Зайчик: Тише, чем снег

      — Просыпайся. Голос был женским, звонким, требовательным — и до боли знакомым. Омега замычал что-то невразумительное, натянул одеяло на голову и попытался провалиться обратно в сон, туда, где не было ни голосов, ни утра, ни необходимости открывать глаза. — Ы-ы-ы, — выдал он в ответ, заворачиваясь в одеяло плотнее, как гусеница в кокон. — Омега! — голос стал громче, настойчивее. — Это моя кровать! Оля. Конечно, Оля. Кто же ещё. Он почувствовал, как матрас прогнулся под чужим весом, как маленькие руки вцепились в край одеяла и потянули. Омега сжал ткань крепче, не сдаваясь, и между ними завязалась молчаливая борьба — он тянул на себя, она тянула на себя, и одеяло трещало между ними, как канат в перетягивании. — Отдай! — Оля пыхтела от усилия, упираясь коленями в матрас для лучшего рычага. — Моё! Одеяло! Моя! Кровать! — Пять минут, — пробубнил Омега из-под ткани. — Ещё пять минут. — Никаких пяти минут! Она изменила тактику — перестала тянуть и вместо этого навалилась сверху, всем своим небольшим весом, и начала прыгать на нём, как на батуте. Раз, два, три — локоть попал куда-то в рёбра, колено — в бедро, и Омега охнул, теряя хватку. — Сдавайся! — Оля торжествующе выдернула одеяло и отбросила его на пол. — Победа! Омега лежал на голом матрасе, щурясь от света, бьющего в окно, и смотрел на сестру снизу вверх. Она стояла над ним, уперев руки в бока, с растрёпанными волосами и довольной улыбкой на лице. — Это было нечестно, — сказал он хрипло. — Это было стратегически, — поправила Оля. — А теперь вставай. Моя кровать. Омега сел, потёр глаза, поморщился от боли в мышцах — вчерашний марш-бросок через лес давал о себе знать. Руки гудели, особенно плечи. Как будто его самого пропустили через мясорубку, только на медленных оборотах. — Признаю поражение, — пробормотал он, поднимаясь на ноги. — Ты победила. В этот раз. — Я побеждаю всегда, — Оля уже забиралась под отвоёванное одеяло, устраиваясь поудобнее. — Иди умывайся, соня. Там завтрак скоро.

