Зайчик: Тише, чем снег

      Омега вскочил с кровати так резко, что едва не свалился на пол, запутавшись в одеяле, которое обвилось вокруг ног, как змея. Дыхание рвалось из груди короткими, судорожными толчками, и сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках, в шее, во всём теле. Он стоял посреди комнаты, босой, в одних трусах, и дрожал — не от холода, нет. От чего-то другого. От того, что всё ещё гудело под кожей, что собиралось внизу живота тяжёлым, тянущим жаром, что отказывалось уходить, хотя он уже проснулся, уже был здесь, в реальности. Сон. Это был сон. Просто сон. Омега провёл ладонью по лицу, чувствуя, как горят щёки, как пот выступил на лбу, на шее, между лопатками. Тело помнило то, чего не было — её губы, её язык — и отказывалось верить, что это всё не по-настоящему. Он посмотрел вниз и тут же отвёл глаза, чувствуя, как краска заливает лицо до самых ушей. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Хорошо, что это сон. Хорошо, что Алиса не знает. Хорошо, что никто не знает, никто никогда не узнает, что творилось у него в голове этой ночью. Но. Как теперь с ней разговаривать? Как смотреть ей в глаза, когда он будет помнить — всё? Каждую секунду, каждое прикосновение, каждый вздох? Как делать вид, что ничего не было, когда тело помнит так отчётливо, так ярко, что можно закрыть глаза и снова оказаться там, в комнате, с ней? Омега сел на край кровати, обхватил голову руками. Ладно. Ладно. Это был сон. Во сне она была другой — он только сейчас начал сравнивать образы, раскладывать их в голове, как карточки на столе. Та Алиса, из сна, была... теплее? Ближе? Человечнее? Не такой потусторонней, не такой ледяной, не такой странной. Как будто его мозг взял её черты и переделал под что-то более понятное, более доступное. Но всё равно это была она. Её лицо. Её глаза. Её... Он застонал сквозь зубы и упал обратно на подушку, уставившись в потолок. — Омега! — голос мамы донёсся снизу, весёлый, бодрый, совершенно не подозревающий о том, какие демоны терзают её сына. — Завтракать! — Иду! — крикнул он в ответ, и собственный голос показался ему чужим, хриплым, севшим. Нужно было встать. Умыться. Спуститься. Вести себя нормально, как будто ничего не случилось. Потому что ничего и не случилось. Это был сон. Просто сон. Подростки видят такие сны. Это нормально. Это физиология. Это не значит ничего. Ничего.

***

Вода из крана была ледяной, и Омега плескал её в лицо снова и снова, пока жар не отступил, пока кожа не начала гореть от холода, пока отражение в зеркале не стало похожим на человека, а не на... не на того, кем он был пять минут назад. Он спустился на кухню, сел за стол, и мама поставила перед ним тарелку с манной кашей — той самой, с комочками, которую он ненавидел в детстве и которую научился любить, потому что её готовила мама, а значит, в ней было что-то большее, чем просто крупа и молоко. Ел он медленно, механически, глядя в окно на заснеженный двор, на лес за забором, на небо — серое, низкое, обещающее ещё один снегопад. Алиса. Мысли возвращались к ней, как стрелка компаса к северу, как река к морю, как что-то неизбежное, чему нельзя сопротивляться. Где она сейчас? Что делает? Чем занимается всё своё свободное время? В школу она точно не ходит — он ни разу не видел её в коридорах, в классах, на переменах. Да и выглядит она не как школьница, а как... как что-то другое. Как существо из другого мира, которое случайно забрело в этот и осталось, потому что ему некуда возвращаться. Интересно, а Оля бы с ней поладила? Мысль пришла внезапно, и Омега повернул её в голове, рассматривая со всех сторон. Оля сидит дома, как в крепости, — родители не пускают её гулять одну, а друзей у неё в посёлке почти нет. Ей шесть лет, ей нужно общение, нужны люди, нужен кто-то, с кем можно просто быть рядом. Может, когда родители уедут в следующий раз, пригласить Алису? Познакомить их? Оля любит всё необычное, всё странное, всё, что не вписывается в обычные рамки. А Алиса — она точно необычная. Точно странная. Точно не вписывается. Они бы поладили. Наверное. Резкий звук ворвался в тишину кухни — телефонный звонок, громкий, требовательный, заставивший Омегу вздрогнуть и выронить ложку. — Я возьму! — крикнул он, вскакивая из-за стола. Телефон висел в коридоре — старый, с дисковым набором, с витым шнуром, который вечно запутывался. Омега снял трубку, прижал к уху. — Алло? — Здорова! — голос Ромы был бодрым, громким, и Омега невольно отодвинул трубку от уха. — Не разбудил? — Нет. Уже завтракаю. — Ну и отлично, — Рома помолчал секунду, и в этой паузе было что-то непривычное, как будто он подбирал слова. — Слушай, я тут подумал... ты как, свободен сегодня? — Вроде да. А что? — Ну... — снова пауза. — В гости можно? А то дома сидеть — задолбало уже. И это... поговорить хотел. Про Катю там, про всё... Омега прислонился к стене, крутя телефонный шнур в пальцах. «А что насчет Бяши?» — Бяша в пролёте, — Рома фыркнул, и в голосе его послышалось что-то среднее между сочувствием и злорадством. — Накосячил чё-то, мать его за ремень взялась. Теперь сидит дома, жопу лечит отдыхом. — Что натворил? — Хер знает. Он не сказал, только скулил в трубку, что «несправедливо» и «я не виноват, на». Ну ты его знаешь, вечно во что-то вляпается. Омега хмыкнул. Да, это было похоже на Бяшу — влипнуть в неприятности, сам не понимая как. — Ладно, приходи, — сказал он. — Знаешь, где я живу? — Найду. У леса же, да? — Ага. Калитка синяя, не пропустишь. — Его смыло. Я буду там через час. Щелчок — Рома повесил трубку, не прощаясь, как делал всегда. Омега вернул телефон на место и пошёл обратно на кухню. Мама стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и обернулась, когда он вошёл. — Кто звонил? — Рома. Друг из класса. Хочет в гости прийти. Можно? Лицо мамы изменилось — что-то мягкое, тёплое проступило в чертах, и она улыбнулась той улыбкой, которую Омега видел редко. Улыбкой облегчения. Улыбкой надежды. — Конечно, можно, — сказала она. — Я так рада, что у тебя появились друзья. Настоящие, не... — она осеклась, не договорила, но Омега понял. Не как в прошлой школе. Не как там, где он был один, совершенно один, где никто не звонил, не приходил в гости, не спрашивал «ты как, свободен сегодня?». — Я испеку что-нибудь, — мама уже суетилась, открывая шкафчики, доставая муку, сахар. — Пирог? Или печенье? Как думаешь, что он любит? — Мам, не надо, — Омега попытался остановить этот ураган. — Он просто поговорить хочет, не на банкет. — Ерунда. Гость в доме — надо встретить как положено. Иди, приберись у себя в комнате, а я тут разберусь. Спорить было бесполезно. Омега вздохнул, допил остывший чай и пошёл наверх — убирать комнату, в которой и так было чисто, и ждать Рому. Час спустя... Стук в дверь — короткий, уверенный. Омега спустился, глянул в глазок — искажённое стеклом лицо, знакомая куртка, чёлка, падающая на глаза — и открыл. — Здарова, — Рома шагнул через порог, не дожидаясь приглашения, и в голосе его звучало что-то бодрое, почти весёлое. — Ну чё, живёшь тут? — Живу, — Омега закрыл дверь, отсекая холод. — Раздевайся. Рома стянул куртку — тяжёлую, зимнюю, с меховым воротником, который давно облез и торчал клочьями — и повесил на крючок. Наклонился, расшнуровывая ботинки, и в этот момент из кухни появилась мама с полотенцем в руках и улыбкой на лице. — О, гости! — она подошла ближе, и Рома выпрямился так резко, что едва не потерял равновесие. — Ты, наверное, Рома? Омега рассказывал. Будешь есть? Я пирог испекла, с яблоками. Рома застыл, и лицо его сменило несколько выражений за секунду — удивление, растерянность, что-то похожее на панику. Он бросил на Омегу взгляд, который ясно говорил: «Ты не предупредил, что родители дома, придурок». — Э-э-э... — Рома откашлялся, пытаясь вернуть себе привычную невозмутимость. — Спасибо, не надо, я... я уже ел. Дома. Перед выходом. — Глупости, — мама махнула рукой, отметая возражения. — Растущий организм, на улице мороз, а ты «не надо». Пойдём на кухню, там тепло. Чай как раз заварился. — Но я правда... — Пойдём-пойдём. Она уже шла в сторону кухни, и Рома посмотрел на Омегу с выражением загнанного зверя. Омега пожал плечами — мол, я предупреждал, что с мамой спорить бесполезно — и двинулся следом.

