул в снег. Не хотел больше её видеть. Не хотел ничего, что напоминало бы об этой ночи. Несколько секунд он просто стоял, глядя в темноту леса. Деревья молчали. Снег падал медленно, лениво, как будто ничего не произошло. Как будто мир не изменился навсегда. Потом Омега натянул капюшон обратно на голову — глубоко, до самых бровей, пряча лицо в тень — и вернулся в гараж.

***

Катя сидела на полу, прислонившись к стене, и Рома стоял рядом, не зная, куда деть руки. Верёвки валялись рядом — разрезанные, перепиленные в нескольких местах. Скотч с её губ исчез, оставив красные полосы на коже. Омега подошёл, опустился на колени рядом с ней. Руки всё ещё дрожали, но он заставил их работать — расстегнул рюкзак, вытащил аптечку, открыл. — Сейчас, — голос был хриплым, чужим. — Сейчас обработаю. Катя не ответила. Смотрела на него — огромными глазами, в которых всё ещё плескался ужас, — и молчала. Может, не могла говорить. Может, не хотела. Может, просто не верила, что всё кончилось. Омега достал перекись водорода, бинты, пластыри. Руки двигались сами, по памяти — он делал это раньше, много раз, обрабатывая собственные раны, что иногда прятались под бинтами на его теле. — Руку дай. Катя протянула руку — медленно, неуверенно. Запястье было стёрто в кровь, верёвка содрала кожу почти до мяса. Омега смочил ватку перекисью, и Катя зашипела сквозь зубы, когда жидкость коснулась раны, вспенилась, зашипела сама. — Терпи. Надо. Он работал молча, методично. Обработал оба запястья, забинтовал — не туго, но плотно, чтобы не слетело. Потом — щиколотки, там было не так плохо, но всё равно — ссадины, синяки, содранная кожа. На шее — следы пальцев, багровые, уже начинающие наливаться фиолетовым; туда он только осторожно приложил смоченную ткань, не давя, едва касаясь. Рома стоял в стороне, смотрел на них несколько секунд, потом буркнул что-то и вышел наружу. Через минуту потянуло табачным дымом — курил, стоя у входа, глядя в темноту леса. Ему тоже было плохо. Просто он справлялся по-другому. Омега закончил с ранами и посмотрел на Катю. Она всё ещё дрожала — мелко, часто, как осиновый лист на ветру. Губы посинели, и он понял: холодно. Ей холодно. Она сидит в рваной школьной форме, в изодранных колготках, на бетонном полу гаража, а снаружи — зима, мороз, ночь. Он не думал. Просто сделал. Расстегнул шубу — свою, длинную, до самых щиколоток, с мехом по краям, — снял с плеч и накинул на Катю. Она утонула в ней, исчезла в складках тёмной ткани, и только лицо осталось снаружи — бледное, заплаканное, с этими огромными глазами, которые смотрели на него так, будто видели впервые. — Спасибо, — голос её был хриплым, сорванным, почти шёпотом. — Спасибо, я... Она не договорила. Губы задрожали, и слёзы — те, что она, наверное, держала всё это время — хлынули снова, уже не сдерживаемые ничем. — Прости, — она всхлипывала, захлёбываясь словами. — Прости меня, я... я такое про тебя говорила... думала... я думала, что ты... что ты ненормальный, что ты опасный, а ты... вы пришли, вы... Она рванулась вперёд и обняла его. Руки её — забинтованные, слабые — обхватили его за шею, и она прижалась к нему всем телом, содрогаясь от рыданий. Омега замер на секунду — непривычно, странно, слишком близко — а потом обнял в ответ. Осторожно, как обнимал Алису в лесу, боясь сломать. — Всё хорошо, — сказал он, и голос звучал ровнее, чем он ожидал. — Уже всё. Ты в безопасности. Катя плакала ему в плечо, и слёзы её впитывались в ткань футболки, и она что-то говорила — сбивчиво, путано, про то, как ей было страшно, про то, как она думала, что умрёт, про то, что она больше никогда, никогда не скажет про него ничего плохого, — а Омега молчал и думал. Что делать дальше? В голове крутились варианты, как шестерни — те самые, которые он только что заклинил кувалдой. Вариант первый: участок. Отвезти её в полицию, сдать на руки взрослым, пусть разбираются. Плюсы очевидны: её заберут, вызовут скорую, в больнице помогут нормально, не так, как он — с походной аптечкой и трясущимися руками. Мать её найдут, обрадуют, обнимут. Всё как положено. Минусы... минусы тоже очевидны. Вопросы. Много вопросов. Откуда вы узнали? Как нашли? Что это за гараж? А это что — следы от пули на снегу? А это что у тебя в рюкзаке, мальчик, такое длинное, завёрнутое в тряпку? Родители