***

Вода из крана была ледяной — видимо, бойлер ещё не нагрелся — и Омега плескал её в лицо снова и снова, прогоняя остатки сна, заставляя мозг включиться. В зеркале отражалось лицо, которое он с трудом узнавал: бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, которые стали ещё заметнее после бессонной ночи. Белые волосы торчали во все стороны, и он пригладил их мокрой рукой, зачёсывая назад. Вчера было? Было. Не приснилось. Гараж, мясорубка, Катя, метель, компас — всё это случилось на самом деле. И Катя сейчас здесь, в его доме, спит в его кровати. Или уже не спит. Омега вытер лицо полотенцем и вышел из ванной. На кухне пахло чем-то невероятным — жареным луком, тестом, чем-то мясным и пряным. Омега остановился в дверях, моргая, пытаясь осмыслить картину, которая открылась перед ним. Отец сидел за столом, как обычно — с кружкой чая в одной руке и газетой в другой. Спокойный, невозмутимый, будто ничего особенного не происходило. А у плиты стояли двое: мама, Карина, в своём вечном фартуке с подсолнухами, и рядом с ней — Катя. В той самой футболке, которую он дал ей вчера и с лопаткой в руке. Они о чём-то переговаривались вполголоса, и мама смеялась, а Катя улыбалась — слабо, осторожно, но улыбалась. Омега стоял и смотрел, не в силах пошевелиться. — Доброе утро, пап, — выдавил он наконец, проходя к столу. Отец поднял глаза от газеты, кивнул. — Доброе. Садись. Омега сел напротив, чувствуя себя странно — как будто попал в параллельную реальность, где всё было почти таким же, но не совсем. Отец сложил газету, отложил в сторону, и взгляд его стал серьёзным, внимательным. — Твоя гостья, — он кивнул в сторону плиты, где Катя как раз переворачивала что-то на сковородке под руководством мамы. — Она та самая, которую искали? Пропавшая без вести? Омега сглотнул. Соврать? Бессмысленно. Отец и так знал — по лицу видно, что знал. — Да, — сказал он тихо. — Та самая. Отец помолчал, постукивая пальцами по столу. Ритмично, задумчиво. — И как она оказалась у нас дома? — Мы с Ромой её нашли. Вчера ночью. В лесу. — В лесу, — повторил отец без выражения. — В метель. Ночью. — Да. — И вместо того чтобы отвезти её в участок, ты привёл её сюда. Омега почувствовал, как сжимается что-то внутри. Сейчас начнётся. Сейчас будет разнос, крики, «о чём ты думал», «как ты мог». — До участка было три километра, — он заставил себя говорить ровно, спокойно. — Против ветра. Она еле на ногах держалась. Замёрзла бы по дороге. А до дома — полтора, и ветер в пользу нам. Отец смотрел на него долго, изучающе. Потом — неожиданно — кивнул. — Логично. Омега моргнул. — Что? — Я сказал — логично. Решение правильное. Дотащить её до участка в таком состоянии — только угробить. Он ожидал чего угодно, но не этого. Не спокойного одобрения. Не понимания. — Но, — отец поднял палец, — скоро её нужно отвезти. В участок, официально. Там мать с ума сходит, весь посёлок на ушах стоит. Чем дольше тянем — тем больше вопросов будет. — Я знаю, — Омега кивнул. — Я хотел... я хотел попросить. Отвезти её на машине. И меня тоже. — Тебя? — Я участвовал. В поиске. Могу дать показания. Рассказать, где нашли, как... — он запнулся, вспомнив гараж, мясорубку, шнеки. — Как всё было. Отец снова замолчал, обдумывая. Пальцы перестали стучать по столу. — Хорошо, — сказал он наконец. — Позавтракаем — и поедем. Все вместе. Он взял кружку, отпил чай, и взгляд его скользнул к плите, где мама и Катя выкладывали на тарелку что-то, похожее на пирожки. — Кстати, — голос отца стал чуть мягче, — твоя мать от неё в восторге. Говорит, давно ей так не помогали на кухне. Может, почаще будешь друзей домой приводить? Омега не нашёлся, что ответить. Просто смотрел, как Катя несёт тарелку к столу, как улыбается ему — осторожно, благодарно, — и думал о том, что мир иногда бывает странным. Завтрак оказался неожиданно хорошим. Пирожки — румяные, с хрустящей корочкой, с мясной начинкой, которая таяла на языке — были явно не маминого производства. Мама готовила вкусно, но иначе: её пирожки получались пышными, мягкими, домашними. Эти же были другими — аккуратными, ровными, как из кулинарной книги, с красивыми защипами по краю, с блестящей от яичной смазки поверхностью. — Это ты делала? — Омега посмотрел на Катю, которая села напротив, подтянув под себя ногу. — А что, не похоже? — она вскинула подбородок, и в голосе мелькнуло что-то от прежней Кати, той, которая смотрела на всех свысока. — Я, между прочим, с шести лет готовлю. Мама научила. У меня разряд по кулинарии, если хочешь знать. — Разряд по кулинарии? — Омега приподнял бровь. — Это вообще существует? — Существует. И я его получила. В кулинарном кружке, в городе. Так что да, я готовлю отлично, можешь не сомневаться. Она говорила это с вызовом, с привычной ноткой превосходства, но сейчас это звучало иначе. Не зло, не колко — скорее как защита, как привычная маска, которую она надевала, не задумываясь. Омега смотрел на неё и думал: не змея. Не сейчас. Скорее роза. Колючая, да, с шипами, которыми она привыкла отгораживаться от мира, но всё-таки — роза. С мягкими лепестками где-то внутри, под всей этой бронёй. — Вкусно, — сказал он просто и откусил ещё кусок. Катя моргнула, явно не ожидая такого ответа. Потом отвела глаза, и на щеках её проступил лёгкий румянец. Мама появилась рядом, положила руку Омеге на плечо, и он почувствовал знакомое тепло её ладони сквозь ткань футболки. — Я горжусь тобой, — сказала она тихо, но так, чтобы все слышали. — Ты поступил как настоящий герой. Спас девочку, позаботился о ней, принёс домой. Как настоящий джентльмен. Омега почувствовал, как уши начинают гореть. Он не любил, когда его хвалили — не знал, куда девать глаза, куда девать руки, что отвечать. — Мам... — Но! — голос мамы стал строже, и рука на плече сжалась крепче. — Если ты ещё раз полезешь ночью в лес, в метель, искать неизвестно кого — я тебя сама прибью, понял? Своими руками. Ты хоть понимаешь, что могло случиться? Что я пережила, когда утром узнала? — Мам, всё хорошо... — Хорошо?! — она всплеснула руками. — Хорошо — это когда дети спят дома, в своих кроватях, а не шляются по лесу среди ночи! Ты мог замёрзнуть! Мог заблудиться! Мог... — она осеклась, и Омега увидел, как блеснули её глаза. — Не делай так больше. Пожалуйста. — Ладно, — сказал он тихо. — Постараюсь. Мама вздохнула, погладила его по голове — жест из детства, от которого он обычно уворачивался, но сейчас позволил — и ушла обратно к плите. Катя смотрела на эту сцену с каким-то странным выражением лица. Как будто видела что-то, чего не ожидала увидеть. — Как спалось? — спросил Омега, поворачиваясь к ней. Катя вздрогнула, выныривая из своих мыслей. — Что? А, да. Хорошо. Неожиданно хорошо, если честно. — Кошмары не снились? Она покачала головой. — Нет. Вообще ничего не снилось. Просто темнота, и всё. Провалилась и проснулась. — Это хорошо, — Омега кивнул. — Ты всегда такой? — Катя смотрела на него с любопытством, склонив голову набок. — Какой? — Ну... — она замялась, подбирая слова. — Не знаю. Расслабленный. Спокойный. В школе ты всегда такой... напряжённый. Серьёзный. Как будто ждёшь, что на тебя нападут в любую секунду. А тут... Она обвела рукой кухню, окно, за которым искрился снег на солнце, маму у плиты, отца с его газетой. — А тут — другой. Как будто другой человек вообще. Омега пожал плечами и откусил ещё кусок пирожка. — Дома легче... и безопасно наверное... — А в школе — небезопасно? Он не ответил, только посмотрел на неё — коротко, спокойно, без обвинения — и Катя отвела глаза первой. — Ладно, — пробормотала она. — Глупый вопрос. Повисло молчание, но не тяжёлое, а скорее задумчивое. Омега смотрел в окно, на снег, на сосны за забором, на небо — голубое, чистое, без единого облачка, как будто вчерашней метели никогда не было. Топот на лестнице. Быстрый, лёгкий, знакомый. Оля влетела на кухню как вихрь — растрёпанная, с горящими глазами. — Катя! — она подскочила к столу, вцепилась в край, подпрыгивая от нетерпения. — Катя, пойдём играть! У меня приставка есть! Там гонки, и платформер, и ещё одна игра, где надо строить дома! Катя уставилась на неё с таким выражением, будто ей предложили полететь на Луну. — Приставка? — Ну да! — Оля кивала так энергично, что волосы подпрыгивали вместе с ней. — Пойдём, пойдём! Ты какие игры любишь? — Я... — Катя открыла рот, закрыла, снова открыла. — Я никогда не играла. В приставку. Теперь уже Оля смотрела на неё с изумлением. — Никогда?! — Никогда. — Вообще никогда?! — Вообще. Оля повернулась к Омеге с таким видом, будто только что услышала, что Земля плоская. — Омега! Она никогда не играла! — Я слышал, — Омега кивнул, пряча улыбку. — Это же... это же катастрофа! — Оля снова повернулась к Кате, схватила её за руку. — Пойдём! Срочно! Я тебя научу! Это не сложно, честно! И потащила её за собой, прежде чем Катя успела хоть что-то возразить. Омега смотрел им вслед, слушая удаляющийся топот и голос Оли, которая уже объясняла что-то про кнопки и джойстики. На губах сама собой появилась улыбка — настоящая, тёплая. Мама села рядом, на то место, где только что сидела Катя. Положила руки на стол, сплела пальцы. Лицо её было серьёзным, и между бровей залегла морщинка, которая появлялась, когда она о чём-то беспокоилась. — Омега, — сказала она тихо. — Как ты? — Нормально. — Правда? Он повернулся к ней, встретил её взгляд — тёплый, тревожный, материнский. — Правда, мам. Всё хорошо. Нет причин для волнения. — Ты уверен? После того, что вчера... — она не договорила, но он понял. — Уверен. Всё в порядке. Честно. Мама смотрела на него ещё несколько секунд, ища что-то в его лице, потом вздохнула и кивнула. — Ладно. Но если захочешь поговорить — я рядом. Всегда. — Знаю, мам. Он допил чай, поднялся из-за стола и направился к лестнице. Хотелось посмотреть, как там Оля справляется с обучением новой подопечной.