***

Они сидели за столом — Рома, вцепившийся в кружку с чаем, как в спасательный круг, и Омега, который ел уже второй раз за утро, потому что отказаться от маминого пирога было выше его сил. — Вкусно, — выдавил Рома, прожевав кусок. И это было искренне — пирог действительно был хорош, с корицей, с карамелизированными яблоками, с хрустящей корочкой. — Очень вкусно, правда. Мама просияла. — Рада, что нравится. Ешь ещё, там много. Рома съел ещё. Потом ещё. Омега наблюдал за ним с лёгкой усмешкой — тот Рома, который в школе строил из себя крутого и независимого, сейчас сидел за столом у чужой мамы и послушно уплетал пирог, не смея возразить. — Ну всё, — Омега поднялся, когда тарелки опустели. — Мы к себе. Поговорить надо. — Конечно-конечно, — мама уже собирала посуду. — Идите. Если что-то нужно — зовите. Они поднялись наверх, и Омега закрыл дверь комнаты за собой, отсекая остальной дом. Рома стоял посреди комнаты и вертел головой, как турист в музее. Взгляд его скользил по стенам, по полкам, по столу, по кровати — впитывая, запоминая, складывая из деталей какую-то картину. — Чисто у тебя, — сказал он наконец. — Прям как в казарме. — Привычка. — Ага, — Рома подошёл к кровати, наклонился, заглядывая под неё. — А это чё? Он вытащил футляр — большой, чёрный, с потёртыми углами. Омега напрягся на секунду, потом расслабился — это была просто гитара, ничего такого. — Гитара, — сказал он. — Металл. Отец подарил на день рождения. — Нихера себе, — Рома присвистнул, открывая футляр. Внутри лежала она — чёрная, с хромированными деталями, с грифом, отполированным до блеска. — Ты играешь? — Немного. — «Немного», — передразнил Рома. — Ты вообще скромняга, да? «Немного играю», «немного рисую»... Он уже переключился на стену, где висели несколько рисунков — те, что Омега счёл достаточно хорошими, чтобы не прятать в стол. Рома подошёл ближе, прищурился. — Это чё... Вольтрон? Омега кивнул. На рисунке была команда — все пятеро пилотов, в своих костюмах, на фоне звёздного неба. Он нарисовал это год назад, когда в очередной раз пересматривал старые серии, и получилось неплохо — пропорции правильные, тени на месте, даже что-то похожее на динамику. — Бля, — Рома разглядывал рисунок с выражением искреннего удивления. — Это ты сам? Без срисовки? — Сам. — Где научился? Омега пожал плечами. — Нигде. Просто... когда делать нечего было, рисовал. Много. Каждый день. Наверное, так и научился. Рома хмыкнул, покачал головой и двинулся дальше — к столу. Выдвинул верхний ящик, и глаза его расширились. — Это чё за хрень? Он вытащил плеер — кассетный, «Сони», в металлическом корпусе, с наушниками, обмотанными вокруг. Штука, которая в начале девяностых стоила как половина зарплаты, а в руках подростка из провинциального посёлка выглядела примерно как космический корабль на колхозном поле. — Плеер, — сказал Омега спокойно. — Тоже подарок. — У тебя чё, родители олигархи? — Нет. Просто... копили. Рома положил плеер обратно и начал рыться дальше. Кассеты — десятки штук, в пластиковых коробках, с подписанными от руки названиями. Батарейки — целая горсть, новые, в упаковках. Омега смотрел на это и думал, что мог бы взять батарейки в ту ночь, когда они искали Катю. Хотя нет. Он протупил. Просто протупил, забыл о них в суматохе сборов. — А это? — Рома вытащил что-то из глубины ящика, и голос его изменился. Кастет. Отцовский, который Омега так и не вернул на место. Тяжёлый, с острыми шипами на костяшках, с удобными выемками под пальцы. — Для самозащиты, — сказал Омега, и это было почти правдой. Рома повертел кастет в руках, примерился, покачал головой. — Серьёзная штука. Таким можно... Он не договорил, но было понятно. Отложил кастет, полез дальше — и замер. — Это, бля, чё? В его руках была штука, похожая на толстую ручку или маленький фонарик. Деревянный корпус, покрытый лаком, с двумя металлическими контактами на конце. Один из контактов был обгоревшим, почерневшим. — Шокер, — сказал Омега. — Сам собрал. Рома уставился на него с таким выражением, будто Омега только что признался, что умеет летать. — Сам? — переспросил он. — Ты сам собрал шокер? — Там ничего сложного. Катушка, конденсатор, батарейки. В книге схема была, в городе ещё нашёл. — И он работает? — Работал. Видишь, обгорело? Перегрелся один раз, с тех пор не включал. Надо переделывать. Рома положил шокер обратно в ящик — осторожно, как гранату — и посмотрел на Омегу новым взглядом. Как будто видел его впервые, как будто все предыдущие дни знакомства были только прелюдией, а настоящий Омега открывался только сейчас. — Ты, — сказал он медленно, — реально ебанутый. В хорошем смысле. Омега не знал, что на это ответить, поэтому просто пожал плечами. Рома продолжил рыться в ящике — теперь уже с азартом археолога, нашедшего гробницу фараона. Книги — какие-то по электронике, какие-то художественные, всё вперемешку. Тетради — исписанные и чистые. Ручки, карандаши, ластики, точилки — целый арсенал для рисования. Портмоне — Рома открыл, присвистнул. — Двести тридцать один рубль. Богач. — Это на чёрный день, — Омега забрал портмоне, убрал обратно. — Не трогай. Ещё рисунки — стопка, перевязанная резинкой. Рома потянулся к ней, и Омега напрягся — там были наброски, которые он не показывал никому. Лица, фигуры, сцены из снов. Алиса — несколько раз, в разных позах, с разными выражениями... хотя он не помнил, чтобы их рисовал... — Это личное, — сказал он, и голос прозвучал жёстче, чем хотелось. Рома поднял руки в примирительном жесте. — Ладно-ладно. Не лезу. Он отошёл от стола, плюхнулся на кровать, забросив руки за голову. — Короче, — сказал он, глядя в потолок. — Ты странный. Это я и раньше знал. Но ты, типа, полезно странный. Это круто. Омега сел на стул у стола, повернувшись к Роме. — Ты же не за этим пришёл? Рыться в моих вещах? — Не, — Рома усмехнулся. — Но это был приятный бонус. Рома перевернулся на бок, подпирая голову рукой, и взгляд его стал серьёзнее. — Ладно, хорош про барахло. Расскажи лучше, как там с Катькой всё прошло. В участке, в смысле. Чё говорили, чё спрашивали. Омега откинулся на спинку стула, собираясь с мыслями. Потом начал рассказывать — медленно, подробно, не упуская деталей. Про Тихонова, который сначала не поверил своим глазам. Про вопросы — много вопросов, одни и те же, по кругу, как будто проверяли, не собьётся ли он. Про кабинет с жёлтой лампой, про блокнот, в который следователь записывал каждое слово. — Я тебя упомянул, — сказал Омега. — Что мы вместе искали. Что ты тоже участвовал. Рома моргнул. — Серьёзно? — Серьёзно. Сказал, чтобы тебя не обделяли. Если награда будет — пополам. Рома молчал несколько секунд, и на лице его было что-то странное — удивление? благодарность? что-то третье, чему Омега не знал названия. — Ну ты... — он не договорил, покачал головой. — Спасибо, короче. Омега кивнул, не зная, что ещё сказать. — А мать её как? — спросил Рома. — Приехала? — Приехала. Через полчаса где-то. Рыдала так, что... — Омега поморщился, вспоминая. — В общем, громко. Катьку обняла и не отпускала минут десять. Мы с отцом ушли, пока они там... — Понятно. Снова тишина. Рома разглядывал потолок, Омега — свои руки на коленях. — А ты как? — спросил Омега наконец. — После того, как ушёл. Домой нормально добрался? — А, это, — Рома махнул рукой. — Да нормально. Дошёл без проблем, даже не заблудился. — В метель? — В том-то и дело, — голос Ромы изменился, стал тише, серьёзнее. — В посёлке никакой метели не было. Вообще. Тихо, спокойно, снежок падает лёгонький. Я вышел из леса — и как будто в другой мир попал. Там ветер воет, глаз не открыть, а тут — тишина. Омега нахмурился, сузил глаза. Это было странно. Очень странно. Метель была настоящей — он помнил её всем телом, помнил, как ветер бил в лицо, как снег забивался в глаза, как он нёс Катю на себе последние метры, потому что она уже не могла идти. Это было