узнают. Отец узнает. Отец узнает про СВД, которую Омега стырил из шкафа и из которой стрелял — пусть и мимо, пусть и в темноту, но стрелял. Пиздюлины будут эпическими. Если вообще не посадят — за незаконное хранение, за стрельбу, за всё сразу. Вариант второй: домой. К себе. Там тепло, там безопасно, там можно отмыть её, переодеть, накормить, дать отдохнуть. Плюсы: никаких минусов из первого варианта. Никто не узнает про винтовку, никто не будет задавать вопросов. Можно утром отвести её в участок, сказать, что нашли у дороги, что она сама пришла, что угодно. Минусы... Омега поморщился. Звучит неправильно. Звучит как что-то, что делают маньяки из фильмов — заманивают жертву домой, а потом... Катя может не согласиться. Она его боялась — раньше боялась, сейчас вроде перестала, но кто знает, что у неё в голове. И потом — как объяснить? Тихонов, если узнает... пропавшая девочка, о которой весь посёлок говорит, находится дома у странного новенького, которого и так все считают психом. Отличный расклад. Просто замечательный. Катя всё ещё обнимала его, всё ещё плакала, но тише уже, слабее, как будто слёзы заканчивались. — Катя, — он осторожно отстранился, посмотрел ей в глаза. — Нужно решить. Куда тебя отвести. В участок или... Он запнулся, не зная, как сформулировать второй вариант, чтобы не прозвучало как приглашение в логово маньяка. Рома появился в дверях, выбросив окурок в снег. — Чё решаем? Омега посмотрел на Катю, потом на Рому, потом — в темноту за воротами гаража, где выла метель, швыряя снег горизонтально, как будто кто-то опрокинул небо набок. — Ко мне, — сказал он, и голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — До участка не дойдём. Рома нахмурился, открыл рот — возразить, наверное, сказать что-то про то, что так не делают, что нужно по правилам, что взрослые разберутся, — но Омега не дал ему заговорить. — Посмотри на неё. Рома посмотрел. Катя сидела, закутанная в шубу, и даже под всеми этими слоями ткани было видно, как она дрожит. Губы синие. Пальцы, торчащие из рукавов, — белые, с фиолетовым отливом на кончиках. Она провела в этом гараже — сколько? Сутки? Больше? Без еды, без воды, в холоде, в ужасе. — До участка три километра, — продолжил Омега. — Против ветра. В метель. Она не дойдёт. Мы не дойдём. Замёрзнем на полпути, и найдут нас весной, когда снег сойдёт. — А к тебе? — Рома всё ещё хмурился, но в голосе уже не было прежнего упрямства. — Полтора. И ветер в спину будет, большую часть пути. Рома помолчал, переваривая. Потом кивнул — коротко, резко, как отрубил. — Ладно. Хер с тобой. Но я с вами. — Нет. — Чего — нет? — Тебе в другую сторону, — Омега покачал головой. — Твой дом на востоке, мой — на западе. Будешь нас провожать — потом сам не дойдёшь. Ветер переменится, и ты встанешь посреди леса, как столб, не зная, куда идти. — Да я... — Рома, — Омега посмотрел ему в глаза, и что-то в этом взгляде заставило того замолчать. — Хватит. Ты и так сделал достаточно. Иди домой. Отогрейся. Завтра разберёмся. Рома стоял, сжав кулаки, и на лице его боролись злость и понимание. Злость проигрывала — медленно, неохотно, но проигрывала. — Если с ней что-то случится... — начал он. — Не случится. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Это было враньё, конечно. Омега не знал ничего. Не знал, дойдут ли они. Не знал, что будет, когда дойдут. Не знал, вернётся ли маньяк, не знал, найдут ли их, не знал вообще ничего, кроме одного: стоять здесь и спорить — значит терять время, которого и так почти не осталось. Рома выдохнул, длинно и тяжело. Потом шагнул вперёд и протянул руку — не для рукопожатия, а иначе, ладонью вверх. Омега понял, ответил тем же. Их ладони встретились, пальцы сплелись на секунду, и Рома хлопнул его по плечу свободной рукой — сильно, по-братски. — Удачи, — сказал он. — И это... береги её. — Буду. Рома кивнул, развернулся и шагнул в метель. Тёмная фигура мелькнула в снежной круговерти — раз, другой — и исчезла, растворилась в белой мгле, как будто её никогда не было. Омега повернулся к Кате. — Идти сможешь? Она кивнула — слабо, неуверенно, но кивнула. — Тогда пошли. Он помог ей подняться, подхватил рюкзак, закинул на плечо. Катя вцепилась в его руку, как утопающий в спасательный круг, и они вышли из гаража, в ночь, в холод, в воющую темноту.