***

Катя сидела на полу, скрестив ноги, и держала джойстик так, будто это была бомба, которая могла взорваться в любой момент. Оля устроилась рядом, прижавшись к её боку, и тыкала пальцем в экран, объясняя: — Вот эта кнопка — прыгать. Эта — бежать. А вот эту нельзя нажимать, потому что тогда он умрёт, и придётся начинать сначала. — Которую нельзя? — Катя щурилась на джойстик с явным подозрением. — Вот эту. Красную. Она злая. — Злая кнопка? — Ага. Очень злая. Я один раз нажала случайно, и мой персонаж упал в лаву. Было обидно. Омега прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и просто смотрел. Катя — та Катя, которая в школе ходила с идеально прямой спиной и смотрела на всех сверху вниз — сейчас сидела на полу в чужой футболке, с растрёпанными волосами, и слушала шестилетнюю девочку, которая объясняла ей про злые кнопки. И на лице её было что-то новое, что-то мягкое, чего он раньше никогда не видел. — Давай, попробуй! — Оля подпрыгивала от нетерпения. — Просто беги вперёд и прыгай, когда яма! Катя нажала кнопку. Персонаж на экране — маленький человечек в красной шапке — рванул вперёд, споткнулся о первое же препятствие и кувыркнулся в пропасть. — Ой, — сказала Катя. — Ничего! — Оля ободряюще похлопала её по плечу. — У меня тоже сначала не получалось. Давай ещё раз! Омега улыбнулся, тихо отлепился от косяка и пошёл к себе. Домашнее задание само себя не сделает, а завтра — школа, и учителя вряд ли примут «я спасал одноклассницу от маньяка» как уважительную причину для невыполненной работы. — Катя, а ты Омеге друг? — Что? — голос Кати звучал растерянно. — Ну, друг. Вы же хорошо общаетесь, да? Мама говорила, что вы в одном классе. И вы наверное подружились сразу, в первый день, да? Тишина. — Да, — сказала Катя наконец, и голос её звучал странно, натянуто. — Да, мы... мы друзья. С первого дня. Ложь. Она это знала. В первый день она смотрела на него как на грязь под ногами, шепталась с подружками, когда он проходил мимо, и однажды он слышал, как она сказала кому-то: «Видела нового? Жуть какая. Псих ненормальный». Но Оле этого знать не нужно. — Я так и думала! — Оля явно обрадовалась. — Знаешь, это как в сказке одной. Про рыцаря и принцессу. — Какой сказке? — Ну, там принцессу похитил дракон, и она сидела в башне, а рыцарь пришёл и спас её. Он был смелый и сильный, и у него был меч, и он победил дракона, и они потом жили долго и счастливо. Пауза. — И... что? — голос Кати стал осторожным, напряжённым. — Ну, у вас же тоже так, да? — Оля говорила с детской непосредственностью, не замечая, как изменилось молчание вокруг. — Ты была как принцесса, которую похитили. А Омега — как рыцарь, который пришёл и спас. Приключения прямо как в сказке! — Да... — голос Кати был тихим, хриплым. — Наверное... наверное, так и есть. — А потом что будет? — Оля не унималась. — В сказке потом рыцарь и принцесса поженились. Вы тоже поженитесь? Звук, похожий на сдавленный кашель. Или смех. Или что-то третье. — Я... мы... это... — Катя явно задыхалась от смущения. — Что? — Да. Наверное. Когда-нибудь. Может быть. Голос её звучал так, будто она готова была провалиться сквозь пол. Голос отца донёсся снизу, глухой, приглушённый расстоянием и деревянными перекрытиями старого дома, но достаточно отчётливый, чтобы разобрать слова. — Омега! Одевайся, выезжаем! Он отложил ручку, которой так и не успел написать ни строчки — уравнения расплывались перед глазами, отказываясь складываться в осмысленные комбинации, и голова была занята чем угодно, только не дискриминантами. Поднялся, потянулся, чувствуя, как хрустнули позвонки, как отозвались усталостью мышцы рук — вчерашняя резкая активность напоминала о себе тупой, ноющей болью где-то глубоко, в самых волокнах. На лестнице он столкнулся с Катей. Она стояла на площадке между этажами, переминаясь с ноги на ногу, и вид у неё был растерянный, почти виноватый. Всё ещё в его футболке и шортах, босая, с гусиной кожей на руках от холода, который тянуло из прихожей каждый раз, когда кто-то открывал дверь. — У меня нет... — она развела руками, показывая на себя. — Ничего тёплого. Моя одежда... ну... Она не договорила, но Омега и так понял. Её школьная форма, в которой она провела неизвестно сколько времени в том гараже, лежала скомканной тряпкой в углу ванной — грязная, порванная, с бурыми пятнами крови, которые никакая химия уже не уберет. Надевать это было невозможно. Физически, морально — никак. — Подожди, — сказал он и вернулся в свою комнату. Шкаф открылся со знакомым скрипом петель, которые он всё собирался смазать и всё забывал. Омега порылся внутри, отодвигая вешалки, и нашёл то, что искал: второй свитер — серый, потеплее, с высоким воротом, — и штаны, тёмные, утеплённые, в которых он неделю назад провалился в сугроб по пояс и промок насквозь, так что пришлось бежать домой, чавкая ботинками на каждом шагу. Мама тогда отругала его за мокрые следы по всему коридору, но штаны постирала, высушила и убрала обратно в шкаф. Катя взяла одежду молча, благодарно кивнув, и скрылась в ванной. Вернулась через минуту — свитер был ей велик, рукава пришлось закатать, штаны тоже висели мешком, но это было лучше, чем ничего. Гораздо лучше, чем разодранная форма с пятнами, о происхождении которых не хотелось думать. — Шубу возьми, — Омега кивнул на вешалку в прихожей, где висела его шуба. — На улице холодно. — А ты? — У меня куртка есть. Нормально. Катя натянула шубу, утонула в ней, и полы волочились по полу, когда она шла — как плащ сказочной королевы, сшитый не по размеру. Омега поймал себя на мысли, что это выглядит странно и одновременно правильно: его вещи на ней, его свитер, его штаны, его шуба. Как будто он оставил на ней отпечаток, пометил своим, защитил тем единственным