Зайчик: Тише, чем снег

      — Омега, вставай в школу! — голос матери донёсся с кухни, пробился сквозь слои сна, сквозь одеяло, сквозь подушку, в которую он уткнулся лицом. Он замычал что-то невразумительное и попытался натянуть одеяло на голову, но тело уже просыпалось, уже отказывалось возвращаться в тёплую темноту. С трудом, как будто каждая конечность весила по тонне, Омега сел на кровати и несколько секунд просто сидел, моргая, пытаясь вспомнить, кто он, где он и зачем вообще существует. Окно. Шторы задёрнуты, комната в полумраке. Он встал, дошёл до окна на негнущихся ногах и раздвинул шторы. Свет ударил в глаза — яркий, белый, безжалостный. Солнце отражалось от снега за окном, и этот двойной удар был как пощёчина, как ведро ледяной воды, как всё плохое в мире разом. — Бл... — Омега зажмурился, отшатнулся. — ...ять. Когда глаза привыкли, он огляделся в поисках одежды. Джоггеры — чёрные, которые он носил дома — обнаружились на шкафу. На шкафу. Как они туда попали? Он не помнил, чтобы забрасывал их туда. Может, вчера, когда переодевался после упражнений? Футболка нашлась за шкафом — в щели между стеной и задней стенкой, скомканная, пыльная. Омега вытащил её, отряхнул, понюхал — вроде нормально, сойдёт. В ванной он умылся, почистил зубы — быстро, без обычной тщательности — и только спускаясь на кухню, глянул на часы. Девять двадцать. Первый урок начался в восемь тридцать. — Чёрт, — он застыл на последней ступеньке. — Чёрт, чёрт, чёрт. — Что такое? — мама выглянула из кухни с полотенцем в руках. — Я опоздал. Уже опоздал. На первый урок. — Ну так беги скорее, — она пожала плечами. — Хотя бы на второй успеешь. Завтрак — если это можно было назвать завтраком — занял три минуты. Омега запихнул в себя бутерброд с сыром, запил холодным чаем из кружки, которая стояла на столе с вечера, и понёсся наверх собирать рюкзак. Учебники, тетради, пенал — всё полетело в сумку вперемешку. И только застёгивая молнию, он понял. Домашнее задание. Он его не сделал. Ни алгебру, ни русский, ни литературу — ничего. Вчера он читал «Улисса», потом был кошмар и сон, и где-то между всем этим домашнее задание просто... выпало из реальности. — Отлично, — пробормотал он. — Просто отлично. Шуба, ботинки и вылетел с дому. Дорога до школы прошла без приключений. Погода стояла хорошая — солнечная, морозная, с тем особенным зимним воздухом, который щиплет щёки и заставляет дышать глубже, чтобы почувствовать, как он обжигает лёгкие. Снег скрипел под ногами, небо было синим и чистым, и если бы Омега не опаздывал на уроки с несделанным домашним заданием, он бы, наверное, даже насладился прогулкой. Школа встретила его пустыми коридорами и тишиной — все были на уроках. Омега дошёл до своего класса, остановился перед дверью. Вдох. Выдох. Он постучал. — Войдите, — голос Лилии Павловны, чуть приглушённый дверью. Омега открыл дверь и шагнул внутрь. Двадцать пар глаз повернулись к нему. Учительница стояла у доски, с мелом в руке, и смотрела на него с выражением, которое он не мог прочитать. — Здравствуйте, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Извините за опоздание. Проспал. Лилия Павловна — мать Кати, он вспомнил это только сейчас, — смотрела на него несколько секунд. Потом кивнула. — Бывает, — сказала она, и в голосе её не было злости, только лёгкая усталость. — Но раз уж опоздал — будь добр, ответь на пару вопросов. Чтобы не думал, что опоздание — это способ избежать работы на уроке. Омега кивнул, чувствуя, как сжимается что-то внутри. Урок литературы. Что они сейчас проходят? Он не помнил. Не готовился. Не читал. — Первый вопрос, — Лилия Павловна сложила руки на груди. — Назови три основных произведения Достоевского, которые входят в так называемое «великое пятикнижие». Омега моргнул. Это он знал. Читал давно, ещё в городе, когда было много свободного времени и мало друзей. — «Преступление и наказание», «Идиот», «Братья Карамазовы», — ответил он. — Ещё «Бесы» и «Подросток», но вы просили три. Лилия Павловна приподняла бровь — кажется, не ожидала такого быстрого ответа. — Хорошо. Второй вопрос. Кто из русских писателей девятнадцатого века был приговорён к смертной казни, но помилован в последний момент? — Достоевский, — Омега ответил без запинки. — На Семёновском плацу. Его уже поставили к столбу, надели мешок на голову, и только тогда объявили о помиловании. Это повлияло на всё его творчество. В классе кто-то присвистнул. Лилия Павловна смотрела на него с новым выражением — то ли удивление, то ли уважение. — Третий вопрос, — она чуть прищурилась. — В романе «Идиот» князь Мышкин описывает картину Гольбейна «Мёртвый Христос» и говорит, что от такой картины можно потерять веру. Как ты думаешь, почему Достоевский включил этот эпизод в роман? Омега задумался. Он читал «Идиота» — давно, года два назад — и помнил этот момент. Картина. Мёртвое тело, без всякой божественности, просто труп человека, который умер страшной смертью. — Достоевский сам видел эту картину в Базеле, — начал он медленно. — И она произвела на него сильное впечатление. Но в романе... в романе это не просто про картину. Это про сомнение. Про то, что вера — это не данность, а выбор. Мышкин говорит, что от такой картины можно потерять веру, но сам он веру не теряет. Потому что... Он запнулся. В голове всплыло что-то другое. Не из книги. Из чего-то, что он читал отдельно, в газете или в биографии Достоевского. — Потому что Достоевский верил, что вера должна пройти через сомнение, — продолжил он. — Он сам писал в письме, что если бы ему доказали, что Христос — не истина, он бы предпочёл остаться с Христом, а не с истиной. Это парадокс, но в этом весь Достоевский. Лилия Павловна открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут с задних рядов раздался голос: — Он не так писал. Омега повернулся. Катя. Она сидела... за его партой? Когда она туда пересела? Раньше она сидела в другом месте. — Он писал не «предпочёл бы остаться с