***

Первые сто метров Омега ещё держался. Он знал направление — примерно, по памяти, по тому внутреннему компасу, который развился за недели блужданий по лесу. Ветер дул в спину, как он и говорил, и это помогало — толкало вперёд, не давало остановиться. Снег скрипел под ногами, Катя шла рядом, держась за него, и всё было почти нормально. А потом он понял. Дорогу замело. Не просто припорошило — замело полностью, начисто, как будто её никогда и не было. Там, где ещё несколько часов назад была тропа, утоптанная, заметная, сейчас лежал ровный слой снега, неотличимый от того, что был вокруг. Деревья стояли одинаковые — тёмные стволы, белые шапки, никаких примет, никаких ориентиров. Омега остановился, вытащил фонарик, щёлкнул кнопкой. Ничего. Щёлкнул ещё раз, ещё. Встряхнул, ударил ладонью по корпусу. Тусклый свет мигнул — раз, другой — и погас окончательно. Батарейки сели. Те самые, которые он вставил дома, которые должны были работать ещё часы, — сдохли, высосанные морозом. Темнота навалилась со всех сторон, густая, осязаемая, живая. Карта. У него же есть карта. Омега рванул молнию рюкзака, нашарил тетрадь, вытащил. Открыл на нужной странице, поднёс к глазам, пытаясь разглядеть хоть что-то в слабом свете луны, пробивающемся сквозь тучи. Линии расплылись. Снег, тот самый, что набился в рюкзак, растаял от тепла, и вода сделала своё дело — карандашные штрихи превратились в серые пятна, дороги слились с лесом, ориентиры исчезли. Бесполезно. Омега стоял посреди леса, в метели, с бесполезным фонариком и испорченной картой, и Катя рядом, слабая, замерзающая, не понимающая, что происходит. — Омега? — голос её был тихим, хриплым. — Что такое? Почему стоим? Он не ответил. Не мог. Слова застряли в горле, и вместо них было только это — накатывающее, удушающее чувство беспомощности. Ноги стали ватными, тяжёлыми, как будто кто-то залил в них свинец. Руки опустились сами, роняя тетрадь в снег. Всё. Конец. Они не дойдут. Заблудятся, замёрзнут, и утром их найдут — два ледяных тела, обнявшихся под сугробом. Красивая смерть. Романтичная почти. И тут он вспомнил. Подарок. Алиса, в лесу, днём — целую вечность назад, в другой жизни. Её руки, скользнувшие к рюкзаку. Её голос: «Мой подарок тебе. Скоро поможет». Скоро. Омега упал на колени, рванул рюкзак к себе, начал рыться внутри. Аптечка, бинты, какая-то ерунда — всё полетело в снег, пока пальцы не наткнулись на что-то маленькое, твёрдое, холодное. Он вытащил это на свет. Компас. Старый, латунный, с потемневшим от времени корпусом и стеклом, покрытым сеточкой мелких царапин. Стрелка под стеклом качнулась — раз, другой — и замерла, указывая направление. Север. Дом — на западе. Значит, нужно идти так, чтобы стрелка смотрела вправо. Просто. Элементарно. Он знал это с детства, читал в книжках, видел в фильмах — но только сейчас, держа в руках этот маленький кусочек металла и стекла, понял, что это значит. Спасение. — Пошли, — голос вернулся, и с ним вернулось всё остальное: силы, уверенность, способность двигаться. — Я знаю, куда идти. Катя смотрела на него — огромными глазами, в которых плескались страх и надежда пополам. — Ты уверен? — Да. Он поднялся, подобрал разбросанные вещи, запихнул обратно в рюкзак. Подошёл к Кате, обнял её за плечи — крепко, надёжно, прижимая к себе. Так теплее. Так она не потеряется в темноте. Они двинулись вперёд. Медленно. Очень медленно. Каждый шаг давался с усилием — снег по колено, ветер, который то стихал, то налетал с новой силой, темнота, в которой не было видно ничего дальше вытянутой