способом, который был ему доступен. Отец ждал у машины — легендарный BMW 525 E34, которую он холил и лелеял, как члена семьи. Мотор уже урчал, из выхлопной трубы вился белый пар, смешиваясь с морозным воздухом и растворяясь в нём без следа. — Садитесь назад, — сказал отец, и Омега не стал спорить. Они забрались на заднее сиденье, и салон обнял их теплом — печка работала на полную, обдувая ноги горячим воздухом, и после уличного холода это было почти блаженством. Катя устроилась у окна, подтянув колени к груди, закуталась в шубу так, что торчал только нос и глаза. Омега сел рядом, оставив между ними расстояние в ладонь, и уставился в своё окно. Машина тронулась... Омега смотрел в лес и думал о том, как странно устроен мир: одно и то же место может быть адом и раем, в зависимости от того, когда ты в него попадаешь. Ночью, в метель, без фонарика — это одно. Днём, из окна тёплой машины — совсем другое. Движение на границе зрения. Там, между деревьями, мелькнуло что-то рыжее, быстрое, текучее, как огонь, как расплавленная медь на белом снегу. Лиса. Она бежала параллельно дороге, легко перепрыгивая через сугробы, и хвост её развевался, как знамя, как вызов, как что-то, чему Омега не мог подобрать названия. Лиса. И сразу — как вспышка, как удар — в голове возникло другое лицо. Алиса. Щёки потеплели, и Омега машинально отвернулся от окна, уставился на спинку переднего сиденья, на затылок отца, на что угодно, лишь бы не на своё отражение в стекле, которое наверняка выдало бы его румянец. Странно. Почему он вообще о ней думает? И почему — так? При первой встрече он был груб с ней. Он помнил это: её голос, её вопросы, её присутствие, которое ощущалось как вторжение, как нарушение границ, которые он так старательно выстраивал. Он сказал ей что-то резкое, что-то такое, о чём потом жалел, и наверняка выглядел именно так, как все его тут воспринимали — как псих, как неправильный, как кто-то, от кого лучше держаться подальше. Но она не держалась подальше. Она пришла снова. И снова. И в тот день, в лесу, когда он извинился, она улыбнулась ему — этой своей странной, едва заметной улыбкой, от которой что-то дрогнуло внутри. И обняла его. И дала компас, который спас им с Катей жизнь. «Мой подарок тебе. Скоро поможет». Откуда она знала? Как могла знать, что ему понадобится именно компас, именно этой ночью? Омега не верил в совпадения. Не верил в случайности. Мир, в котором он жил, был слишком жестоким для того, чтобы в нём существовали добрые случайности и счастливые совпадения. Всё имело причину, всё имело цену, и если кто-то давал тебе что-то просто так — значит, ты чего-то не понимал. Но с Алисой было иначе. С ней вообще всё было иначе. Он вспомнил, как его губы коснулись её щеки. В тот момент это казалось естественным, правильным, как продолжение объятия, как то, что делают люди, когда благодарят друг друга. Так Оля целовала его в щёку перед сном. Так мама целовала его в лоб, когда он болел. Но сейчас, вспоминая это, он чувствовал что-то другое. Что-то, чему не было названия в его словаре, что-то тёплое и беспокойное одновременно, как лихорадка, как первые признаки болезни, которую ещё можно остановить, если вовремя заметить. Лиса за окном исчезла, скрылась в подлеске, и Омега снова уставился на дорогу, на деревья, мелькающие мимо, на солнечные пятна, скользящие по снегу. Может быть, думал он, всё наконец изменится. Может быть, после всего этого — после гаража, после спасения Кати, после того, как он сделал что-то хорошее, что-то правильное, что-то, за что даже мама его похвалила — может быть, теперь всё пойдёт по-другому. Может быть, люди перестанут смотреть на него как на чудовище. Может быть, слухи утихнут, шёпот за спиной прекратится, и он сможет ходить по школе, не чувствуя на себе эти взгляды — настороженные, испуганные, полные того липкого, гадкого страха, который люди испытывают перед тем, чего не понимают. Может быть, его жизнь наконец пойдёт в гору. Он посмотрел на Катю — она сидела, уставившись в своё окно, и лицо её было задумчивым, далёким, как будто она тоже думала о чём-то своём, о чём-то, что не хотела произносить вслух. Почувствовала его взгляд, повернулась, и их глаза встретились на секунду. Она не отвернулась. Не скривилась. Не посмотрела на него так, как смотрела раньше — с брезгливостью, с превосходством, с этим холодным «я лучше тебя, и мы оба это знаем». Она просто смотрела. И в её глазах было что-то новое. Омега первым отвёл взгляд, вернулся к окну, к деревьям, к дороге, уходящей вперёд. Катя тем временем смотрела в своё окно, и пальцы её машинально перебирали мех на воротнике шубы, теребили его, как чётки, как что-то, за что можно держаться, когда всё остальное ускользает из-под контроля. Лес тянулся за стеклом бесконечной лентой — белое, чёрное, белое, чёрное — стволы, снег, стволы, снег, и всё это мелькало так быстро, что сливалось в полосатую рябь, от которой начинало мутить. Она прищурилась, пытаясь сфокусировать взгляд на чём-то одном, и тут увидела это. Тень. Что-то чёрное, неправильное, слишком большое для птицы и слишком быстрое для человека, мелькнуло между стволами — там, в глубине, где свет уже не доставал до земли и темнота стояла густая, как дёготь. На секунду ей показалось, что у этого чего-то есть форма, очертания, что-то похожее на фигуру, на силуэт, на... Моргнула — и ничего. Только деревья, только снег, только тени от стволов, падающие на сугробы косыми полосами. Показалось. Конечно, показалось. Просто деревья мелькают мимо на скорости, просто глаз устал, просто нервы после всего пережитого натянуты до звона, и мозг рисует чудовищ там, где их нет. Катя укуталась в шубу плотнее, натянула воротник до самого носа, и больше не смотрела в лес.