Христом», — продолжала Катя, и в голосе её звучало то самое — яд, колкость, превосходство. — Он писал «хотел бы лучше остаться со Христом». «Хотел бы лучше» — это другой оттенок. Это не просто предпочтение, это желание, стремление. Ты исказил смысл. Омега моргнул. — Я... — Но по сути ты прав, — она откинулась на спинку стула и посмотрела на него с чем-то, что почти можно было принять за улыбку. — Достоевский действительно это писал. В письме к Фонвизиной, 1854 год. Так что формально — правильно, стилистически — небрежно. Рома, сидевший за партой впереди, повернулся и посмотрел на Катю с вытаращенными глазами. Бяша рядом с ним выглядел так, будто увидел привидение — рот открыт, глаза круглые. — Ты чего здесь сидишь? — прошептал он Кате. — Ты же всегда у окна... — Пересела, — она пожала плечами. — Тут лучше видно доску. — Хорошо, — голос Лилии Павловны прервал перешёптывания. — Петров, садись. Ты... удивил меня сегодня. Омега прошёл к своей парте и сел рядом с Катей. Это было странно — сидеть рядом с ней, чувствовать её присутствие сбоку, ловить краем глаза её профиль. — Привет, — сказал он тихо, пока Лилия Павловна возвращалась к доске. — Как ты? — Нормально, — Катя не смотрела на него, делала вид, что записывает что-то в тетрадь. — Раны заживают. — А мать? Как она? — Не отходит от меня ни на шаг, — в голосе Кати мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Вчера три раза заходила ночью проверить, сплю ли я. Как будто меня снова похитят, если она отвернётся. — Она волнуется. — Я знаю, — Катя вздохнула. — Просто... душно. Бяша впереди всё ещё косился на них с выражением полного непонимания. Он явно хотел спросить что-то, но не решался, и от этого его лицо приобретало всё более комичное выражение. Стук в дверь. Все повернулись. Лилия Павловна прервала объяснение на полуслове. — Да? Дверь открылась, и в класс вошёл Тихонов. Он выглядел иначе, чем тогда, в участке — не уставшим, не серым, а каким-то... официальным. В форме, при погонах, с папкой в руках. — Здравствуйте, — он кивнул учительнице, потом обвёл взглядом класс. — Извините, что прерываю урок. Это ненадолго. — Пожалуйста, — Лилия Павловна отступила к окну, давая ему место у доски. Тихонов открыл папку, достал лист бумаги. — Я здесь по приятному поводу, — сказал он, и голос его был громким, официальным. — Хочу зачитать благодарность. Омега почувствовал, как что-то сжалось внутри. Он уже знал, что сейчас будет. И по взгляду, который Рома бросил на него через плечо — Рома тоже знал. — «Омега Петров и Роман Пятифан, — читал Тихонов, — награждаются благодарственной грамотой от отделения полиции за активное участие в поисковых мероприятиях и спасение Екатерины Смирновой. Благодаря их смелости и решительности пострадавшая была обнаружена и доставлена в безопасное место. Своими действиями Петров и Пятифан проявили лучшие человеческие качества и показали пример для подражания». Тишина. А потом — аплодисменты. Сначала робкие, от кого-то у окна. Потом громче, увереннее. Бяша хлопал с таким видом, будто не понимал, что происходит, но хотел участвовать. Катя рядом с Омегой не хлопала — но смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он раньше не видел. Рома повернулся к нему, и взгляды их встретились. Деньги. Они хотели денег. Вознаграждение. «Пополам», как договаривались. Но вместо денег — грамота. Бумажка. Слава. Омега видел, как Рома открыл рот, чтобы что-то сказать. Может, спросить про вознаграждение. Может, уточнить, будет ли что-то ещё. Но потом он посмотрел на класс — на лица одноклассников, на учительницу, на Тихонова с его папкой — и закрыл рот. Омега понял без слов. Сказать сейчас «а где деньги?» — значит потерять всё. Всю славу, всё уважение, всё то, что они только что получили. Превратиться из героев в корыстных мальчишек, которые спасли человека ради награды. Они промолчали. Оба. Тихонов вручил им грамоты — красивые, с гербом, с печатями, с их именами, выведенными каллиграфическим почерком. Пожал руки. Ещё раз поблагодарил. Аплодисменты не стихали. Омега сидел за партой, держа в руках грамоту, и чувствовал себя странно. Не так, как ожидал. Не разочарованным из-за отсутствия денег. Не злым. Не обиженным. Что-то другое. Что-то похожее на то, что он чувствовал, когда отец сказал «горжусь тобой». Что-то тёплое, незнакомое, чему он всё ещё не мог найти названия. Рядом Катя наклонилась к нему и прошептала: — Герой. Тихонов кивнул на прощание, собрал свои бумаги и вышел из класса, аккуратно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в конце предложения, и Лилия Павловна вернулась к доске, постучав мелом, призывая к тишине. — Продолжаем урок. Откройте страницу сто сорок семь... Но Омега уже не слушал. Он наклонился вперёд, к парте Ромы и Бяши, и Рома тут же развернулся, подставляя ухо. — Короче, — зашептал Омега, — мы с Ромой нашли Катьку в лесу. Ночью. Она была... в плохом состоянии. Притащили ко мне домой, отогрели, утром отвезли в участок. Бяша слушал с круглыми глазами, переводя взгляд с Омеги на Рому и обратно. — А я? — прошипел он обиженно. — Почему меня не позвали?! — Ты дома сидел, — Рома пожал плечами. — Жопу лечил после ремня. — Да я бы сбежал! Я бы... — Тихо вы там! — голос Лилии Павловны заставил их вздрогнуть и уткнуться в учебники. Несколько минут они делали вид, что слушают урок, потом Рома снова повернулся — на этот раз с довольной ухмылкой. — Ну вот, — прошептал он. — Теперь у нас есть желанная слава. Грамоты, благодарности, всё как положено. Герои, бля. Омега кивнул, но что-то царапнуло внутри — какая-то неправильность, какой-то фальшивый звук в этой мелодии триумфа. — Герои, значит? Голос Кати — тихий, с той ядовитой ноткой — раздался прямо над ухом. Омега повернулся. Она смотрела на него, и в глазах её было что-то острое, испытующее. — Неужели герои всё это делали ради славы? — она чуть наклонила голову, и светлая коса скользнула по плечу. — А я-то думала... Ну ничего, расскажу