реально. Это не могло быть только в лесу. — И по радио, — продолжал Рома, и голос его стал ещё серьёзнее, — утром ни слова про ухудшение погоды. Как будто ничего не было. Как будто... Он замолчал, и Омега почувствовал, как что-то холодное шевельнулось внутри, что-то, что не хотело просыпаться, не хотело думать о том, что это может значить. — Как будто что? — спросил он тихо. Рома выдержал паузу — долгую, тяжёлую. А потом заржал. Громко, в голос, запрокинув голову, хватаясь за живот. — Бля, твоё лицо! — он давился смехом, тыкая в Омегу пальцем. — Ты бы себя видел! Глаза как блюдца, бледный весь! Омега моргнул. Потом ещё раз. — Ты... пошутил? — Ну а чё, — Рома утирал слёзы, всё ещё похрюкивая. — Решил проверить, пугаешься ты вообще или нет. Оказывается, пугаешься. Надо запомнить. — Придурок, — Омега выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение. — Я уж думал... — Чё думал? Что лес заколдованный? — Рома снова захохотал. — Бля, ты реально поверил! Метель как метель была, по всему посёлку. Батя утром матерился, что машину откапывать пришлось. Омега покачал головой, но губы сами дёрнулись в усмешке. Придурок. Но смешно, надо признать. Рома отсмеялся, сел на кровати, вытер глаза тыльной стороной ладони. — Ладно, хорош ржать. Я чё спросить хотел, — он кивнул в сторону стола. — Плеер твой. Одолжишь? — Плеер? — Ну да. У меня своего нету, а сектор газа послушать охота. Ты ж говоришь, не пользуешься особо. Омега посмотрел на ящик стола, где лежал плеер — серебристый, в металлическом корпусе, с наушниками, которые он не доставал уже месяца три. Подарок на день рождения, дорогой, памятный, но... действительно, он им почти не пользовался. Музыку слушал редко, а таскать с собой такую штуку — только внимание привлекать. — Забирай насовсем, — сказал он. Рома вытаращился на него. — Чего? — Забирай. Дарю. Только береги, ладно? Штука хорошая. — Ты... — Рома открыл рот, закрыл, снова открыл. — Ты серьёзно? Это ж дорогая хрень! Я просто одолжить хотел, на пару дней! — Серьёзно. Мне он без надобности, а тебе пригодится. Омега встал, открыл ящик, вытащил плеер и наушники. Потом порылся в кассетах, нашёл нужные — «Сектор газа», несколько альбомов, с подписанными от руки названиями — и протянул Роме. — Вот. Держи. Рома взял плеер в руки — осторожно, почти благоговейно, как святыню. Повертел, посмотрел на кассеты, потом поднял глаза на Омегу. — Ты, — сказал он, и голос его дрогнул, — настоящий друг. Реально. Омега пожал плечами, не зная, куда девать глаза от этой искренности. — Да ладно. Пользуйся. Рома бережно убрал плеер в карман куртки, которую повесил на спинку стула, и снова плюхнулся на кровать. Взгляд его скользнул вниз, под кровать, и он нахмурился. — А это чё? Он потянулся, достал что-то — и Омега почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Маска. Маска зайчика. Белая, с длинными ушами, с прорезями для глаз. Старая, потрёпанная, с пятном на щеке — то ли грязь, то ли что-то ещё, о чём Омега не хотел думать. Он не помнил, как она оказалась под кроватью. Не помнил, чтобы клал её туда. Откуда она вообще у него... — Это чё за хрень? — повторил Рома, вертя маску в руках. — Детский утренник какой-то? Ты в этом на ёлку ходил? Омега молчал. Что-то поднималось изнутри — тёмное, горячее, злое. Что-то, что он держал запертым очень долго, что-то, что не должно было выходить наружу. Маска смотрела на него пустыми глазницами, и он смотрел на неё, и воздух в комнате стал густым, тяжёлым, как перед грозой. — Омега? — голос Ромы донёсся откуда-то издалека. — Эй, ты чё? Омега встал. Подошёл к кровати. Выдернул маску из рук Ромы — резко, грубо — и шагнул к окну. Распахнул створку. Холодный воздух ударил в лицо, ворвался в комнату, закружил бумаги на столе. — Пошла нахуй! — голос вырвался сам, хриплый, злой, чужой. — Сука ебаная! Пошла на хуй отсюда! Он размахнулся и швырнул маску в окно — со всей силы, вкладывая в бросок всё, что накопилось, всё, что давило изнутри. Маска улетела в темнеющее небо, мелькнула белым пятном на фоне серых туч и исчезла где-то за деревьями, в сугробах, в лесу, откуда ей не вернуться. Омега стоял у открытого окна, тяжело дыша, и пальцы его впивались в подоконник так, что побелели костяшки. Тишина за спиной. Потом голос Ромы — осторожный, непривычно тихий: — Ты... это... нормально? Омега закрыл окно. Повернулся. Лицо его было бледным, глаза — тёмными, как будто что-то выгорело внутри и оставило только пепел. — Нормально, — сказал он, и голос уже был обычным, ровным. — Извини. Не хотел... пугать. Рома смотрел на него с выражением, которое Омега не мог прочитать. Удивление? Страх? Уважение? — Ты, — сказал он медленно, — только что впервые при мне выматерился. Омега моргнул. — Да? — Да. За все дни — ни одного слова. А тут — сразу по полной программе. Пауза. — Маска, — Рома не спрашивал, констатировал. — Из прошлого какого-то? Омега молчал. — Ладно, — Рома поднял руки. — Не моё дело. Не лезу. Просто... если захочешь рассказать — я тут. Омега кивнул. Благодарность застряла в горле, не желая превращаться в слова. Сел обратно на стул, переводя дыхание, и посмотрел на Рому, который всё ещё смотрел на него с этим странным выражением — смесью удивления и чего-то похожего на уважение. — Слушай, — сказал Омега, меняя тему, — ты когда пришёл, прям светился весь. Настроение на миллион. Что случилось-то? Неужели так не терпелось про любимую Катю узнать? Подзатыльник прилетел быстро и точно — ладонь Ромы хлопнула по затылку прежде, чем Омега успел увернуться. — Охренел? — Рома возмущённо фыркнул. — Это она твоя любимая, а не моя. Я, если хочешь знать, больше на Полинку запал. — На Полину? — Омега потёр затылок, ухмыляясь. — Ну да. А чё такого? Она милая. И нормальная, в отличие от некоторых заносчивых отличниц. Но Омега уже не слушал. «Она твоя любимая». Мысли глухо бились о череп, не давая покоя. Катя — его? С чего вдруг такие выводы? Да, он вытащил её из той передряги. Да, она проспала всю ночь под его крышей, а за утренним чаем в её взгляде не было привычного льда. Но разве это повод строить иллюзии? Обычно она держалась так, словно весь мир ей должен, отгораживаясь от окружающих глухой стеной высокомерия. И всё же… там, в гараже, эта броня дала трещину. На короткое мгновение сквозь неё проглянуло что-то уязвимое. Живое. Звонкий щелчок пальцев прямо перед носом заставил вздрогнуть. — Эй, Земля вызывает, — Рома требовательно замахал рукой. — Ты вообще здесь? Омега часто заморгал, прогоняя наваждение. — А? Да, я… просто задумался. — О Катьке, зуб даю, — на лице приятеля расплылась ехидная ухмылка. — Ничего подобного. Вернее… дело не в этом. — Парень тяжело выдохнул и откинулся на спинку стула, пряча взгляд. — Просто кому я вообще могу сдаться? Я же не из тех, кто сворачивает горы на публику. Во мне нет ничего такого… выдающегося. Обычный. Рома уставился на него с таким искренним недоумением, будто только что услышал теорию о плоской земле. — Знаешь, — медленно протянул он, — иногда ты бываешь редкостным идиотом. — Очень утешает, спасибо. — Я абсолютно серьёзно. Оставив Омегу переваривать комплимент, Рома поднялся и по-хозяйски направился к шкафу — единственной мебели в комнате, куда он ещё не успел сунуть нос. Дверца поддалась с тихим скрипом. Внутри не было ничего примечательного: стопки аккуратно сложенного белья, пара безразмерных футболок, какие-то рубашки, которые явно висели тут без дела, обувь внизу. И холодный металл. Рома замер. На самом дне, в тени полок, покоился арсенал, которому позавидовал бы приличный спортзал. Настоящие, массивные гантели с толстыми грифами и тяжёлыми чёрными блинами. Взгляд скользнул от мелких к тем, что лежали чуть дальше. Рома наклонился, прищурился, пытаясь разглядеть выбитые цифры, и недоверчиво ткнул самую большую гантель носком кроссовка. Та даже не шелохнулась. — Сорок? — Он резко обернулся, округлив