***

Машина остановилась резко, и Омега качнулся вперёд, едва не ткнувшись лбом в спинку переднего сиденья. Участок. Одноэтажное деревянное здание, с облупившейся вывеской сбоку от входа, ступеньками, посыпанными песком, чтобы не поскользнуться. Обычное место, скучное, провинциальное — но сейчас, после всего, что случилось, оно казалось почти торжественным. Как финальная точка в истории, которая наконец-то подходила к концу. Они вышли из машины — сначала отец, потом Омега, потом Катя, всё ещё закутанная в шубу, похожая на маленького медвежонка, потерявшегося в человеческом мире. Воздух снаружи был холодным, колючим, пах дымом и бензином, и Омега поёжился, жалея, что не надел что-то потеплее поверх свитера. Внутри участка было тепло и тесно. Пахло бумагой, кофе, чем-то казённым и безликим, как пахнут все государственные учреждения. Пара столов, заваленных папками. Стулья у стены. Доска объявлений с листовками — и на одной из них Омега увидел лицо Кати, её школьную фотографию, надпись «ПРОПАЛА» крупными буквами, и номер телефона внизу. Он отвёл глаза. — Омега. Голос был знакомым. Омега повернулся и увидел его — Тихонов. Следователь, который приходил к ним ещё до первого дня школы, спрашивал о пропавших детях, показывал фотографии, записывал что-то в блокнот. Тогда они ничем не смогли помочь — только переехали, ничего не знали, никого не видели. Тихонов ушёл ни с чем, но Омега запомнил его лицо: усталое, серое. Сейчас это лицо изменилось. Глаза Тихонова скользнули по Омеге, по отцу, остановились на Кате — и расширились. — Это... — он шагнул вперёд, не веря. — Екатерина Смирнова? Катя кивнула, и голос её был тихим, хриплым: — Да. Это я. Тихонов смотрел на неё несколько секунд — долгих, тяжёлых — потом повернулся к столу, схватил телефон, начал набирать номер. — Доронин! Доронин, ты где?! Бросай всё, дуй сюда! Смирнова нашлась! Да, живая! Живая, говорю! Следующие минуты слились в сумбур голосов, движений, вопросов. Кто-то принёс Кате стакан воды. Кто-то накинул ей на плечи казённое одеяло поверх шубы. Тихонов увёл её в отдельный кабинет — задать пару вопросов, как он выразился, — и дверь за ними закрылась, отрезая её от Омеги, от отца, от всего остального мира. Омега сидел на стуле у стены и ждал. Минуты тянулись, как патока, как смола, как что-то густое и вязкое, что не хотело течь. Он смотрел на свои руки — на пальцы — и думал о том, что сейчас будет. Какие вопросы зададут. Что придётся рассказать, а что — утаить. Дверь кабинета открылась, и Тихонов вышел, держа в руках блокнот. Взгляд его нашёл Омегу, остановился. — Петров. Зайди. Кабинет был маленьким, тесным, с единственным окном, забранным решёткой. Стол, два стула, лампа, бросающая на стены жёлтый круг света. Кати здесь уже не было — увели куда-то, наверное, в другое место. — Садись, — Тихонов указал на стул напротив себя. — Рассказывай. Что она делала у тебя дома? Омега сел. Руки положил на колени, сцепил пальцы, чтобы не было видно, как они подрагивают. — Мы её нашли. Вчера ночью. В лесу. — Кто — мы? — Я и... — он запнулся на секунду, и в этой секунде промелькнуло многое. Рома. Можно было не говорить о нём. Можно было забрать себе всё — и славу, и благодарность, и то вознаграждение, которое наверняка будет. Никто бы не узнал. Рома бы понял. Наверное. Но... Ради чего он вообще пришёл в эту школу? Ради денег? Ради славы? Разве не друзей он хотел все эти дни — и в прошлой школе, где был один, совершенно один, и здесь, где всё только начиналось? — Я и Рома, — сказал Омега твёрдо. — Роман... — он понял, что не знает фамилии, и это было стыдно, глупо, неправильно. — Рома из моего класса. Мы вместе её искали. Вместе нашли. Он тоже участвовал, и его нельзя... нельзя обделять. Тихонов записал что-то в блокнот, кивнул. — Хорошо. Рассказывай по порядку. Как искали, где нашли, почему не сообщили сразу. Омега начал говорить. Слова шли тяжело, спотыкаясь друг о друга, застревая в горле. Он рассказал про листовки на доске объявлений, про пустое место Кати в классе, про разговор с Ромой и Бяшей на перемене. Про крик, который Бяша слышал у бурелома. Про решение искать самим, потому что взрослые всё равно не успеют, потому что время уходит, потому что каждый час может быть последним. Про гараж он рассказал коротко. Нашли, увидели, вытащили. Не упомянул мясорубку — сказал просто «она была связана». Не упомянул рычаг, который Рома задел коленом. Не упомянул шнеки, которые начали вращаться, и крик Кати сквозь скотч. Некоторые вещи не нужно знать никому. — Почему не отвезли её в участок сразу? — спросил Тихонов, не поднимая глаз от блокнота. — Метель против ветра. Она еле на ногах держалась. Не дошла бы. — А к тебе домой? — Ветер в спину. Ближе и безопаснее. Тихонов посмотрел на него — долго, оценивающе. — Хорошо, — сказал он наконец, и Омега почувствовал, как что-то внутри отпустило. — Что ж, Петров. Ты и твой друг, возможно, спасли ей жизнь. Это... — он помолчал, подбирая слова. — Это немало.