девочкам. Им будет интересно узнать, что их спасители просто хотели грамоту на стенку повесить. Сердце кольнуло. Резко, неожиданно, как будто кто-то ткнул иголкой прямо под рёбра. Омега открыл рот, чтобы ответить что-то обычное, что-то нейтральное, отшутиться, отмахнуться — но вместо этого из горла вырвались совсем другие слова. — Я делал это ради тебя. Катя моргнула. — Что? — Ради тебя, — повторил он, и голос его был ровным, спокойным, хотя внутри что-то дрожало, что-то незнакомое и пугающее. — Иначе не мог. Ты была там, в темноте, одна, и я... просто не мог не пойти. Тишина. Катя смотрела на него, и выражение её лица менялось — от насмешки к удивлению, от удивления к чему-то ещё, чему-то мягкому и уязвимому, что она обычно прятала за своим ядом. — А ещё, — добавил Омега, и губы его дрогнули в полуулыбке, — уж больно не могу без твоего яда жить. Скучно становится. Толчок в плечо — несильный, почти дружеский. — Дурак, — сказала Катя, но голос её звучал иначе. Теплее. — Ты... просто дурак. Она отвернулась к окну, но Омега успел заметить румянец на её щеках и то, как она прятала улыбку, кусая губу. Он и сам не понимал, что только что сказал. Слова вырвались сами, откуда-то изнутри, из того места, где он обычно держал всё под замком. «Ради тебя». Как будто он спасал не просто одноклассницу, не просто девчонку из параллельного ряда парт. Как будто она была кем-то... большим. Странное чувство. Незнакомое. Он решил подумать об этом позже. Звонок разорвал тишину. — На перемену, — Лилия Павловна закрыла учебник. — Не опаздывайте на следующий урок. Рома и Бяша вскочили первыми, подхватили рюкзаки. — В столовку? — Рома обернулся к Омеге. — Да, сейчас... — Подожди. Рука Кати легла на его локоть — лёгкое прикосновение, почти невесомое, но достаточное, чтобы остановить. — Я тут... — она замялась, что было совсем на неё не похоже. — Я принесла обед. Из дома. Мама наготовила столько, что хватит на роту солдат. Если хочешь... Она достала из сумки контейнер — большой, пластиковый, с защёлками по бокам. Открыла крышку, и запах ударил в нос — домашняя еда, что-то с мясом и картошкой, что-то, от чего сразу захотелось есть. — Угощайся. Омега посмотрел на контейнер, потом на Катю. Еды там было явно больше, чем на одного человека. Она готовилась. Заранее. Специально сделала больше, чтобы... — Спасибо, — сказал он и взял предложенную вилку. Они ели молча, сидя за партой, и Омега чувствовал на себе взгляды — со всех сторон, из каждого угла класса. Одноклассники смотрели на них, шептались, перемигивались. Псих-новенький и первая красавица класса, вместе, за одной партой, едят из одного контейнера. Катя подняла голову, обвела класс одним взглядом — холодным, острым, тем, от которого хотелось втянуть голову в плечи — и шёпот стих. Люди отвернулись, занялись своими делами, сделали вид, что ничего не видели. — Удобно, — пробормотал Омега. — Что? — Твой взгляд. Удобная штука. Катя фыркнула, но в глазах её мелькнуло что-то похожее на удовольствие. Посуда тихо звякнула о столешницу. Омега откинулся на спинку стула, чувствуя, как приятная сытость разливается по телу, вытесняя остатки утреннего напряжения. — Слушай, — он вскользь посмотрел на девушку. — Не хочешь пройтись сегодня? После уроков. Можем заглянуть в лес, если у тебя нет аллергии на свежий воздух. Я присмотрю, чтобы тебя никто не тронул. Катя вскинула брови. Удивление на её лице быстро сменилось лёгким сомнением, а затем уголки губ едва заметно дрогнули в согласии. — Почему бы и нет. Но невидимая тень тут же упала на её лицо. Плечи поникли, взгляд потускнел, устремившись куда-то сквозь парту в свои мрачные мысли. — Эй, ты чего загрузилась? — Омега чуть наклонил голову. — Ничего. Просто… — она раздражённо выдохнула, перебирая пальцами край тетради. — Бесит всё. Мама теперь трясётся надо мной, не даёт и шагу ступить одной, боится, что я снова растворюсь в воздухе. Прогулка — это, конечно, здорово, но потом опять этот сценарий: возвращение в четыре стены, домашка и звенящая тишина. Настоящий карцер. Омега смотрел на неё несколько секунд. Его фиолетовые глаза оставались абсолютно ровными, непроницаемыми. Затем он медленно поднялся, опираясь руками о край парты, и снисходительно хмыкнул. — Какая трагедия, — произнёс он с неожиданным, обжигающе ледяным равнодушием, в котором скользила откровенная язвительность. — Знаешь, это исключительно твои проблемы. Выбирайся из них сама. Слова хлестнули наотмашь. Катя дёрнулась назад, лицо мгновенно потеряло краски. Губы сжались в тонкую, дрожащую линию, а в глазах полыхнула острая, колючая обида. Она открылась ему, ждала понимания, а получила хлёсткую пощёчину. Весь её выстроенный за утро хрупкий мир доверия с треском рухнул. Омега даже не обернулся проверить реакцию. Засунув руки в карманы свободных штанов, он неспешно направился прямо к учительскому столу, где Лилия Павловна монотонно сортировала стопку бумаг. — Лилия Павловна, — голос парня звучал тихо, но предельно твёрдо, отрезая лишние уши. Женщина подняла уставший взгляд. — Катя сегодня переночует у меня. — Это прозвучало не как вопрос или просьба, а как факт. Но он тут же немного смягчил тон: — Я ручаюсь за её безопасность. Ни на шаг не отойду, а завтра мы вместе будем здесь до звонка на первый урок. Не проспим. Во взгляде матери вспыхнул протест. Внутренний инстинкт вопил от одной мысли отпустить дочь куда-то снова. Но перед ней стоял не просто странный, нелюдимый одноклассник. Перед ней находился тот, кто вслепую пошёл в метель. Тот, о ком следователь Тихонов рассказывал с нескрываемым уважением. Парень, который нашёл её ребёнка, отогрел и не дал случиться непоправимому. — Хорошо, — тяжело выдохнула она, сдаваясь под тяжестью этих воспоминаний. — Но с одним условием. Никаких шатаний по лесу после наступления темноты. И если хоть что-то пойдёт не так — звонишь немедленно. — Обещаю. Он кивнул и развернулся. Катя сидела на том же месте, выпрямив спину до хруста