руки. Омега смотрел на компас — каждые несколько секунд, проверяя направление, корректируя курс. Стрелка качалась, но держалась, указывая путь. Катя шла рядом, вцепившись в него, как в последнюю надежду. Она молчала — берегла силы, наверное, или просто не могла говорить. Омега чувствовал её дрожь сквозь ткань шубы, чувствовал, как она спотыкается, как слабеют её шаги. Держал крепче, не давая упасть. Время растянулось, потеряло смысл. Могло пройти десять минут, могло — час. Омега не знал. Знал только одно: стрелка смотрит вправо, значит, они идут правильно. Шаг за шагом. Вдох за выдохом. Катя вдруг дёрнулась, и он почувствовал, как напряглось её тело. Скосил глаза — она смотрела на рюкзак, на его бок, туда, где из-под сбившейся ткани торчало что-то длинное, тёмное. ... СВД. ... Ствол выглядывал из-под наволочки, которой Омега прикрывал винтовку. Наверное, сбилась, когда он рылся в рюкзаке, искал компас. Катя посмотрела, потом подняла глаза на Омегу. И промолчала. Просто отвернулась и продолжила идти, вцепившись в него ещё крепче. Метель стихала. Постепенно, незаметно — ветер слабел, снег падал всё реже, и между тучами начали проглядывать звёзды. Холодные, далёкие, равнодушные — но такие красивые, что Омега на секунду забыл обо всём и просто смотрел вверх, на это чёрное небо с россыпью белых точек. А потом он увидел дом. Тёмный силуэт среди деревьев, знакомые очертания крыши, окна, в которых не горел свет. Забор, заметённый снегом до половины. Калитка, которую он сам чинил две недели назад. Дома.

***

Внутри было тихо и темно. Омега нашарил выключатель, щёлкнул — свет залил прихожую, тёплый, жёлтый, такой обычный после всего того, что было снаружи. Он огляделся, прислушался. Никого. Ни голосов, ни шагов, ни скрипа половиц. Странно. Родители с сестрой должны были вернуться ещё вечером. Он отогнал эти мысли. Потом. Разберётся потом. Сейчас — Катя. — Пойдём, — он повёл её вглубь дома, придерживая за плечи. — Ванная там. Умойся, приди в себя. Я пока чай поставлю. Катя кивнула — механически, как кукла, — и скрылась за дверью ванной. Щёлкнул замок. Омега стоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь, потом встряхнулся и пошёл на кухню. Руки двигались сами, выполняя привычные действия: чайник на плиту, газ, спичка, пламя. Кружки из шкафчика — две, обе с щербинками по краям, но чистые. Заварка в чайничек, кипяток сверху, накрыть полотенцем, чтобы настоялось. Холодильник. Пирог — тот самый, который он пёк три дня назад, с яблоками и корицей. Оля тогда съела полпирога за раз и просила ещё, но он спрятал остатки, чтобы растянуть. Сейчас пригодилось. Микроволновка загудела, разогревая ломоть. Омега достал хлеб, банку сгущёнки, намазал густо — так, как любила Оля, так, как, наверное, любят все, — и положил на тарелку рядом с пирогом. Себе — просто чай. Чёрный, крепкий, две ложки сахара. Он сел за стол, обхватил кружку ладонями, чувствуя, как тепло просачивается в онемевшие пальцы. Руки дрожали. До сих пор. Он смотрел на них — на эти руки, которые сегодня держали кувалду, били по железу, обрабатывали раны — и не узнавал. Чьи это руки? Кто этот человек, который сделал всё это? СВД. Мысль пришла внезапно, как удар. Винтовка всё ещё в рюкзаке. Рюкзак — в прихожей. Если родители вернутся, если увидят... Омега вскочил, чуть не опрокинув кружку, метнулся в прихожую. Рюкзак лежал там, где он его бросил, у двери. Молния расстёгнута, ствол торчит наружу, даже не прикрытый. Идиот. Какой же он идиот. Он схватил рюкзак, вытащил СВД, стараясь не греметь, и