глаза. — Ты держишь в шкафу болванки по сорок килограмм?! — Ну да, — Омега неловко пожал плечами, отводя взгляд, и белая челка упала на глаза. — Там разные. Пятнадцать, двадцать… Смотря для чего нужно. — И ты хочешь сказать, что тягаешь их? Вот этими руками? Взгляд Ромы стал острым, сканирующим. Он смотрел на сгорбленную фигуру друга, на этот висящий мешком свитер, под которым угадывались лишь узкие плечи, и картинка в его голове категорически отказывалась сходиться с реальностью. — Раздевайся. Омега непонимающе вскинул брови: — Чего? — Снимай свою хламиду. Живо. Я хочу на это посмотреть. Парень попытался было возразить, даже открыл рот, но Рома шагнул ближе, всем своим видом показывая, что с живого он с него не слезет. Отнекиваться было себе дороже. Омега со вздохом потянул свитер через голову. Под ним обнаружилась привычная майка без рукавов. Он чуть помедлил, чувствуя, как краска приливает к щекам, но стянул и её. Кожу обдало прохладой комнаты. Рома шумно втянул воздух сквозь зубы. Все слова, весь скепсис просто испарились. То, что скрывалось под слоями мешковатой одежды, ломало логику. Никаких перекачанных, раздутых мышц из глянцевых журналов. Это была пугающая, спрессованная плотность. Бледная кожа обтягивала тело, словно высеченное из цельного куска породы. Каждое, даже самое мелкое движение заставляло под кожей перекатываться тугие, стальные жгуты. Глубокие тени обрисовывали монолитный рельеф, от широких плеч вниз, к жёстким линиям пресса, уходящим под кромку штанов. А поверх этого идеального, почти пугающего механизма — старые, стянутые бинты, скрывающие шрамы. Следы того, о чём Омега никогда не рассказывал. Контраст между его спокойным, чуть смущённым лицом подростка с фиолетовыми глазами и этой скрытой, первобытной мощью вызывал дрожь. — Твою ж мать… — только и смог выдавить Рома, отступая на полшага. — Ты… какого хрена? — Что не так? — Омега неловко повёл плечами, совершенно не понимая причины такого шока. — «Что не так»?! — Рома всплеснул руками, почти срываясь на крик. — Ты выглядишь так, будто можешь голыми руками бетонные стены ломать! А сам прячешься в этих парашютах и прибедняешься! Зачем?! Омега виновато потер шею. — Просто… не люблю, когда на меня пялятся. — Не любит он, — процедил Рома, мотая головой. — Чувак, да если бы в школе знали… Он не закончил фразу. Вместо этого его рука резко выбросилась вперёд. Это не был удар на поражение — скорее быстрый, импульсивный тычок в живот, просто чтобы проверить, настоящее ли это всё. Кулак врезался в пресс. Глухой звук. Как будто ударил в стену. Омега дёрнулся, лицо его побледнело на секунду, и он сглотнул — явно борясь с тем, чтобы завтрак не вышел наружу — но устоял. Даже не согнулся. — Бля, — Рома тряс рукой, которая слегка онемела от удара. — Ты там из чего сделан? Из бетона? — Просто... напряг вовремя, — Омега выдохнул, переводя дыхание. — Предупреждай в следующий раз. — А смысл предупреждать? Так неинтересно. Рома отвернулся, снова глядя в шкаф, и тут заметил кое-что на внутренней стороне дверцы. Фотографии — несколько штук, приклеенные скотчем к дереву. Полароидные снимки, с характерной белой рамкой и слегка размытыми цветами. На фотографиях был Омега. В одних шортах. Улыбающийся — по-настоящему, открыто, так, как Рома никогда не видел его улыбаться в школе. Позирующий перед зеркалом, напрягающий мышцы, и выглядящий при этом... чёрт. Рома сглотнул. Если бы он был девчонкой, он бы точно... Омега натягивал футболку обратно, не глядя в сторону шкафа. Рома быстро — очень быстро, пока тот не заметил — отклеил пару снимков и сунул в карман спортивных штанов. Катька обзавидуется. Или покраснеет так, что можно будет яичницу жарить на её щеках. Или и то, и другое. — Чё там? — Омега повернулся, заправляя футболку в штаны. — Ничего, — Рома захлопнул дверцу шкафа с самым невинным выражением лица. — Просто смотрел. У тебя тут порядок, как в армии. — Привычка, — повторил Омега. Он сел обратно на стул, и атмосфера в комнате как-то незаметно сменилась — стала легче, теплее, уютнее. Как будто после всех этих открытий — гантели, мышцы, фотографии — между ними что-то изменилось. Какой-то барьер исчез, какая-то стена рухнула. — Слушай, — Рома плюхнулся на кровать, закинув руки за голову. — Ты реально странный, в хорошем ключе. — Спасибо, — Омега усмехнулся. — Наверное. — Это комплимент, идиот. — Я понял, понял. Тишина — но не неловкая, а спокойная. Уютная. Такая, какая бывает между людьми, которым не нужно заполнять каждую паузу словами. Рома смотрел в потолок. Омега смотрел в окно, за которым начинало темнеть. — Хорошо тут у тебя, — сказал Рома тихо. — Спокойно, не как у меня в дома — Ага, — согласился Омега. — Спокойно. Прошло минут десять — тихих, спокойных, наполненных тем особенным молчанием, которое бывает между людьми, которым не нужно ничего доказывать друг другу. Рома первым зашевелился, глянул в окно, за которым небо уже наливалось густой синевой, предвещающей скорые сумерки. — Ладно, — он сел на кровати, потянулся. — Мне пора. А то мать опять орать будет, что шляюсь допоздна. — Провожу. Они спустились вниз, и Рома натянул куртку, застегнулся, похлопал по карману, проверяя плеер — на месте, никуда не делся. В прихожей было тепло, пахло маминой выпечкой и чем-то ещё, домашним, уютным. — Спасибо, — сказал Рома, обуваясь. — За плеер. И вообще. — Да ладно. — Нет, серьёзно. Ты... нормальный. Не такой, как все говорят... Омега не знал, что на это ответить, поэтому просто кивнул. Рома открыл дверь, и холодный воздух ворвался внутрь, закружил снежинки на пороге. — Увидимся в школе, — бросил он через плечо. — Увидимся. Дверь закрылась, отсекая холод, и Омега остался один в тишине прихожей. Постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь, потом развернулся и пошёл наверх.

***

Комната встретила его привычным порядком и полным отсутствием идей. Омега сел на кровать, посмотрел на стол, на учебники, сваленные в углу. Домашнее задание? Нет. Формулы снова соберутся в голове в кашу, и он будет сидеть над тетрадью, тупо глядя на цифры, которые отказываются складываться во что-то осмысленное. Не сегодня. Рисовать? Он посмотрел на карандаши, на альбом, на чистый лист, который так и лежал на столе с утра. Нет. Не было желания, не было того зуда в пальцах, который обычно гнал его к бумаге. Рука не тянулась, душа не просила. Поспать? Омега глянул в окно — ещё светло, пусть и темнеет. Тупая идея. Сейчас не время, собьётся режим, потом ночью будет ворочаться до утра, и в школу пойдёт как зомби. Он встал, прошёлся по комнате из угла в угол, чувствуя себя тигром в клетке. Энергия была, а куда её деть — непонятно. А потом вспомнил. «Улисс». Отец привёз на прошлой неделе из города, сказал — «классика, должен прочитать». Толстенная книга в потрёпанной обложке, с пожелтевшими страницами и мелким шрифтом. Омега тогда пролистал пару страниц, ничего не понял и отложил. Но сейчас... почему бы и нет? Он спустился вниз, нашёл книгу на полке в гостиной — там, куда её засунул и забыл — и пошёл на кухню. Пирог ещё оставался, мама накрыла его полотенцем, чтобы не засох. Омега отрезал себе кусок, положил на тарелку, налил чаю и устроился за столом, раскрыв книгу. Первые страницы шли туго. Джойс писал странно — длинными, вьющимися предложениями, которые наматывались друг на друга, как клубок ниток, и распутать их было непросто. Омега хмурился, перечитывал абзацы по два, по три раза, пытаясь ухватить смысл, который всё время ускользал. Но постепенно что-то начало складываться. Он читал, откусывая пирог, и слова текли, как река, — непонятные, красивые, тягучие. Иногда губы сами шевелились, проговаривая особенно сложные куски вслух: — «Он вошёл, грузно ступая, нёс чашу с пеной, на которой лежало перекрестно зеркальце и бритва...» — Омега нахмурился, перечитал. — «Грузно ступая, нёс чашу с пеной...» Рука