***

Сорок минут. Или час. Или вечность — Омега потерял счёт времени, сидя на стуле в коридоре, глядя на стену напротив, на трещину в штукатурке, похожую на молнию. Дверь участка распахнулась. Женщина ворвалась внутрь, как ураган, — растрёпанная, в наспех накинутом пальто, с глазами, красными от слёз. Лилия Павловна. Мать Кати. Омега узнал её по тем редким случаям, когда видел в школе, — строгая, подтянутая, всегда в костюме, всегда с идеальной причёской. Сейчас от той женщины не осталось ничего. — Катя! — голос её сорвался на крик. — Катенька! Катю вывели из кабинета — всё ещё в шубе Омеги, всё ещё бледную, с синяками под глазами, — и Лилия Павловна бросилась к ней, схватила, прижала к себе так, будто боялась, что дочь снова исчезнет, растворится, ускользнёт. — Доченька, — она плакала, не стесняясь слёз, не стесняясь людей вокруг. — Доченька моя, живая, господи, живая... Катя обняла её в ответ, уткнулась лицом в плечо, и плечи её затряслись — беззвучно, мелко. Омега смотрел на них и чувствовал себя лишним. Чужим на этом празднике, который не был его праздником, в этой истории, которая подошла к концу и больше в нём не нуждалась. Отец тронул его за плечо. — Пойдём, — сказал тихо. — Мы своё дело сделали. Они вышли из участка незаметно, пока все были заняты воссоединением, и холодный воздух снаружи показался почти приятным после духоты и напряжения внутри. Отец шёл рядом, и молчание между ними было не тяжёлым, а каким-то другим — тёплым, понимающим. У машины отец остановился, повернулся к Омеге. Положил руку ему на плечо — тяжёлую, крепкую. — Знаешь, — сказал он, и в голосе его было что-то, чего Омега никогда раньше не слышал. — Даже я в молодости такого не творил. В метель, ночью, в лес... за одноклассницей, которую толком не знаешь. Омега не знал, что ответить. Молчал, глядя на отца снизу вверх. — Горжусь тобой, — сказал отец просто. — По-настоящему горжусь. Что-то тёплое разлилось в груди, заполнило пустоты, которые Омега даже не замечал раньше. Он кивнул — не в силах говорить, боясь, что голос подведёт. Они сели в машину и поехали домой.

***

Всю дорогу Омега думал о награде. Деньги. Вознаграждение, которое наверняка будет — и за спасение дочери наверняка отблагодарят. Он думал об этом ещё вчера, когда предлагал Роме искать вместе, когда говорил «разделим пополам». Думал о том, что можно будет купить на эти деньги: сладости для Оли, что-нибудь нужное для дома, может быть, новые краски или альбом для рисования себе... Но сейчас, сидя в машине, глядя на мелькающие за окном деревья, он чувствовал что-то странное. Какую-то неправильность, какой-то сбой в системе координат, которую он выстроил у себя в голове. Награда. Да. Деньги. Хорошо. Но... Было что-то ещё. Что-то, что он получил помимо денег — или вместо них? — что-то, чего не мог назвать, определить, взвесить на весах. Слова отца: «Горжусь тобой». Взгляд Кати, когда она смотрела на него утром — без страха, без брезгливости, с чем-то новым, незнакомым. Рука Ромы в братском рукопожатии. Мамины объятия и её слёзы, когда она ругала его за то, что рисковал жизнью. Это было... что? Как это называется? Омега не знал. Честно — не знал. В его жизни было мало таких моментов, и он не научился их распознавать, как не научился распознавать многое другое из того, что обычные люди впитывают с детства. Он тряхнул головой, отгоняя мысли. Потом. Разберётся потом. Или не разберётся — тоже не страшно. Не всё на свете нужно понимать.

***

Дома Омега вышел из машины первым, и только на крыльце понял: шубы нет. Он похлопал себя по бокам — бессмысленный жест, шубу не спрячешь в карман — и вернулся к машине, открыл заднюю дверь. Шуба лежала на сиденье, там, где сидела Катя, — аккуратно сложенная, мех к меху. Она сняла её, оставила, не забрала с собой... но как? Она же в объятиях с мамой была в ней. Вероятно ему показалось. Омега взял шубу в руки, и ткань была ещё тёплой — от машины или от Кати, он не знал. Прижал к себе на секунду, вдохнул запах: свой собственный, привычный, и что-то ещё, чужое, клубничное, едва уловимое. Потом пошёл в дом.