в позвонках. Она гипнотизировала оконную раму, всем своим видом показывая, что его существование её больше абсолютно не волнует. Воздух вокруг неё искрил от напряжения и затаённой злости. Омега невозмутимо опустился на стул рядом и закончил прерванную фразу всё тем же ровным тоном, но теперь в нём плясали откровенно довольные бесенята: — …И я её только что решил. Катя резко повернула голову. В её взгляде читалось жгучее желание испепелить парня на месте. — Что? — процедила она сквозь зубы. — Эту твою грандиозную проблему, — Омега лениво подпер подбородок рукой, наслаждаясь её полным замешательством. — Твоя мама дала добро. Так что после нашей прогулки ты идёшь не в свой изолятор, а ко мне. Она замерла. Система в её голове явно выдала критическую ошибку. Гнев, смертельная обида, шок и внезапное, оглушающее облегчение смешались в дикий коктейль. — Ты… — голос предательски дрогнул, ломаясь на полуслове. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Но ты же только что сказал про «мои проблемы»! Я решила, что ты просто издеваешься, что ты… — Я просто не успел договорить, а ты уже надулась, — уголки его губ дрогнули в тёплой, искренней улыбке. Катя часто заморгала, пытаясь осознать происходящее. А затем подалась вперёд. Её руки порывисто обвили его шею, лицо уткнулось в плечо. Омега слегка растерялся, почувствовав чужое тепло, и неловко замер, мгновенно смутившись и не зная, куда деть собственные руки. Он чувствовал, как девушка мелко дрожит — не от сырости и не от холода, а от сброшенного наконец тяжелого груза. — Придурок, — горячо прошептала она куда-то ему в ключицу, цепляясь пальцами за ткань его рубашки. — Невыносимый придурок. Спасибо. Резкий звонок разорвал тишину класса, возвещая о начале урока. Катя отстранилась, быстро вытерла глаза — были ли там слёзы? Омега не успел разглядеть.

***

Уроки пролетели незаметно. Омега сидел за партой, что-то писал в тетради, что-то слушал, но мысли его были далеко — там, где Катя, где прогулка, где вечер, который ещё не наступил, но уже казался чем-то особенным. На переменах Рома крутился возле Полины — шутил, что-то рассказывал, и она смеялась, откидывая голову назад, и глаза её блестели. Кажется, у них что-то налаживалось. Полина пару раз подходила к парте Омеги — спросить что-то про домашку, уточнить расписание — и каждый раз Катя, что недавно только ушла, оказывалась рядом, как по волшебству. Не грубо, не явно, просто... была там. Стояла плечом к плечу с Омегой, смотрела на Полину своим фирменным взглядом, и та быстро находила повод уйти. — Ты её пугаешь, — сказал Омега после третьего раза. — Нет, — Катя пожала плечами. — Просто обозначаю границы. — Какие границы? Она не ответила. Только улыбнулась — улыбкой, с ядом и мёдом пополам. Последний урок закончился, и они вышли из школы вместе — Омега, Катя, Рома и Бяша. Солнце уже садилось, окрашивая снег в розовые и оранжевые тона, и воздух был морозным, чистым, пахнущим зимой и свободой. — Мы домой, — Рома махнул рукой. — Увидимся завтра. — Пока. Рома и Бяша ушли в одну сторону, Омега и Катя — в другую. И Омега поймал себя на мысли, что ему хорошо. Просто хорошо. Без причины, без объяснений. Катя шла рядом, закутанная в свою куртку, и щёки её порозовели от мороза, и глаза блестели. — Куда пойдём? — спросила она. — Куда хочешь. — Покажи мне свои места. Те, где ты бываешь один. Омега кивнул. Путь занял полчаса — по узким тропинкам, через поваленные стволы, мимо елей, чьи ветви сгибались под тяжестью снега, как старики под грузом прожитых лет. Катя шла следом за Омегой, стараясь попадать в его следы — так было легче, снег уже примят, не проваливаешься по колено. Она смотрела на его спину, на шубу и думала о том, как странно всё сложилось. Ещё недавно она считала его странным. Сторонилась, шепталась с подругами, строила догадки одна страшнее другой. А теперь... Она отвлеклась на секунду — снегирь сидел на ветке, красногрудый, яркий, как капля крови на белом — и когда повернулась обратно... Омеги не было. Тропинка пустая. Следы обрываются. Тишина — такая густая, что звенит в ушах. — Омега? Голос прозвучал слабо, потерялся между деревьями. — Омега! Ничего. Только ветер шевелит верхушки сосен, только снег поскрипывает где-то вдалеке. Страх пришёл сразу — ледяной, липкий, знакомый. Такой же, что она чувствовала в гараже, в темноте, связанная и беспомощная. Сердце заколотилось, дыхание сбилось, и она закрутилась на месте, озираясь, ища хоть что-то знакомое, хоть какой-то ориентир. — Омега, это не смеш... Что-то ударило сзади. Мягко, не больно — как будто подушкой толкнули — и она полетела в сугроб, лицом в снег, руки разъехались, и сверху навалилось что-то тяжёлое, придавило, обхватило... И начало щекотать. — А-а-а! — она взвизгнула, извиваясь. — Пусти! Пусти, я тебя убью! Смех. Его смех — тихий, хриплый, такой непривычный после всей этой серьёзности. — Ты... ты!.. — она пыталась вырваться, но он держал крепко, и пальцы его находили самые уязвимые места — под рёбрами, на боках, под коленями. — Прекрати! Я сейчас... я... Она смеялась. Смеялась так, что слёзы выступили на глазах, так, что не могла дышать, так, как не смеялась уже очень, очень давно. Наконец он отпустил, откатился в сторону, и они лежали рядом в сугробе — запыхавшиеся, раскрасневшиеся, глядя в небо, которое темнело на востоке и ещё горело золотом на западе. — Ты придурок, — сказала Катя, когда отдышалась. — Знаю. — Я чуть не умерла от страха. — Зато потом смеялась. Она повернула голову, посмотрела на него. Он лежал рядом, и лицо его было... другим. Расслабленным. Открытым. Без тени, без капюшона, без той стены, которую он обычно держал между собой и миром. — Ты красивый, — сказала она, прежде чем успела подумать. Он моргнул. — Что? — Ничего, — она села, отряхивая снег с куртки. — Забудь. Так что ты хотел показать? Он поднялся, протянул ей руку. Она взяла — ладонь его была тёплой даже сквозь варежку — и встала. — Пойдём.