прокрался к отцовскому шкафу. Открыл, отодвинул одежду, нашёл то место в глубине, где винтовка лежала раньше. Положил. Накрыл старым одеялом. Закрыл дверцу. Выдохнул. Когда он вернулся на кухню, Катя уже сидела за столом. Она умылась — следы крови на лбу исчезли, лицо стало чище, но от этого ещё заметнее были синяки, ссадины, тёмные круги под глазами. Волосы мокрые, зачёсанные назад, и без привычного хвоста она выглядела совсем другой. Младше. Беззащитнее. Шуба Омеги всё ещё была на ней — она куталась в неё, как в одеяло, и только руки высовывались наружу, забинтованные, подрагивающие. — Ешь, — Омега кивнул на пирог. — И чай пей, пока горячий. Катя посмотрела на тарелку, на кружку, потом — на него. Глаза её блестели, и Омега не мог понять: слёзы это или просто свет так падает. — Спасибо, — сказала она тихо и взяла пирог. Ела она медленно, маленькими кусочками, как будто разучилась за эти дни. Жевала долго, глотала с усилием. Чай отпивала маленькими глотками, обхватив кружку обеими ладонями. Омега сидел напротив, пил свой чай и молчал. Слов не было. Ничего не было — только усталость, тяжёлая, давящая, как каменная плита на груди. — Омега, — Катя подняла глаза, и в голосе её было что-то новое, осторожное. — То, что на рюкзаке было... это... — Винтовка, — он не стал врать. Какой смысл? — Отцовская. Я не знаю, откуда она у него. Он не рассказывает. Катя кивнула, помолчала. — Ты... стрелял из неё? — Да. Снова молчание. Катя смотрела в свою кружку, как будто там были ответы на все вопросы. — Не говори никому, — сказал Омега. — Пожалуйста. Это... сложно будет объяснить. — Не скажу. Она произнесла это просто, без колебаний, и Омега почему-то поверил. После всего, что случилось сегодня — как не поверить? — Как раны? — спросил он, меняя тему. — Болит? Катя пожала плечами. — Терпимо. Ты хорошо перевязал. Когда она доела пирог — весь, до крошки, — Омега поднялся. — Пойдём. Покажу, где спать будешь. Он провёл её на второй этаж, открыл дверь в свою комнату, щёлкнул выключателем. Катя остановилась на пороге и огляделась. Комната была небольшой — кровать у стены, стол с лампой, шкаф, книжная полка. На стенах — ничего, только одна фотография в рамке: маленький Омега с Олей на руках, оба улыбаются. На столе — тетради, карандаши, несколько книг в потрёпанных обложках. Чисто, аккуратно, почти аскетично. — Уютно, — сказала Катя, и в голосе не было иронии. — Я думала... не знаю, что я думала. Что-то другое. Омега не спросил, что именно она думала. Он и так знал. Все думали одно и то же — что у психа в комнате должны быть черепа на полках, пентаграммы на стенах, коллекции насекомых в банках. Что-то такое, что подтвердило бы их страхи. А тут — просто комната. Просто мальчик, который живёт в этой комнате, читает книги, делает уроки, иногда рисует что-то в тетради. — Это... — Катя показала на фотографию. — Твоя сестра? — Оля. Да. — Она милая. Омега кивнул, подошёл к шкафу, открыл. Нашёл то, что искал — чистую футболку, большую, с какой-то выцветшей надписью, и шорты, которые носил пару лет назад, когда был худее. Давно уже лежали тут, постиранные, ненужные. — Вот, — он протянул ей одежду. — Переоденься. Твоя... ну... — он запнулся, не зная, как сказать «твоя одежда вся в крови и грязи» так, чтобы не прозвучало грубо. — Спасибо, — Катя взяла футболку и шорты, прижала к груди. — А ты? — Я в комнате сестры посплю. Её всё равно нет. Он вышел, закрыл дверь за собой, прислонился к стене спиной. Постоял так несколько секунд, глядя в потолок. Потом оттолкнулся и пошёл в комнату Оли.