***

Комната встретила его тишиной и сумерками. Он сел за стол, достал карандаши, альбом, открыл на чистой странице — большой, формата А4, с плотной бумагой, которая хорошо держала грифель. Руки двигались сами, без участия головы, как будто знали что-то, чего он сам ещё не осознал. Первым появился Рома. Резкие черты, хмурый взгляд, чёлка, падающая на глаза. Омега рисовал его таким, каким видел чаще всего — с руками в карманах, с этим выражением лица, которое говорило «мне на всех плевать», хотя на самом деле говорило совсем другое. Рядом — Бяша. Круглое лицо, испуганные глаза, нервные пальцы, теребящие что-то. Добрый, трусливый, верный. Друг, которого он не заслужил и который почему-то всё равно был рядом. Потом — он сам. Это было сложнее. Омега редко рисовал себя, не любил смотреть на собственное отражение, не любил видеть то, что видели другие. Но сейчас карандаш скользил по бумаге уверенно, вырисовывая белые волосы, бледное лицо, тёмные круги под глазами. Шубу. Капюшон, откинутый назад. Он посмотрел на рисунок — три фигуры, стоящие рядом, как на школьной фотографии, только лучше, честнее, живее. Чего-то не хватало. Катя. Он не планировал её рисовать. Но рука сама потянулась к бумаге, и вот уже проступали контуры — светлые волосы, собранные в хвост, прямая спина, этот её взгляд, который раньше был холодным и колючим, а теперь... теперь был другим. Рядом с Катей появилась Оля — маленькая, с растрёпанными волосами, с улыбкой, которая освещала всё вокруг. Потом — Полина. Её он помнил хуже, образ расплывался, не хотел складываться в чёткие линии, но он старался: темные волосы, мягкие черты, что-то доброе в глазах. Шесть фигур на листе. Шесть человек, которые почему-то были в его жизни. Которые почему-то не ушли, не отвернулись, не сбежали. Омега отложил карандаш, откинулся на спинку стула. За окном было темно. Он моргнул, не понимая. Когда он сел рисовать, было ещё светло — зимние сумерки, да, но светло. А сейчас за стеклом стояла ночь, густая и чёрная, и снег падал крупными хлопьями, кружась в свете фонаря у калитки. Сколько он так просидел? Час? Два? Три? Спина ныла, протестуя против долгой неподвижности. Зад онемел, ноги затекли. Омега встал, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, как возвращается кровообращение в онемевшие конечности. Есть хотелось зверски. Он спустился на кухню, открыл холодильник, и в этот момент краем глаза уловил движение за окном. Повернул голову — и замер. Оля. Маленькая фигурка в пижаме, без куртки, без шапки, босиком — шла прочь от дома, к лесу, к темноте, к метели, которая набирала силу с каждой секундой. — ОЛЯ! Крик вырвался сам, разорвал тишину кухни, ударил в стены. Омега рванулся к двери — не думая, не выбирая, просто рванулся, как рвутся, когда видят, что ребёнок падает с высоты. Дверь. Крыльцо. Снег под босыми ногами — он тоже был без обуви, без куртки, в одном свитере. — ОЛЯ! СТОЙ! Ветер ударил в лицо, забил дыхание, швырнул в глаза горсть ледяных игл. Омега побежал — туда, где только что была Оля, туда, где он видел её, — но снег валил стеной, и ничего не было видно дальше вытянутой руки. — Оля! — голос срывался, тонул в вое метели. — Оля, где ты?! Откуда-то справа — или слева? — донёсся звук. Голос. Детский, тонкий, зовущий. Омега повернул туда, побежал, проваливаясь в снег по колено, и холод уже кусал ноги, уже лизал щиколотки ледяным языком. — Оля! Голос снова — дальше, глубже в лес, и Омега бежал за ним, не разбирая дороги, не чувствуя, как немеют пальцы, как перестают слушаться ноги. Ветер толкал в грудь, в спину, крутил, сбивал с курса. Снег залеплял глаза, набивался в рот, в нос. Холод. Омега остановился, и только сейчас понял, что не чувствует ног. Вообще. Посмотрел вниз — ступни были белыми, неживыми, как у покойника. Пальцы на руках — синие, скрюченные, отказывающиеся разгибаться. Нужно вернуться. Нужно... Но куда? Где дом? Где вообще что-либо в этой белой мгле, в этом воющем ничто, которое окружало его со всех сторон? Он сделал шаг — и ноги подогнулись. Колени ударились о снег, и он даже не почувствовал боли. Не почувствовал ничего. Только холод, который был уже не снаружи — он был внутри, он заполнял каждую клетку, каждый сосуд, каждую мысль. Оля... Он должен найти Олю. Должен встать. Должен идти. Но тело не слушалось. Оно решило, что с него хватит, что оно устало, что ему нужен отдых — всего минутку, совсем чуть-чуть, просто полежать в этом мягком, пушистом снегу, который уже не казался холодным, который казался тёплым, как одеяло, как объятия, как... Нет. Омега рванулся, пытаясь встать — и не смог. Руки провалились в снег по локоть, и он упал лицом вниз, и снег забился в рот, в нос, и дышать стало трудно, и мир начал темнеть по краям. Оля, думал он. Оля, прости. Я не смог. Я не успел. Я... Темнота наползала медленно, мягко, как приливная волна. Она была не страшной — скорее усталой, как он сам. Она говорила: отдохни, ты заслужил, ты столько сделал, теперь можно просто лечь и закрыть глаза. Звёзды над головой — те, что пробивались сквозь метель — начали гаснуть одна за другой. Последнее, что он почувствовал — чьи-то руки, тонкие и ледяные, касающиеся его лица. Последнее, что он услышал — голос, похожий на шелест снега: — Ещё не время...

***

Омега вздрогнул и открыл глаза. Стол. Лампа. Альбом перед ним, открытый на странице с рисунком. Он сидел в своей комнате, за своим столом, и сердце колотилось так, что казалось — сейчас проломит рёбра. Руки вцепились в край столешницы, и пальцы — тёплые, живые, нормального цвета — побелели от напряжения. Сон. Это был сон. Просто сон. Он посмотрел на рисунок. Шесть фигур на листе: Рома, Бяша, он сам, Катя, Оля, Полина. Всё как он помнил. Всё как он рисовал. Но. Чего-то не хватало. Какого-то лица, которое должно было быть, но которого не было. Он помнил, что рисовал кого-то ещё, помнил движение карандаша, помнил... Алиса. Её не было на рисунке. Хотя он точно помнил, что рисовал её. Или... не рисовал? Память путалась, скользила, как рыба в руках, отказываясь давать чёткие ответы. Омега отодвинулся от стола, встал на ватных ногах. Сердце всё ещё стучало слишком быстро, и во рту был привкус — металлический, странный, как будто он прикусил язык. Оля. Он должен проверить Олю. Коридор, дверь, ручка под пальцами. Он открыл тихо, осторожно, и заглянул внутрь. Оля спала. Свернулась калачиком под одеялом, волосы разметались по подушке, и лицо её было спокойным, мирным, безмятежным. Грудь мерно поднималась и опускалась в ритме глубокого, здорового сна. Жива. Здесь. В безопасности. Омега прикрыл дверь и прислонился к стене, чувствуя, как отпускает что-то внутри, как разжимается кулак, который он даже не замечал. Просто сон. Кошмар. После всего, что было вчера — неудивительно. Он вернулся в свою комнату, разделся, лёг в кровать. Одеяло пахло домом, безопасностью, чем-то правильным и знакомым. Завтра последний выходной. А послезавтра — снова школа. Снова коридоры, снова взгляды, снова шёпот за спиной. Но может быть — только может быть — теперь всё будет иначе.