потянулась к тарелке, пальцы пошарили по поверхности — и наткнулись на пустоту. Он не глядя провёл ладонью по тарелке ещё раз, и снова ничего, только крошки, только гладкий фаянс. На странице семь глаза зацепились за строчку, и Омега завис, перечитывая её снова и снова, как будто в ней было что-то важное, что-то, что он должен был понять: — «Он с серьёзностью смотрел на неё, отбросив со лба приятную улыбку, и слегка поднял вверх свою плотную руку...» Плотную руку. Слегка поднял вверх. Он оторвался от книги и посмотрел на тарелку. Пусто. Ни крошки. Он съел весь кусок и не заметил когда. Омега откинулся на спинку стула, глядя на книгу, на пустую тарелку, на остывший чай в кружке. За окном уже совсем стемнело, и в стекле отражалась кухня — он сам, лампа над столом, жёлтый круг света на страницах. Странный день. Странная книга. Странная жизнь. Он закрыл «Улисса», оставив закладку на седьмой странице, и понёс тарелку в раковину. Неожиданный стук в дверь прервал Омегу в тот самый момент, когда тарелка коснулась дна раковины с тихим фаянсовым звоном. Он замер, прислушиваясь. Стук повторился — не громкий, не требовательный, скорее осторожный, как будто тот, кто стоял за дверью, не был уверен, стоит ли вообще стучать. Кто в такое время? Родители? Омега нахмурился, отвергая эту мысль. У них ключи, зачем им стучать. Да и уехали они только что, с какой стати возвращаться? Рома? Тоже нет — он ушёл полчаса назад, и ему незачем было идти обратно через весь посёлок в темноте. Омега вытер руки полотенцем и пошёл к двери. Глазок был старый, мутноватый, искажал лица до неузнаваемости, но то, что он увидел, заставило его остановиться. Четыре фигуры. Четыре силуэта на крыльце, и ни один из них не был похож на человека. Сердце ёкнуло, пропустив удар. Омега отступил от двери, бесшумно, стараясь не скрипнуть половицей. Поднялся в комнату, открыл ящик стола, нащупал холодный металл кастета. Надел на пальцы, сжал кулак — привычная тяжесть легла в ладонь, как рукопожатие старого друга. Сунул руку в карман, пряча оружие. Спустился обратно. — Кто там? — голос прозвучал ровно, спокойно, хотя внутри всё натянулось, как струна. И услышал ответ. Голос — тихий, мягкий, похожий на шелест снега, на шёпот ветра в ветвях. — Это я. Алиса. Что-то дрогнуло в груди — совсем не так, как должно было дрогнуть при опасности. Другое. То самое, что он чувствовал утром, когда проснулся после сна, который не хотел вспоминать и не мог забыть. Омега открыл дверь. Алиса стояла на крыльце... и не одна. За её спиной — трое. Омега смотрел на них, и что-то внутри сжималось, скручивалось, отказывалось принимать то, что видели глаза. Волк. Ребёнок в карнавальной волчьей маске, ростом чуть ниже Алисы. Пальто, похожее на кафтан, с меховой обшивкой на рукавах и воротнике, штаны и тёмные зашнурованные ботинки. Сквозь прорези маски не было видно глаз — только чернота, как будто там ничего не было вообще. Он сидел на задних лапах, и поза его была напряжённой, готовой в любой момент сорваться вперёд. Медведь. Толстый мальчик в маске медведя — массивной, грубо выполненной, почти карикатурной. Маска лишена мимики, больше похожа на элемент карнавального костюма. Сквозь прорези для глаз — только незыблемая чернота, как у Волка. Левая рука без перчатки, перебинтована грязными бинтами. Он сидел чуть поодаль, и что-то в его облике было вялым, сонным, будто его только что разбудили. И сова. Она больше других походила на настоящую птицу — крылья, густое оперение, хотя на ногах были штаны и ботинки. Самая низкая из троих, явно меньше остальных. На лице — маска совы с прорезями для глаз, сквозь которые виднелась та же пустота. Она сидела на перилах крыльца, и круглые пустые глазницы маски смотрели прямо на Омегу, не мигая. Та самая. Та, что пугала Олю по ночам. — Алиса, — сказал Омега, и голос его дрогнул, совсем чуть-чуть. — Что... Он не договорил. Почувствовал, как щёки заливает жаром, как воспоминания из сна — её губы, её руки, её кожа под пальцами — накатывают волной, затапливают, не дают думать. Он отвёл глаза, уставился куда-то в сторону, на снег, на деревья, на что угодно, лишь бы не на неё. — Омега, — голос Алисы был мягким, как всегда, и в нём не было ни намёка на то, что она знает, что творилось у него в голове. — Пойдём гулять. — Что? — Гулять. Со мной. С ними, — она кивнула на зверей за своей спиной. — Ночь красивая. Снег свежий. Хочу показать тебе кое-что. Омега моргнул, пытаясь сообразить, не шутка ли это, не розыгрыш ли какой-то. — Я не могу. Оля дома одна, я не могу её оставить... — Оля? Алиса улыбнулась — той самой улыбкой, от которой что-то переворачивалось внутри, — и отступила в сторону. За её спиной, между волком и медведем, стояла Оля. Уже одетая — в куртке, в шапке, в варежках, в валенках. Готовая к прогулке. Улыбающаяся так, как улыбаются дети, когда им обещают что-то волшебное. — Привет, Омега! — она помахала рукой. — Мы идём гулять! Алиса сказала, там будет красиво! Омега стоял в дверях, и мир вокруг него слегка покачнулся. — Как... — он повернулся к Алисе. — Как ты... — Пока ты читал книгу, — Алиса пожала плечами, и жест этот был таким человеческим, таким обычным, что на секунду Омега забыл, кто перед ним. — Я поговорила с ней. Через окно. С ней легко найти общий язык. — Она очень добрая! — вставила Оля, подпрыгивая на месте от нетерпения. — И мишка тоже! Он дал мне погладить лапу! Медведь издал низкий звук — то ли рык, то ли вздох — и покосился на Олю маленькими глазками. Не враждебно. Скорее... смущённо? Омега смотрел на это и чувствовал, как реальность трещит по швам, как всё, что он знал о мире, рассыпается в прах. — Пойдём, — повторила Алиса, и голос её стал тише, интимнее. — Пожалуйста. Он не мог ей отказать. Не хотел. Что-то в нём — то самое, что помнило сон, что помнило её губы, её прикосновения — это что-то говорило: иди, иди с ней, всё будет хорошо. — Ладно, — сказал он. — Подожди минуту. Он вернулся в дом, накинул шубу, обулся. Кастет так и остался в кармане — на всякий случай.

***

Они шли через лес — Омега, Оля, Алиса и трое зверей, — и лес был другим. Не тем, что Омега знал. Не тем, через который он пробирался в метель, не тем, где искал Катю. Этот лес светился. Снег под ногами искрился голубоватым светом, деревья стояли как хрустальные колонны, и на ветвях висели не шишки, а что-то похожее на фонарики — маленькие, тёплые, мерцающие. Оля бежала впереди, хватая снег руками, кидая его вверх, смеясь так, как смеются только дети — чисто, звонко, без тени страха или сомнения. — Смотри, смотри! — она указывала на что-то между деревьями. — Там светится! И там тоже! Волк шёл рядом с ней, и его фигура двигалась бесшумно, как тень. Оля то и дело оглядывалась на него, но трогать не решалась — что-то в его молчаливой неподвижности останавливало. Медведь плёлся позади, тяжело переваливаясь, и глаза его были полузакрыты — он и правда выглядел так, будто его разбудили посреди зимней спячки и он всё ещё не понимал, зачем. Сова летела над ними — бесшумно, как привидение. Омега чувствовал, как чёрные пустые глазницы маски следят за ним сверху, не упуская ни единого движения. Алиса шла рядом с Омегой — близко, так близко, что он чувствовал холод, исходящий от неё, и этот холод был приятным, успокаивающим. — Красиво, правда? — спросила она тихо. — Да, — ответил он, и это была правда. Они вышли на поляну, и Омега остановился. Перед ним возвышался замок. Ледяной. Огромный. С башнями, уходящими в небо, с арками, сверкающими в лунном свете, со стенами, которые переливались всеми оттенками синего и белого. Он был похож на что-то из сказки, на что-то, чего не может существовать в реальном мире, — и всё же он стоял здесь, посреди леса, реальный и невозможный одновременно. — Ух ты! — выдохнула Оля, и глаза её стали огромными. — Это настоящий замок! — Пойдём внутрь, — сказала Алиса.