***

Снежок прилетел ей в спину, когда она меньше всего ожидала. — Эй! Она обернулась — он уже лепил второй, и в глазах его плясали черти. — Ах так?! Война началась. Они носились между деревьями, швыряя друг в друга снежные комья, уворачиваясь, падая, смеясь. Катя попала ему в лицо — идеальное попадание, прямо в нос — и он застыл на секунду, моргая, стряхивая снег с ресниц, а потом бросился за ней с рёвом притворной ярости. Она визжала, убегала, спотыкалась о сугробы, и он догонял, ловил, кружил в воздухе, и всё это было так глупо, так по-детски, так правильно. Когда они остановились, задыхаясь, солнце уже почти село, и небо над головой наливалось густой синевой. — Пойдём, — сказал он. — Ещё немного.

***

Деревья расступились неожиданно, открывая скрытое от чужих глаз сокровище зимнего леса. Идеально ровный круг нетронутого снега искрился под лучами закатного солнца. В самом центре покоилось массивное, потемневшее от времени бревно, окруженное молчаливыми соснами. Их могучие стволы тянулись ввысь, переплетаясь ветвями в подобие природного купола. — Здесь… невероятно, — выдохнула Катя, оставляя облачко пара на морозном воздухе. Омега неловко потер затылок, слегка отводя взгляд, и его белая челка упала на глаза. — Я надеялся, что тебе понравится. Здесь тихо. Они опустились на сухую древесину. Плечо к плечу. Омега старался сидеть чуть поодаль, чтобы не смущать её, но на бревне было не так много места. Закатное солнце красило снег в золото, а тишина казалась почти осязаемой, давящей на барабанные перепонки после шумной школы. — Я часто прихожу сюда, — его голос звучал приглушенно, почти сливаясь с шелестом ветра в кронах. — Когда хочется просто исчезнуть. Здесь никто не смотрит косо. Никто не… сторонится. — Думаешь, тебя правда боятся? — она повернула голову, внимательно изучая его профиль. — Не знаю. Наверное, есть за что. Я не самый понятный парень в округе. — Я тоже сперва не знала, чего от тебя ждать, — призналась девушка, и в её тоне проскользнула привычная колкость, которая тут же растаяла. — Ты же вечно ходишь с таким отстраненным видом. А теперь… Она чуть подалась вперед. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Катя смотрела прямо в его глаза, замечая, как в них мелькает растерянность, как легкий, предательский румянец ползет по его бледной коже. — Теперь я знаю, что за этой стеной. — И что же там? — он нервно сглотнул, не решаясь отодвинуться. — Тот, кто шагнул за мной в ледяной ад, — её пальцы, обжигая холодом сквозь перчатку, легли на его щеку. Парень вздрогнул от неожиданности, затаив дыхание. — Кто сидел рядом, пока меня трясло от страха. Кто не бросил. Ты хороший, Омега. Он открыл рот, чтобы что-то ответить, как-то отшутиться или смущенно перевести тему, но слова застряли в горле. В его взгляде ломались последние барьеры: привычная отстраненность уступала место пугающей, почти болезненной уязвимости. — Катя, я… Она не дала ему договорить. Это не было робким касанием из дешевых романов. Эмоции, копившиеся в ней со вчерашней ночи — страх, благодарность, внезапная, острая привязанность — прорвали плотину. Катя подалась вперед, резко, порывисто, и её губы накрыли его рот. Омега замер, широко распахнув глаза. Мир вокруг на секунду перестал существовать. Сначала это было просто отчаянное столкновение, но затем он нерешительно ответил. Его руки, обладающие пугающей, сокрушительной силой, теперь робко, почти со страхом сломать, легли на её талию. Но этого оказалось мало. То, что вспыхнуло внутри Кати, требовало большего. Она толкнула его в грудь — не сильно, но от неожиданности парень потерял равновесие и завалился спиной на жесткую кору бревна. Девушка мгновенно оказалась сверху. Её рассыпавшиеся волосы образовали шатер, скрывая их лица от угасающего солнца. — Катя… эй, ты чего… — его голос сорвался на хрип, пульс грохотал в ушах так, что заглушал шум леса. Щеки парня теперь пылали откровенным смущением. — Заткнись, — выдохнула она прямо в его губы, и в этом слове не было злости — только звенящее, горячее напряжение. Она поцеловала его снова, уже жестче, глубже, сминая его губы, заставляя отвечать. Её руки зарылись в его белые волосы, отрезая пути к отступлению. Жар разливался по венам, контрастируя с морозным воздухом, проникая сквозь слои зимней одежды. Девушка скользнула губами ниже, по линии подбородка, обжигая прерывистым дыханием чувствительную кожу шеи. Омега судорожно выдохнул. Его пальцы непроизвольно сжались на ткани её куртки. Он мог бы сбросить её одним небрежным движением, но сейчас, под тяжестью её тела и этой внезапной страсти, этот сильный парень казался абсолютно обезоруженным. Губы Кати прижались к месту, где бешено билась жилка на его шее, и она резко, с какой-то отчаянной, первобытной жадностью втянула кожу, оставляя темнеющий след. — Черт… Катя! — Омега глухо охнул, жмурясь до белых пятен перед глазами, окончательно теряя контроль над реальностью. Она не остановилась. Целовала его шею, ключицы — туда, где свитер отступал, обнажая полоску кожи — оставляя следы, метки, доказательства того, что он её. Что она была здесь. Что это реально. Один засос. Второй. Третий — там, за ухом, где он особенно чувствительный, где от её прикосновения он выгнулся, застонал сквозь сжатые зубы. Она подняла голову, посмотрела на своё творение. Три красных пятна на белой коже, как розы на снегу, как следы пожара, как что-то непристойное и