***

Открыв глаза, Омега понял, что находится в лесу. Но это был не тот лес, который он знал — не тот, что окружал посёлок, не тот, через который он пробирался вчера в метель. Этот лес был другим: деревья стояли реже, стволы их светились изнутри мягким серебристым светом, и снег под ногами не проваливался, а держал, как твёрдая земля. Небо над головой было не чёрным и не серым — оно переливалось оттенками синего и фиолетового, как будто кто-то разлил чернила по воде и они медленно расходились кругами. Рядом стояла Алиса. Она протянула руку — тонкую, бледную, с длинными пальцами, — и Омега взял её, не задумываясь, не спрашивая себя, зачем, почему, что происходит. Её ладонь была холодной, как всегда, и этот холод впивался в кожу, но он не отпускал — не мог отпустить, даже если бы хотел. — Беги, — прошептала она, и голос её звучал как ветер в ветвях, как шелест снега, как что-то, что нельзя записать нотами или буквами. — Беги со мной. Они побежали. Деревья мелькали по сторонам — или это они мелькали между деревьями? — и движение было плавным, текучим, как танец, как полёт, как что-то, чему нет названия в языке бодрствующих. Омега огибал стволы, не думая, куда ставить ноги, — тело знало само, тело двигалось в ритме, который задавала её рука в его руке, её дыхание рядом с его дыханием. Быстрее. Ещё быстрее. Лес размывался в полосы света и тени, и ветер бил в лицо, но не холодный — тёплый, пахнущий хвоей и чем-то ещё, чем-то сладким, чем-то, от чего кружилась голова. А потом — стоп. Место сменилось. Его комната. Знакомые стены, знакомый стол, знакомая кровать под спиной — когда он успел лечь? Лампа горела тусклым светом, бросая на потолок жёлтые блики, и тени танцевали в углах, живые, подвижные. Алиса была рядом. Близко. Слишком близко. Она склонилась над ним, и он видел её морду — вытянутую, лисью, с острыми ушами и чёрным носом, — и глаза, огромные, янтарные, горящие изнутри странным светом. Он чувствовал её дыхание на своём лице — холодное, лёгкое, пахнущее снегом и хвоей, — и смотрел в эти глаза, не в силах оторваться. — Омега, — прошептала она, и голос дрожал, срывался, звучал не так, как обычно — в нём было что-то жадное, требовательное. — Я хочу... Она не договорила. Её морда приблизилась, и Омега почувствовал прикосновение — не губ, потому что у неё не было губ, а чего-то другого: холодного носа, влажного, касающегося его щеки, его лба, его рта. Мех щекотал кожу, и он зажмурился, не зная, что делать, как реагировать. А потом — язык. Длинный, шершавый, холодный — он коснулся его губ, провёл по ним медленно, исследующе, и Омега задохнулся, вздрогнул всем телом. Это было странно — неправильно и правильно одновременно, жутко и притягательно, и он приоткрыл рот, не понимая зачем, просто позволяя. Её язык скользнул внутрь. Омега застонал — не хотел, не собирался, но звук вырвался сам, и она ответила тихим рычанием, вибрирующим где-то в груди, и этот звук прошёл сквозь него, заставил сердце биться чаще, жар разливаться по телу волнами. — Ты такой тёплый, — выдохнула она, отстранившись на секунду, и в её голосе было восхищение, голод, что-то первобытное. — Такой живой... Я чувствую, как ты горишь. Её лапа — не рука, лапа, покрытая белым мехом, с когтями на кончиках пальцев — легла ему на грудь, и он почувствовал холод сквозь ткань рубашки. — Алиса, — выдавил он, и голос его звучал чужим, хриплым. — Что... что ты делаешь? — То, что должно было случиться давно, — ответила она, и снова склонилась, снова коснулась его лица своей мордой, языком, и на этот раз Омега не зажмурился, не отстранился — он потянулся навстречу, руки сами поднялись, обхватили её шею, зарылись в мягкий мех. Они целовались — если это можно было назвать поцелуем. Её язык исследовал его рот, холодный и настойчивый, и он отвечал неумело, неловко, не зная, как это делать, но пытаясь, стараясь. Щёки горели, и жар расползался ниже, по шее, по груди, по животу, собираясь где-то внизу тяжёлым, тянущим узлом. Руки. Его руки двигались сами — он не командовал ими, не контролировал, только наблюдал откуда-то изнутри, как они скользят по её плечам, по шее, ниже. Пальцы нашли первую пуговицу на её шубке — маленькую, круглую, холодную на ощупь — и начали расстёгивать. Она не сопротивалась. Одна пуговица. Вторая. Третья. Шубка раскрылась, и Омега развёл полы в стороны, и под ней было... Он сглотнул. — Не останавливайся, — прошептала Алиса, и голос её дрожал, срывался. — Пожалуйста... не останавливайся. Сердце остановилось на секунду, потом рванулось с удвоенной силой. Его ладонь легла на... ...на голую кожу. Бледную, холодную, гладкую — и одновременно покрытую тонким, почти невидимым пушком белого меха, который переходил в густую шерсть ниже, на животе, на боках. Его пальцы дрожали, когда он провёл ими вверх, к её груди — маленькой, почти плоской, но такой человеческой в своих очертаниях, — и она выгнулась под его прикосновением, застонала тихо, сдавленно. — Омега... Её голос звучал не так, как обычно — он был ниже, хрипловатее, срывающийся, и в нём слышалось что-то дикое, звериное, что заставляло его собственное дыхание учащаться, сердце колотиться так, будто оно хотело выпрыгнуть из груди. Он сел, не отрывая рук от её тела, и она поднялась вместе с ним, её лапы легли ему на плечи, когти слегка царапнули кожу сквозь футболку — не больно, но ощутимо, напоминая, что она не человек, никогда не была человеком. Шубка соскользнула с её плеч, упала на кровать, и Омега увидел её целиком. Она была... он не знал, как это назвать. Красивой? Жуткой? И тем, и другим одновременно. Её тело было тонким, почти хрупким на вид — узкие плечи, впалый живот, выступающие рёбра, — но в каждом движении чувствовалась сила, гибкость хищника. Белый мех покрывал её почти везде, кроме груди и живота, где кожа оставалась обнажённой, бледной, светящейся в тусклом свете лампы. — Ты смотришь на меня, — прошептала она, и в её голосе была неуверенность, почти страх. — Я... я страшная? — Нет, — ответил он, и это была правда. Он потянулся к ней снова, руки скользнули по её бокам, по спине, вниз, и она подалась навстречу, прижалась к нему, и он почувствовал холод её тела сквозь свою одежду, почувствовал, как её дыхание учащается, как она дрожит — не от холода, а от чего-то другого. — Омега, — выдохнула она прямо ему в ухо, и от этого шёпота по спине побежали мурашки. — Я хочу тебя... я так долго хотела... ты не представляешь... Её лапа скользнула вниз, по его груди, по животу, остановилась на поясе его штанов, и Омега задохнулся, замер, не в силах пошевелиться. — Можно? — спросила она, и в её голосе была мольба. Он кивнул. Не мог говорить, только кивнул, и этого было достаточно. Она потянула...