***

Внутри было ещё красивее. Стены из чистого льда, прозрачные, как стекло, и в них отражался свет — откуда-то сверху, из невидимого источника. Пол гладкий, скользкий, и Оля тут же начала кататься по нему в валенках, хохоча от восторга. Они прошли через анфиладу комнат — каждая больше предыдущей, каждая украшена ледяными скульптурами, ледяными люстрами, ледяными цветами, которые выглядели как настоящие. И наконец оказались в тронном зале. Зал был огромным — потолок терялся где-то в вышине, и там, в темноте, что-то мерцало, как звёзды. В центре, на возвышении, стоял трон — массивный, вырезанный изо льда, с высокой спинкой, украшенной узорами. И на троне кто-то сидел. Омега прищурился, пытаясь разглядеть — и сердце его дрогнуло. Дедушка Мороз. Настоящий. Как на картинках, как в фильмах, как в сказках, которые мама читала ему в детстве. Длинная белая борода, красная шуба с толстыми меховыми оборками белого цвета, посох в руке, увенчанный звездой. Добрые глаза, морщинки в уголках, улыбка — тёплая, отеческая. — А вот и гости! — голос его был густым, басовитым, как звук большого колокола. — Добро пожаловать, добро пожаловать! Оля взвизгнула от восторга и бросилась вперёд. — Дедушка Мороз! Настоящий! Старик рассмеялся — добродушно, раскатисто — и поманил её к себе. — Иди сюда, малышка. Не бойся. У меня для тебя кое-что есть. Он потянулся к мешку, что стоял у трона — огромному, красному, перевязанному золотой лентой, — и запустил в него руку. Омега стоял поодаль, наблюдая. Что-то внутри него было не так. Что-то царапало, скребло на границе сознания, как заноза под кожей. Он смотрел на Дедушку Мороза, на его улыбку, на его глаза — и не мог понять, что именно не так, но чувствовал это всем телом. Алиса стояла рядом, и он заметил, как она смотрит на него — искоса, напряжённо, как будто ждала чего-то. Чего-то, что он должен был сделать или сказать. Дедушка Мороз вытащил руку из мешка — и высыпал на пол целую гору сладостей. Конфеты. Шоколадки. Мармелад. Леденцы. Западные, в ярких обёртках с непонятными надписями — «Сникерс», «Марс», «Твикс», — и советские, знакомые с детства — «Мишка косолапый», «Красная шапочка», ириски «Кис-кис». Всё вперемешку, горой, как сокровища из пиратского сундука. Омега сглотнул. Голодно. Непроизвольно. Тело отреагировало раньше, чем разум успел вмешаться. Оля уже тянулась к горе, и пальцы её нашли «Сникерс» — большой, в коричневой обёртке с синими буквами. Она подняла его, начала разворачивать... И Омега дёрнулся. Рука его метнулась вперёд, вырвала шоколадку из пальцев сестры и швырнула в сторону — далеко, к стене, где она ударилась и отскочила, закатившись куда-то в тень. — Омега! — Оля возмущённо вскрикнула. — Ты чего?! Дедушка Мороз поднял брови — удивлённо, почти обиженно. — Что такое, мальчик? Не нравятся сладости? — Она не будет это есть, — голос Омеги был ровным, но внутри всё вибрировало, всё кричало — опасность, опасность, опасность. — И я не буду. — Но почему? — старик развёл руками, и жест этот был таким добродушным, таким искренним. — Это же угощение! Для хороших детей! Вы ведь хорошие дети? Медведь, развалившийся у подножия трона, сунул лапу в кучу сладостей и вытащил горсть ирисок. Начал запихивать в пасть, чавкая. — Они просто боятся, — пробормотал он с набитым ртом, и голос его был низким, глухим, чуть сонным. — Несуществующей болезни. На сахар. Люди такие глупые. Алиса шагнула вперёд, и в руке её была горсть мармеладных червячков — ярких, разноцветных, блестящих. — Омега, — голос её был мягким, уговаривающим, и в нём звучало что-то похожее на тревогу. — Ты просто не любишь шоколад, да? Вот, попробуй это. Тебе нужно только попробовать. Один раз. Она протянула ему ладонь с червячками, и глаза её — огромные, бездонные — смотрели на него с чем-то похожим на мольбу. — Омега плохой! — Оля топнула ногой, и губы её задрожали. — Я только вышла из дома, а он уже меня ограничивает! Как мама! Я хочу конфету! — Не надо себя ограничивать, — Дедушка Мороз поднялся с трона, и он был высоким, очень высоким, выше, чем казалось, когда он сидел. — Не надо бояться. Это всего лишь сладости. Всего лишь угощение. Для хороших... Боль. Резкая, острая, как удар ножом в висок. Омега схватился за голову, согнулся пополам, и мир перед глазами поплыл, закачался, начал расползаться по швам. Он услышал звук — глухой, мягкий — и повернул голову. Оля лежала на полу. На ледяном, холодном полу, раскинув руки, с закрытыми глазами. Неподвижная. Бледная. Как кукла, которую бросили и забыли. — Оля! — крик вырвался сам, разорвал воздух. Он рванулся к ней — но что-то схватило его, что-то держало, не давало двинуться. Когти? Лапы? Руки? И мир изменился. Стены замка потемнели, лёд помутнел, покрылся трещинами, и сквозь них проступило что-то — чёрное, гнилое, воняющее разложением. Свет погас, остались только красные отблески — откуда-то снизу, как будто под полом горел огонь. Омега смотрел — и не мог отвести глаз.

***

Звери. Те самые звери, что шли с ними через лес, что казались почти дружелюбными, почти ручными. Волк больше не сидел. Маска сползла, обнажив морду — и это была настоящая волчья морда, покрытая густой серой шерстью, с множеством заострённых клыков в раскрытой пасти. Но руки остались человеческими — с длинными, потрескавшимися ногтями, грязными, изуродованными. Тело вытянулось, стало выше, и кожа на морде начала лопаться с тихим влажным звуком. Челюсти раздвинулись шире — слишком широко, с хрустом, противоестественно, — и пасть стала огромной, полной зубов, которые росли под разными углами. Глаза горели жёлтым, но теперь в этом свете не было ничего звериного — только голод, древний и безжалостный. Медведь поднялся на задние лапы, и маска его треснула, разваливаясь на куски. Под ней было что-то, что не должно было существовать. Морда медвежья, но перекошенная, вывернутая. Левая лапа — перебинтованная — больше не была лапой. Бинты спали, обнажив конечность с суставами, которые сгибались в обратную сторону, с пальцами, слишком длинными, с когтями, растущими прямо из костей, пронзив кожу насквозь. Из ран сочилось что-то тёмное, густое. Во вторую ночь после пиршества, пузо его было непомерно раздувшимся, и когда Медведь двигался, что-то внутри перекатывалось, булькало. Шкура провисала складками, как будто под ней было слишком много или слишком мало тела. Сова спустилась с потолка, и маска её лопнула, осыпаясь осколками. Под ней — жуткий монстр, практически не имеющий человеческих черт. Голова совиная, огромная, с круглыми глазами, которые не мигали, которые смотрели мёртвым стеклянным взглядом. Но из-под перьев, там, где должна была быть шея, торчали что-то похожее на руки — человеческие руки, маленькие, детские, с тонкими пальцами. Десятки рук. Они росли прямо из тела, переломанные, вывернутые, покрытые перьями, которые пробивали кожу изнутри, как иглы. Крылья раскрылись — огромные, и между перьями шевелились эти руки, сгибались, тянулись. Под клювом разверзлась вторая пасть — узкая, с мелкими зубами, похожими на осколки стекла. А сладости... Омега посмотрел на гору у трона — и его чуть не вывернуло. Не конфеты. Не шоколад. Не мармелад. Плоть. Куски плоти, гнилой, разлагающейся, покрытой чем-то белым — личинками, червями, грибками, — и между ними торчали кости, волосы, что-то похожее на пальцы, на глаза, на зубы... Дедушка Мороз встал с трона. И продолжал вставать. Красная шуба трещала, рвалась, отваливалась кусками, и под ней была кожа — серая, потрескавшаяся, покрытая чем-то, что выглядело как чешуя, только живая, пульсирующая. Конечности начали множиться. Руки. Ноги. Что-то среднее. Они прорастали из тела, сплетались, расходились, шевелились независимо друг от друга. Голова. Она вытянулась. Борода отвалилась, обнажив вытянутую морду — козлиную, с раздвоенной верхней губой, с ноздрями, которые раздувались, втягивая воздух. Рога закручивались от макушки — огромные, чёрные, блестящие, как будто покрытые смолой или кровью. Из пасти торчали клыки — несколько рядов, разного размера, под разными углами, жёлтые от гнили. Язык — длинный, тонкий, раздвоенный на конце — скользнул между зубами, пробуя воздух. И глаза. Два — там, где должны быть у человека или зверя. Большие, белые, с