***

​Катя застыла посреди чужой комнаты. Пальцы судорожно вцепились в стопку чистой одежды, костяшки побелели, но заставить онемевшее тело сделать хотя бы шаг не получалось. Ноги казались чужими, ватными, словно та страшная машина в гараже всё-таки успела лишить её опоры. ​Вокруг царила оглушительная, неестественная нормальность. Кровать, застеленная строгим клетчатым покрывалом, лампа со смиренным абажуром, ровные корешки книг на полках — всё это выглядело декорациями, за которыми пряталось нечто иное. Девочка обводила взглядом эти простые вещи, и они никак не желали срастаться с тем образом, который закрепился за хозяином комнаты ​Псих. Маньяк. Убийца. ​Слова, прежде казавшиеся неоспоримой истиной, теперь рассыпались в прах. Вся школа жила этими слухами: шёпот на переменах, демонстративно пустые места в столовой рядом с ним, испуганные взгляды вслед. Омега принимал это безропотно. Он лишь молчал, отгораживаясь от мира ледяным безразличием серых глаз, будто между ним и остальными выросла невидимая стеклянная стена. ​А сегодня эта стена разбилась вдребезги. ​Силы окончательно покинули Катю; она рухнула на край постели. Матрас мягко прогнулся под её весом, принимая в свои объятия. ​Он пришёл. Среди хаоса метели, в густой темноте леса, когда надежда уже захлебнулась в собственном крике, он появился на пороге того ада. Рома — это было понятно, старый знакомый, сосед, часть привычной жизни. Но Омега? Тот самый «чудик», которому она бросала в лицо ядовитые насмешки, не жалея слов, — он шагнул в пасть смерти ради неё. Вырвал из стальных зубов механизма, собиравшегося превратить её тело в кровавое месиво. ​Горло сдавило спазмом, и первая горячая слеза прочертила дорожку по грязной щеке. Здесь, в этой тишине, маска «сильной Кати» наконец дала трещину. Плакать было не стыдно — свидетелей не осталось, только равнодушные стены. ​Переодевание превратилось в пытку. Каждое движение отзывалось резкой, пульсирующей болью в ссадинах и порезах. Чужая футболка мягко скользнула по коже; ткань, выцветшая от времени, пахла свежестью, морозным воздухом и простым мылом. Этот запах стал якорем, удерживающим сознание от падения в бездну безумия. Вещь была велика, закрывая бедра почти до колен, и в этом избытке ткани Катя почувствовала странную, почти детскую защищенность. ​Она нырнула под одеяло, укрывшись до самого подбородка, словно под панцирь. Веки сомкнулись, но тьма не принесла покоя. ​Сразу всплыл гараж. Запах бензина и старой ветоши, ослепительный свет лампочки, скрежет металла и тот невыносимый, давящий ужас безысходности. Катя резко дернулась, распахивая глаза. Потолок плыл перед взором, а сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. ​Дыши. Один. Два. Три. ​Здесь тепло. Здесь нет цепей и холодных прикосновений маньяка. В этой комнате безопасно, потому что за дверью находится тот, кто не побоялся вступить в бой с чудовищем. ​Катя свернулась калачиком, подтянув колени к груди и отчаянно вцепившись в подушку. Постепенно паника начала отступать, сменяясь вязкой, тяжелой усталостью. Теперь темнота за веками казалась иной — уютной, сумеречной, похожей на затишье после долгой бури. ​Последним, что запечатлелось в памяти перед тем, как сознание окончательно погасло, было его лицо. Глаза цвета зимнего неба, в которых больше не было льда. И те странные, невозможные слёзы, что смешивались с грязью на его щеках, пока он исступленно крушил проклятую машину кувалдой. ​Он плакал. Тот, кого называли монстром, оплакивал её жизнь, пока она ещё теплилась в израненном теле. ​Возможно, весь этот мир ошибался. И она — громче всех. ​Сон накрыл её мягким саваном, унося прочь от боли и страха, в глубокое безмолвие без сновидений.