прекрасное одновременно. — Теперь все будут знать, — сказала она, и голос её был низким, незнакомым. — Что ты занят. Омега смотрел на неё снизу вверх, и в глазах его было что-то — шок? восхищение? желание? — что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Ты... — он сглотнул. — Ты сумасшедшая. — Возможно. Она наклонилась снова, и они целовались — долго, глубоко, забыв обо всём. Его руки нашли её талию, притянули ближе, и она чувствовала его тепло даже сквозь все слои одежды, чувствовала, как колотится его сердце, как дрожат его пальцы. Хотелось большего. Хотелось стянуть с него эту дурацкую шубу, этот свитер, всё, что мешало, что разделяло — кожа к коже, жар к жару. Хотелось... Она отстранилась. Резко. С усилием. Оба тяжело дышали. Пар вырывался изо рта, смешивался в воздухе между ними. — Мы посреди леса, — сказала Катя, и голос её дрожал. — Заболеем. — Да, — он кивнул, облизнул губы — припухшие, покрасневшие от её поцелуев. — Заболеем. Ни один из них не двинулся. Секунда. Две. Три. — Домой? — спросил он. — Домой, — согласилась она. Но прежде чем встать, она наклонилась и поцеловала его ещё раз — коротко, нежно, как обещание. — Продолжим потом. Он не ответил. Только смотрел на неё — так, как никто никогда не смотрел.

***

Дорога домой была другой. Они шли рядом, взявшись за руки, и молчали — но молчание это было не пустым, а наполненным. Чем-то, что не нуждалось в словах. Чем-то, что грело изнутри сильнее любой шубы. Дом встретил их светом в окнах и запахом ужина. — Мам, пап, — Омега снял шубу, повесил на крючок. — Катя останется на ночь. Её мама разрешила. Мама появилась из кухни, вытирая руки полотенцем. Взгляд её скользнул по Кате — оценивающе, но без враждебности. — Конечно, — сказала она, и в голосе была искренняя теплота. — Проходи, милая. Ужин почти готов. Отец — Борис — вышел из гостиной, кивнул Кате, потом повернулся к Омеге. Взгляд его остановился на шее сына. И замер. Засос. Красный, яркий, на белой коже — как маяк, как вывеска, как неоновая надпись «здесь было жарко». И рядом — ещё один. И ещё. Три штуки, цепочкой, от уха до ключицы. — Омега, — голос отца был спокойным, слишком спокойным. — Что у тебя на шее? Омега поднял руку, потрогал то место. Лицо его осталось невозмутимым — но уши порозовели. — Когда играли в снежки, повалились, — сказал он ровно. — Она меня щекотала и... защипала пальцами. Случайно. Катя рядом с ним закусила губу, стараясь не покраснеть. Получалось плохо. Борис смотрел на сына долго, изучающе. Потом перевёл взгляд на Катю — на её губы, слегка припухшие, на её щёки, всё ещё горящие румянцем. — Пальцами, — повторил он без выражения. — Да. Пауза. — Понятно, — сказал Борис и ушёл в гостиную. Омега выдохнул. — Он не поверил, — прошептала Катя, как только отец скрылся за дверью. — Сделал вид, что поверил. Этого достаточно.

***

Вечер прошёл как в тумане — тёплом, уютном, пахнущем домашней едой и чем-то неуловимо правильным. Катя сидела на кухне, помогала маме Омеги нарезать овощи для салата, и они разговаривали — о школе, о книгах, о том, как тяжело найти хорошую муку в местном магазине. Обычные разговоры. Простые. Без подтекста, без скрытых смыслов, без этого удушающего «как ты себя чувствуешь? ты точно в порядке?», которым её собственная мать засыпала каждые пять минут. Здесь было легко дышать. Здесь никто не смотрел на неё как на жертву, как на что-то хрупкое, что вот-вот сломается. Оля ворвалась на кухню вихрем, схватила Катю за руку и утащила к приставке. Они играли час, может, больше — гоняли персонажей по экрану, проигрывали уровни, начинали заново, смеялись над собственными провалами. И Катя поймала себя на мысли, что улыбается — по-настоящему, не из вежливости. Ужин прошел в теплом, почти домашнем гуле. Борис увлеченно вещал про какие-то рабочие моменты, мама хлопотала вокруг, подкладывая всем добавки, а Оля трещала без умолку. Омега сидел рядом с Катей. Их колени изредка соприкасались под столом, и от этих случайных, мимолетных касаний внутри у неё всё сжималось, отбрасывая мысли обратно к лесной поляне, жесткой коре бревна и обжигающим поцелуям на морозе. Вечер незаметно растворился в ночи. Катя сидела на кровати Омеги, подтянув колени к груди. Она уютно закуталась в плед, от которого исходил его запах — хвоя и что-то неуловимо спокойное, что она только начала узнавать. Комната была небольшой, но обжитой: стопки книг, наброски на стенах, тусклая лампа, выхватывающая из полумрака письменный стол. Сам хозяин комнаты сидел спиной к ней, склонившись над тетрадями. Карандаш мерно шуршал по бумаге — парень нагонял вчерашнюю домашку. В своем безразмерном синем свитере крупной вязки он казался почти щуплым, сутулясь над конспектами. Катя некоторое время буравила взглядом его спину. Внутри проснулось привычное желание уколоть, вывести на эмоции, проверить на прочность. — Слушай, — она чуть склонила голову набок, сбросив часть пледа с плеч. — А ты с Ромой и Бяшей за гаражами не дымишь случайно? Омега замер. Карандаш остановился на полуслове. Он обернулся, удивленно моргнув глазами. — В смысле? Нет, конечно. — Да ладно тебе, — Катя хмыкнула, и в её голосе зазвучал фирменный яд, смешанный с откровенным лукавством. — Такие друзья, такие разговоры. Небось смолишь как паровоз, когда никто не видит, строя из себя пай-мальчика. — Я вообще-то за здоровый образ жизни, — он неловко пожал плечами, откладывая карандаш. — Спортом