вертикальными зрачками, как у козла. И ещё четыре — маленькие, расположенные по бокам головы, ближе к вискам. Чёрные, блестящие, без зрачков, без радужки, как у паука. Все шесть смотрели на Омегу. — Зайчик... — голос, что исходил из этой пасти, был многослойным, скрежещущим, как будто говорили несколько существ одновременно, накладываясь друг на друга. — Зайчик должен кушать принести... скоро пир... скоро пир настанет им... — Зайчик совсем не тот, — проскрипела сова, и голос её был как ржавые петли старой двери. — Совсем не тот, как раньше... не играет... — Зайчик сломался, — прорычал волк, и слюна капала с его клыков на пол, шипя при соприкосновении со льдом. — Зайчик больше не играет по правилам... Омега стоял, и ноги его были как свинец. Он хотел бежать — каждая клетка кричала «беги!» — но не мог. Не мог двинуться, не мог отвести глаз, не мог даже закричать. Оля лежала там, на полу, и сова уже скользила к ней — боком, покачиваясь, переставляя вывернутые лапы. Множество рук из её крыльев тянулись вперёд, и пальцы их шевелились, словно щупальца. Слёзы потекли по щекам Омеги. Горячие, солёные. Он не помнил, когда последний раз плакал — давно, очень давно, — но сейчас слёзы лились сами, и он не мог их остановить. Алиса появилась перед ним — откуда? он не видел, как она подошла — и руки её легли ему на плечи, развернули к себе. Она была прежней. В красно-оранжевой шубке, в лисьей маске. Но что-то менялось. Шубка покрывалась пятнами — тёмными, влажными, похожими на кровь. Ткань рвалась, обнажая раны под ней, из которых сочилось что-то чёрное. Руки, державшие его за плечи, становились больше — кисти разрастались, пальцы вытягивались, превращаясь в когтистые коряги. И маска. Маска трещала, ломалась, и под ней проступала морда — лисья, но искорёженная, зубастая, с единственным ярко мерцающим левым глазом. — Омега, — голос её был быстрым, срывающимся. — Ты хочешь спасти Олю? Он кивнул. Дрожа, трясясь, едва держась на ногах — но кивнул. — Тогда... Она сделала что-то. Рука её метнулась вперёд — быстро, слишком быстро — и что-то оказалось у него во рту. Что-то мягкое, влажное, с привкусом меди и гнили. Плоть. Кусок плоти. И её пальцы — тонкие, ледяные — протолкнули его глубже, в горло, до самой глотки. Омега отшатнулся, согнулся пополам, и тошнота накатила волной, горячей, удушающей. Он хватал ртом воздух, пытаясь выплюнуть то, что было внутри, пытаясь не задохнуться, не умереть прямо здесь, на этом гнилом полу. Сова подошла к Оле — неторопливо, покачиваясь на своих искривлённых ногах. Наклонилась над ней. Повернула голову — на сто восемьдесят градусов, как совы умеют — к существу на троне. — Хозяин леса, — проухала она глубоким искажённым голосом, сопровождаемым совиным уханьем, и в этом звуке было что-то похожее на смех, на издевательство. — Можно мне оторвать сладкий кусочек? У девчули? Маленький, совсем маленький кусочек? Существо на троне оскалилось. Язык его скользнул по клыкам. — Можно... И тут что-то сломалось. Внутри Омеги. Что-то, что держало его на месте, что сковывало ноги, что не давало двигаться. Оно треснуло, лопнуло, разлетелось на куски — и на его место хлынуло другое. Горячее. Тёмное. Бешеное. Он распрямился. Кастет всё ещё был в кармане. Пальцы нашли его сами, надели, сжали. Шуба слетела с него, лежа на холодном полу. — Эй, — голос его был чужим. Низким, хриплым, вибрирующим от чего-то, чему он не знал названия. — Эй, ты. Курица ёбаная. Сова повернула голову — резко, все сто восемьдесят градусов — и уставилась на него своими круглыми глазами. — Только попробуй, — Омега шагнул вперёд, и голос его нарастал, поднимался, превращался в рык. — Только сунь к ней свои грёбаные перья, и я вырву тебе глаза. Оба. Выдеру когтями и засуну так глубоко в твою вонючую жопу, что ты будешь срать ими до конца своей поганой жизни. А потом я оторву тебе крылья — по одному, медленно, чтобы ты чувствовала каждый ёбаный хруст — и заставлю тебя их сожрать. Поняла, тварь?! ПОНЯЛА?! Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Все — существо на троне, звери, даже Алиса — смотрели на него. И в глазах совы — впервые — мелькнуло что-то похожее на страх. Существо смотрело на Омегу неотрывно, будто пыталось заглянуть в самую глубину его души. Все шесть глаз — два больших, мутно-белых, и четыре маленьких по бокам черепа — были направлены на него, и в них не было страха. Только интерес, холодное любопытство, древнее, как сама зима. — Истинный зайчик, — голос его был медленным, тягучим, как смола, каждый слог растягивался, наполняя пространство вязкой тяжестью. — Так вот как ты решил поступить в этот раз... Омега стоял, чувствуя, как что-то внутри него шевелится, разворачивается, пробуждается от долгого сна. Что-то чужое, что было не совсем им, но казалось более настоящим, чем всё остальное. Что-то, что смотрело на мир его глазами, но видело совершенно другое — бесконечную череду жизней, тел, смертей. — У тебя ещё есть шанс, зайчик, — продолжало существо, и раздвоенный язык скользил по гнилым клыкам. — Просто отдай девочку. Просто уйди. И всё закончится. Для тебя — закончится навсегда. Омега открыл рот, собираясь ответить — и вдруг услышал собственный голос. Только это был не его голос. — Сколько раз, — слова выходили сами, помимо его воли, и тон их был другим — низким, усталым, полным чего-то древнего и горького. — Сколько раз ты уже это говорил? Сколько раз предлагал этот жалкий «шанс»? Сколько раз обещал, что всё закончится? Существо на троне чуть наклонило массивную голову. — Ты помнишь, — в голосе его прозвучало удивление. — Ты действительно помнишь... — Я всё помню, — голос стал жёстче, наполнился яростью. — Каждый чёртов раз. Каждый жалкий сосуд. Каждое предательство. Ты меня уже заебал, слышишь? Заебал менять тела, как грязные перчатки. Заебал играть в эти бесконечные игры. Волк зарычал — низко, угрожающе, и звук прокатился по залу. Медведь поднялся на задние лапы, и тень его легла на пол, как надгробная плита. — Но не стоит беспокоиться раньше времени, — голос продолжал, и в нём появилось что-то похожее на улыбку. — Не стоит рвать жопу по швам. Больше не будет никаких хлопот. Как только я сверну тебе твою тупую башку — всё закончится. По-настоящему. Пауза повисла в воздухе. — Просто не двигайся. Существо молчало. Секунду. Две. Три. А потом оно улыбнулось, и эта улыбка оказалась страшнее всего остального. Пасть раскрылась невероятно широко, обнажая бесконечные ряды зубов — гнилых, кривых, торчащих во все стороны — и из чёрной глотки донёсся звук, похожий на смех. — Раз уж ты не хочешь спастись... — голос его стал громче, заполнил зал, ударил в стены эхом. — ТАК УМРИТЕ ВМЕСТЕ! Волк рванулся первым. Серая туша метнулась со стороны, целясь в горло Омеги — быстро, слишком быстро для такой массы, и пасть раскрылась, обнажая ряды клыков. Но что-то перехватило его в прыжке. Красно-оранжевая вспышка — Алиса — врезалась в Волка сбоку, и оба покатились по полу в клубке рвущейся плоти и шерсти. Омега услышал рык, визг, хруст костей — и Волк отлетел в сторону, врезался в стену. Алиса поднялась на ноги — вся в крови, шубка изорванная, морда искажённая яростью. — Не трогай его! — голос её был искажённым, многослойным. — НЕ СМЕЙ! — Шлюха продажная, — прошипел Хозяин леса, и в голосе его звучало презрение. — Жалкая тварь. Ты забыла своё место. Что-то внутри Омеги взорвалось. Ярость — горячая, слепящая, такая, что затмила всё остальное. Он даже не заметил, как двинулся — просто оказался рядом с Хозяином, кастет уже летел к его морде. Удар получился чистым. Металл впился в козлиную челюсть, выбивая два клыка, и Хозяин шатнулся — впервые. Удивлённо. Почти растерянно. — Как ты её назвал? — голос Омеги — его настоящий, смешанный с чужим — был полон ледяной ярости. — ПОВТОРИ! Медведь набросился справа — огромная туша, перебинтованная лапа с вывернутыми когтями. Омега увернулся, нырнул под удар, врезался локтем в раздутое пузо. Медведь взревел, отшатнулся. Сова спикировала сверху — десятки детских рук тянулись к его лицу. Омега встретил её головой — лоб в лоб — и что-то хрустнуло. Сова отлетела, заухала, забилась крыльями. — Давай же, — выдохнул Омега, разворачиваясь к Хозяину. — Четверо на двоих. По-твоему — это честно? Хозяин поднялся во весь рост. Огромный. Чудовищный. Конечности множились, разворачивались, и каждая заканчивалась когтями, похожими на серпы. — Ты уже проиграл, зайчик, — голос его гремел. — Ты всегда проигрывал и будешь проигрывать. Они столкнулись. Лёд под ногами трещал, крошился, разлетался осколками. Омега двигался не думая — тело само знало, куда бить, как уворачиваться. Кастет впивался в плоть Хозяина раз за разом — в рёбра, в челюсть, в один из маленьких глаз на виске. Алиса сражалась рядом — её когтистые руки рвали, хватали, отбрасывали. Волк попытался зайти сбоку — она перехватила его за горло, швырнула в Медведя. Оба покатились, сшибая ледяные колонны. Но их было четверо. Удар пришёлся в спину — костяная дубина Хозяина, размером с бревно. Омега выплюнул кровь, пошатнулся, но устоял. Сова спикировала снова, пользуясь тем, что Омега отвлёкся на Медведя — десятки детских рук, холодных и липких, вцепились в его правую руку, впились ногтями в кожу и потянули с нечеловеческой силой. Хруст. Сначала он не понял, что произошло. Просто услышал звук — отвратительный, влажный, словно ломали толстую ветку. А потом пришла боль. Не сразу. Секунда задержки, словно тело не могло поверить в то, что случилось. А потом его накрыло. БОЛЬ. Рука оторвалась — просто оторвалась от локтя, как сухая ветка с дерева, и Сова с торжествующим уханьем отлетела прочь, размахивая кровавым трофеем. Из обрубка хлынула кровь — горячая, липкая, невероятно много крови, — заливая всё вокруг, пропитывая одежду, растекаясь лужей по льду. Омега упал тяжело на колени, и из его горла вырвался крик — животный, полный ужаса и агонии. — Бля... БЛЯЯЯЯ! — он зажал обрубок левой рукой, пытаясь остановить кровотечение, но это было бесполезно. Кровь хлестала сквозь пальцы фонтаном, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу. Мир поплыл перед глазами. Закружился. Потерял чёткость. Стены замка расплывались, звуки становились глухими, далёкими. Тошнота подкатила к горлу, и он понял — он умирает. Истекает кровью прямо здесь, на этом гребаном ледяном полу. Страх. Чистый, первобытный, леденящий страх смерти сжал его за горло. Он не хотел умирать. Не сейчас. Не здесь. Не так. — Нет... нет, нет, нет, — бормотал он сквозь стиснутые зубы, качаясь из стороны в сторону. — Только не это... только не... Но что-то происходило. Что-то странное. Неправильное. Боль вдруг изменилась — из острой, режущей превратилась в жгучую, пульсирующую. Из обрубка, там, где секунду назад была рука, начало прорастать что-то новое. Плоть там шевелилась, пульсировала, словно живая. Он почувствовал, как кожа тянется, как что-то извивается под ней, пробивается наружу. Омега смотрел на это, не в силах отвести взгляд, с ужасом и отвращением одновременно. Из раны начали вылезать белые отростки — кости, формирующиеся прямо на глазах. Потом мышцы, красные, мокрые, обвивающие кость, словно лианы. Сухожилия, вены, кожа — всё разрасталось с пугающей скоростью, словно в ускоренной съёмке. И через несколько мгновений, которые показались вечностью, там была новая рука. Совершенно нормальная. Человеческая. С пятью пальцами, с ладонью, с линиями на коже. Как будто её и не отрывали. Омега поднял её, повернул перед лицом, сжал пальцы в кулак, разжал. Рука слушалась. Двигалась. Была настоящей. — Удивлён? — голос хрипел. — Я тоже когда-то удивлялся. Медведь ударил его в лицо — когтистой лапой, с размаху. Омега почувствовал, как лопаются глаза — оба сразу — и темнота накрыла его. Слепота. Абсолютная. Но видеть было не обязательно. Он слышал их дыхание. Чувствовал вибрацию шагов по полу. Знал, где они. Новая боль вспыхнула в глазницах. Что-то росло там. Что-то формировалось. И когда темнота отступила, он видел по-другому. Мир стал чётче. Ярче. Объёмнее. Он видел всё сразу — и Хозяина перед собой, и Медведя слева, и Сову сверху, и Волка сзади, и Алису, отбивающуюся от двоих. Три пары глаз — шесть глаз, как у существа на троне. Они открылись на его лице, смотрели во все стороны одновременно. — Теперь я вижу тебя, — прошипел Омега. — Всего. Он двинулся быстрее, чем раньше. Кастет впился в горло Медведя — раз, два, три — и зверь захрипел, рухнул на колени. Сова пикировала — он перехватил её, стиснул, услышал хруст костей. Сова взвизгнула, вырвалась. Волк прыгнул — он встретил его ударом в пасть, и зубы посыпались на пол. Алиса рвала Хозяина — её когти впивались в его плоть, и чёрная кровь хлестала фонтанами. Хозяин ревел, бил её, но она не отступала. — Давай! — кричала она. — ДАВАЙ, ТВАРЬ! Омега прыгнул к ней, встал рядом — плечом к плечу. Двое против четырёх. Соотношение сил — сорок пять на пятьдесят пять в пользу Хозяина. Может, даже хуже. Но они держались. Потому что у Омеги было то, чего не было у других — живучесть. Чудовищная, неестественная живучесть. Его рвали, били, ломали — а он отрастал. Снова и снова. — Как ты это делаешь?! — проревел Хозяин, разрывая ему грудь. — Хрен его знает, — выдохнул Омега и ударил его в пах со всей силы. Хозяин взвыл — высоко, по-бабьи — и согнулся. — СУКА! — заорал он. — Я ТЕБЯ УБЬЮ! — Попробуй, — Омега улыбнулся, и кровь стекала по подбородку. — Попробуй, мудак. Они продолжали драться. Минуты. Часы. Вечность. Зал разрушался вокруг них — стены трескались, потолок обваливался, лёд таял. Звери ослабевали — Медведь не мог встать, Сова лежала в луже крови, Волк хрипел. Только Хозяин и Омега с Алисой всё ещё стояли. Измотанные. Израненные. Но стояли. — Ты... не победишь... — прохрипел Хозяин. — Никогда... — Посмотрим, — Омега шагнул вперёд, поднимая кулак. И тут всё изменилось. Резко. Мгновенно. Замок исчез — словно кто-то щёлкнул выключателем, и реальность переписалась за долю секунды. Звери растворились в воздухе, оставив только эхо рычания. Хозяин испарился, будто его никогда и не существовало. Омега стоял на кухне — сидел за столом, сгорбившись над раскрытой книгой. «Улисс», всё та же седьмая страница. Пустая тарелка с крошками. Кружка с остывшим чаем, покрытым тонкой плёнкой. Он резко вздрогнул всем телом, выпрямился, огляделся по сторонам, не веря тому, что видит. Кухня. Самая обычная деревенская кухня. Тихая, пустая, безопасная. Слабый свет лампы. Тиканье часов на стене. Никаких чудовищ, никакого льда, никакой крови. Неужели это был просто сон? Он медленно посмотрел на свои руки, повернул их ладонями вверх, потом вниз, разглядывая каждую линию. Никаких ран, никаких шрамов. Никакой крови, въевшейся под ногти. Кожа чистая, целая, только слегка дрожащая от адреналина. Кастета не было в кармане. Он провёл дрожащей ладонью по лицу — по щеке, по вискам, по лбу, ощупывая каждый сантиметр кожи. Нормальное. Обычное подростковое лицо. Два глаза на привычных местах, не шесть. Просто сон. Это был просто очень яркий, очень реалистичный сон. Но почему он был таким реальным? Почему он помнил абсолютно всё в мельчайших деталях — удушливый запах гнили, заполнявший зал, металлический вкус собственной крови во рту, обжигающую боль от каждого удара, тот чужой голос, который говорил его губами? Омега медленно встал на ватных, не слушающихся ногах и неуверенно пошёл к комнате Оли, придерживаясь рукой за стену для равновесия. Дверь была приоткрыта совсем чуть-чуть, и оттуда доносились знакомые, успокаивающие звуки мультика. «Ну, погоди!» — волк, как всегда, гонялся за зайцем под бодрую музыку, и Оля тихо хихикала, смеясь над очередной неудачей хищника. Живая. Здоровая. В полной безопасности. Ничего не случилось, всё в порядке. Она обернулась на звук шагов, заметив его в дверях, и на лице её отразилось лёгкое недоумение. — Омега? Что-то случилось? Ты какой-то странный. — Ничего, — голос вышел хриплым, севшим, совсем не похожим на обычный, и он прокашлялся. — Всё в полном порядке. Просто... проверял, как ты. Всё ли нормально. — А, ну ладно тогда, — она пожала худенькими плечами, уже теряя интерес и возвращаясь к мультику. — Понятно. Омега осторожно прикрыл дверь и медленно, с трудом передвигая тяжёлые ноги, пошёл к себе в комнату. Лёг в кровать, разделся. Натянул одеяло до самого подбородка, кутаясь в него. И — на удачу, видимо — уснул очень быстро, провалился в темноту почти мгновенно. В эту ночь ему больше ничего не снилось...