занимаюсь. Для здоровья полезно. Катя не выдержала. Она фыркнула, а затем искренне, звонко рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Спортом? Омега, ты себя в зеркало видел? В тебе веса — как в мокром воробье. Какой спорт, шахматы? Смотри, чтобы тебя ветром не сдуло по дороге в школу. Смех еще звенел в воздухе, когда лицо парня вдруг неуловимо изменилось. Привычное смущение исчезло. Он глубоко вдохнул, шумно выдыхая через нос, и решительно сжал челюсти. Раздражение от её снисходительного тона, видимо, перевесило все внутренние барьеры. Омега молча поднялся из-за стола. Подошел ближе, остановившись в паре шагов от кровати. — Ты чего? — Катя перестала смеяться, настороженно следя за его поведением. Он не ответил. Просто скрестил руки на подоле своего мешковатого свитера и одним резким, почти злым движением стянул его через голову, бросив на спинку стула. Следом, не давая ей опомниться, полетела и белая майка, обнажая бледную кожу. Слова застряли у Кати в горле. Её язвительность разбилась вдребезги о реальность, которая категорически не вязалась с образом «мокрого воробья». Никакой болезненной худобы. Под слоями ткани скрывалась пугающая, монолитная сила. Каждое движение, каждый вздох отзывался игрой жестких мышц, перекатывающихся с первобытной грацией. Широкие плечи, литой пресс, крепкие руки — от него веяло скрытой мощью, которую он так тщательно и упрямо прятал от всего мира. Это была не просто хорошая форма, это была готовность в любой момент свернуть горы. Катя приоткрыла рот, чувствуя, как предательски пересыхает язык. Глаза расширились, жадно скользя по его фигуре. — Ты... — голос дал петуха, сорвавшись на сиплый шепот. — Какого черта ты в мешках ходишь? Омега неловко повел плечами, отводя взгляд, и от этого простого движения тени на его теле снова пришли в движение. — Не люблю привлекать лишнее внимание. — Не любит он, — она выдохнула это почти с возмущением, но не смогла отвести взгляд. — Ты издеваешься? Скрывать вот это? Ты абсолютно, безнадежно ненормальный, Петров. — Наверное. Она откинула плед и медленно, словно боясь обжечься, подалась вперед. Рука сама потянулась к нему. Пальцы робко коснулись его живота, ощущая исходящий жар и твердость, сравнимую с камнем. Парень напрягся, его дыхание сбилось, грудная клетка резко поднялась. Катя провела ладонью чуть выше, по груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце. В её взгляде больше не было насмешки — только смесь легкого шока и откровенного, собственнического восхищения. — Придурок, — прошептала она, глядя прямо в его растерянные глаза, и её губы тронула теплая, откровенная улыбка. — Но ты мне нравишься. Именно такой. Она мягко положила вторую руку ему на шею и потянула на себя. Он подался вперёд — легко, голодно, как будто сдерживался слишком долго — и губы их столкнулись, смялись друг о друга. Этот поцелуй был жёстче. Грубее. Языки сплетались, зубы задевали губы, и Катя слышала собственное дыхание — рваное, громкое, почти непристойное. Её ладони скользили по его телу — по рельефу пресса, по груди, по спине — и она не могла остановиться, не могла насытиться этим ощущением твёрдых мышц под горячей кожей. — Катя... — он простонал ей в рот, и этот звук ударил куда-то вниз живота, скрутился там тугим узлом. Она толкнула его — сильно, неожиданно — и он упал спиной на кровать, а она оседлала его бёдра, прижалась, и даже сквозь ткань штанов почувствовала его — твёрдого, готового, желающего её. — Блядь, — выдохнула она, качнув бёдрами. — Ты... Он схватил её за талию, притянул ниже, и их тела соприкоснулись там — через одежду, но так остро, так правильно, что она застонала в голос, запрокинув голову. Руки Омеги нашли край её футболки и рванули вверх. Катя подняла руки, помогая, и ткань полетела куда-то в угол комнаты. Его взгляд — потемневший, голодный — скользнул по её груди, по животу, и она видела, как он сглотнул, как дёрнулся кадык на его шее. — Сними, — она потянула за застёжку её лифчика сзади. — Сам. Пальцы его — те самые, что рисовали, что держали тяжесть, что убивали и спасали — кое-как справились с таким на вид легким делом. Бельё упало между ними, и она осталась обнажённой до пояса, и холодный воздух комнаты коснулся сосков, заставив их напрячься. Омега смотрел на неё снизу вверх, и в глазах его было что-то первобытное, что-то, что заставило её сжаться внутри от предвкушения. — Иди сюда, — он притянул её вниз, к себе, и губы его нашли её грудь. Катя вскрикнула — громко, не сдерживаясь — когда он взял сосок в рот, когда язык обвёл его, когда зубы слегка прикусили. Спина выгнулась сама, пальцы вцепились в его волосы — белые, мягкие — и она тянула, прижимала его ближе, требуя ещё. — Омега... — голос её был чужим, хриплым, умоляющим. — Пожалуйста... Он перевернул их одним движением — резко, властно — и теперь она лежала под ним, а он нависал сверху, и его тело — это невозможно горячее тело — прижимало её к матрасу. Губы его спускались ниже. По груди, по рёбрам, по животу. Язык очертил линию вдоль пояса её штанов, и она задрожала, понимая, куда он направляется. — Можно? — он поднял глаза, и в них был вопрос, и желание, и что-то нежное под всей этой страстью. — Да, — выдохнула она. — Господи, да. Штаны поползли вниз по бёдрам, унося с собой бельё, и она помогала, выпутывалась, отбрасывала всё лишнее. И вот она лежала перед ним — полностью обнажённая, открытая, уязвимая. И вместо страха чувствовала только это — жар, пульсирующий между ног, и желание, от которого было больно. Омега смотрел на неё. Долго. Жадно. Как будто запоминал. — Ты... — голос его сорвался, прозвучал медленно. — Ты охуенная. Она рассмеялась — нервно, срывающееся — и притянула его обратно. — Твоя очередь, Петров. Снимай. Он встал на колени между её разведённых ног и расстегнул свои штаны. Стянул их вместе с бельём — одним движением — и Катя увидела его. Всего. Дыхание перехватило. — О господи, — прошептала она, и это было не ругательство, это была молитва. Он навис над ней снова, и она чувствовала его — горячего, твёрдого — прижимающегося к её бедру. Так близко. Так... — Катя, — его голос был хриплым, срывающимся. — Если ты хочешь остано... Она обхватила его рукой. Он захлебнулся воздухом, дёрнулся, и звук, который вырвался из его горла — низкий, животный — был самым эротичным, что она слышала в жизни. — Не хочу, — она двинула рукой, чувствуя, как он пульсирует в её ладони. — Я хочу тебя. Внутри. Он зарычал. Его рука скользнула между её ног, пальцы нашли то место, и она вскрикнула, выгнулась, вцепилась в простыни. Он гладил её там — медленно, уверенно — и она чувствовала, как нарастает что-то внутри, как собирается в тугой комок, готовый взорваться. — Ты мокрая, — прошептал он ей в ухо, и от этих слов — простых, грязных — она чуть не кончила на месте. — Пожалуйста, — она уже умоляла, уже не стыдилась. — Омега, пожалуйста... Он убрал руку. Устроился между её бёдрами. Она чувствовала его там — прямо у входа, горячего, готового. Их глаза встретились. — Вместе? — спросил он, и в голосе его была хрипотца, но и нежность тоже. — Вместе. Он начал входить — медленно, осторожно, давая ей время привыкнуть. Она закусила губу, чувствуя, как он растягивает её, заполняет, становится частью неё. — Блять, — простонал он, когда вошёл до конца. — Катя... ты такая... Она обхватила его ногами, притянула глубже, и они оба застонали — в унисон, одним голосом. Он начал двигаться. Сначала медленно — выходя почти полностью и входя снова, и каждое движение было как волна, как удар, как маленькая смерть. Потом быстрее — и она двигалась навстречу, подаваясь бёдрами, принимая его, требуя больше. — Быстрее, — выдохнула она. — Сильнее... да, вот так... о боже... Кровать скрипела под ними. Их дыхание — рваное, громкое — смешивалось в воздухе. Пот блестел на его спине, на её груди, и звуки — влажные, откровенные — заполняли комнату. Что-то нарастало внутри неё — огромное, неотвратимое, как волна перед цунами. — Омега... — она вцепилась в его плечи, ногти впились в кожу. — Я сейчас... я... — Вместе, — прохрипел он. — Давай вместе... Он двигался быстрее, глубже, и она чувствовала, как он напрягается, как теряет контроль, как... Волна накрыла её. Катя закричала — не сдерживаясь, не думая о том, кто может услышать — и мир взорвался белым светом, и она чувствовала, как сжимается вокруг него, как он. Омега вздрогнул всем телом, застыл на секунду — напряжённый, как струна — и она почувствовала, как он пульсирует внутри неё, как заполняет её теплом, как его стон — низкий, сорванный, почти болезненный — вибрирует у её уха. — Катя... — имя её прозвучало как молитва, как проклятие, как что-то священное. Он рухнул на неё — тяжёлый, мокрый от пота, дрожащий — и несколько секунд они просто лежали так, переплетённые, задыхающиеся, не в силах пошевелиться. Его сердце колотилось о её грудь — бешено, неровно — и она чувствовала своё собственное, бьющееся в том же ритме. Медленно, осторожно, он вышел из неё. Она ощутила пустоту — странную, непривычную — и тут же его руки обвили её, притянули ближе, и он перекатился на бок, утягивая её за собой. Они лежали лицом к лицу на смятых простынях. Его пальцы — те самые, что только что были внутри неё, что заставляли её кричать — теперь мягко перебирали её волосы, убирали влажные пряди с лица. — Ты как? — спросил он тихо, и в голосе его была забота, и нежность, и что-то похожее на страх. — Я не... не сделал тебе больно? Катя рассмеялась — слабо, хрипло, всё ещё не отдышавшись. — Нет, — она провела пальцем по его губам — припухшим, искусанным. — Ты был... это было... Слов не было. Все слова казались слишком маленькими, слишком пустыми для того, что она только что пережила. — Превосходно? — он улыбнулся — той самой улыбкой, редкой, настоящей. — Превосходно, — согласилась она. Тишина — мягкая, тёплая, пахнущая сексом и потом, и чем-то ещё, чем-то их общим. — Я не планировал... — он замолчал, отвёл глаза. — То есть, я хотел, но не думал, что сегодня... ну... — Я тоже, — она прижалась губами к его подбородку. — Но я не жалею. — Правда? — Правда. Его рука скользнула по её боку — медленно, лениво — и остановилась на бедре. Большой палец рисовал круги на коже, и от этого простого прикосновения что-то снова зашевелилось внизу живота. — Ещё? — спросил он, и в голосе его была улыбка. — Ты серьёзно? — она приподнялась на локте, посмотрела на него. — Ты же только что... Вместо ответа он взял её руку и положил себе на живот. Потом — ниже. Она почувствовала. — О, — выдохнула она. — Ты... — Быстро восстанавливаюсь, — он пожал плечами, но румянец на его щеках выдавал смущение. — Наверное, гены... Катя обхватила его — уже знакомого, уже почти родного — и он втянул воздух сквозь зубы, дёрнулся навстречу её руке. — Тогда, — она наклонилась к его уху, прикусила мочку, — не будем терять время.