Зайчик: Тише, чем снег

      Утро пришло слишком рано — и одновременно слишком поздно. Омега открыл глаза в тот момент, когда первые лучи зимнего солнца только начинали пробиваться сквозь щель между шторами, бледные и холодные, как молоко, разлитое по серому небу. Тело было тяжёлым, приятно усталым, и каждая мышца помнила ночь. Катя спала рядом — свернувшись калачиком под одеялом, волосы разметались по подушке, и лицо её было таким спокойным, таким мягким, что Омега несколько минут просто лежал и смотрел на неё, боясь пошевелиться, боясь разрушить это хрупкое утреннее волшебство. Потом встал — осторожно, стараясь не потревожить — и пошёл в ванную. Зеркало над раковиной показало ему лицо, которое он с трудом узнавал. Те же черты — но что-то изменилось. Что-то в глазах, в том, как они смотрели. Что-то мягкое, открытое, чего раньше не было. Он умылся, почистил зубы, пригладил волосы. — Катя, — он осторожно тронул её за плечо. — Вставай. Школа. Она замычала что-то невразумительное, натянула одеяло на голову, и Омега улыбнулся. — Я на кухню. Спускайся.

***

Мама стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле — каша, судя по запаху, овсяная, с корицей и яблоками. Она обернулась, когда Омега вошёл, и взгляд её скользнул по сыну — медленно, оценивающе, задерживаясь на шее, на лице, на том, как он двигался. Омега не заметил. Или сделал вид, что не заметил. — Доброе утро, — сказал мягко он, усаживаясь за стол. — Доброе, — мама отвернулась к плите, и в голосе её было что-то — не осуждение, не вопрос, просто... понимание. — Каша будет через минуту. Она промолчала. Ничего не спросила. И Омега был ей за это благодарен. У входной двери послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Отец одевался на работу, натягивая куртку, проверяя карманы. — Омега, — он кивнул в сторону прихожей. — На минуту. Омега встал, вышел из кухни. Отец стоял у двери, уже в ботинках, и лицо его было серьёзным — но не злым, не осуждающим. Скорее... отеческим. — Насчёт Кати, — он понизил голос. — Будь с ней осторожен. Она только недавно... ну, ты понимаешь. Оправилась. Частично. Такие вещи не проходят бесследно. Омега кивнул. — Я знаю. — И ещё, — отец наклонился ближе, к самому уху, — будьте тише ночью. Оля прибегала, спрашивала, что за звуки. Еле отмазались. Кровь бросилась в лицо — горячая, обжигающая. Омега почувствовал, как щёки, уши, даже шея заливаются краской. — Я... мы... — слова не шли. — Иди, — отец хлопнул его по плечу, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание. — На работу опаздываю. Он вышел, и холодный воздух с улицы ворвался в прихожую, остудил горящее лицо. Омега постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь, потом развернулся и молча вернулся на кухню. Катя уже была там — сонная, с растрёпанными волосами, в его футболке. Она сидела за столом и ела кашу, и мама что-то говорила ей, и обе улыбались, и всё это было таким... нормальным. Таким приятным. Омега сел рядом, и под столом его колено коснулось её колена. Она не отодвинулась.

***

День обещал быть длинным и насыщенным. Они вышли из дома вместе — Омега в своей шубе, Катя в куртке. Лес встретил их темнотой — зимнее утро здесь было почти ночью, и только узкая полоска серого света на востоке намекала на то, что солнце где-то есть, где-то готовится подняться над горизонтом. Тропинка вилась между деревьями, знакомая, изученная за эти прожитые дни до последнего корня, до последней ветки да веточки. Снег скрипел под ногами, дыхание вырывалось паром, а где-то вдалеке каркала ворона — единственный звук в застывшем лесу. Катя шла рядом, её рука касалась его руки — случайно или нет, Омега не знал, но прикосновение отзывалось внутри теплом, напоминанием о ночи, о том, что теперь всё изменилось. Школа выросла из темноты внезапно — серое здание с жёлтыми окнами, похожее на корабль, застрявший в снежном море. Они вошли вместе, и Омега сразу почувствовал на себе взгляды — любопытные, удивлённые, оценивающие. Он проигнорировал взгляды. Научился уже. В классе было пусто — ещё рано, только несколько человек сидели за партами, уткнувшись в телефоны или тетради. Омега прошёл к своему месту, сел, и тут же увидел их — Рому и Бяшу, ввалившихся в дверь с красными от мороза щеками. — Здорова! — Рома плюхнулся на соседний стул, а Бяша примостился рядом. — Привет. Рома смотрел на него — внимательно, с той ухмылкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Слушай, — он понизил голос, наклонившись ближе, — чего ты сегодня с Катькой такой... нежный? Прям смотреть тошно, голубки сраные, честное слово. Неужели мои слова про то, что она твоя, а не моя — сбылись? Омега посмотрел на него. Молча. Потом кивнул. — Сбылись. Глаза Ромы расширились. — Ты серьёзно? — Серьёзно. Рома переглянулся с Бяшей, который явно не понимал, о чём речь, и кивнул в сторону двери. — Пойдём. Поговорим.

***

Тупичок у раздевалки спортзала был их местом — тёмный, укромный, куда редко кто заглядывал. Здесь можно было говорить о том, о чём не говорят при всех. Они сели на старую лавку, пыльную и скрипучую, и Омега начал рассказывать. Не всё. Не детали. Но достаточно, чтобы Рома понял — и присвистнул, откидываясь на стену. — Ну ты даёшь, — он покачал головой. — В первую же ночёвку? — Так получилось. — «Так получилось», — передразнил Рома. — Бля, я тебе завидую. — Только это секрет, — Омега посмотрел на него серьёзно, потом на Бяшу. — Жопу порву, если кому-то расскажете. Даже ей. Поняли? — Да понял, понял, — Рома поднял руки. — Могила во века. — И я, — Бяша кивнул, хотя по лицу было видно, что он всё ещё пытается сложить два и два. В голове у Ромы что-то щёлкнуло — и он вспомнил. Фотки. Полароидные, которые он стащил из шкафа Омеги. Хотел Катьку подразнить, показать ей, какой её новый... ну, кем бы он там ни был... какой он под одеждой. Теперь это было бессмысленно. Она уже видела. Всё видела. И не только видела, даже трогала. Рома мысленно выругался и решил, что фотки лучше сжечь нахрен. От греха. Шаги в коридоре. Они повернули головы — и увидели Полину. Она шла к ним — улыбающаяся, в своей обычной манере, которая делала её похожей на солнечный зайчик в пасмурный день. Подошла к Роме, что-то сказала ему, и он ответил, и они заговорили — о чём-то обычном, школьном, неважном. Но Омега заметил. Она смотрела на него. Искоса, украдкой, когда думала, что он не видит. И в глазах её было что-то — хмурое, расстроенное, почти обиженное. Раз. Другой. Третий. Что-то внутри Омеги вскипело — резко, неожиданно. Он открыл рот, готовый сказать ей — прекрати пялиться, какого хрена тебе надо, ты меня уже достала своими взглядами... Всё вокруг размылось. Омега моргнул. Он всё ещё сидел на лавке. Рома что-то говорил Бяше, жестикулируя. Полины не было. Нигде. Мысли. Просто мысли. Он застрял в них, как в паутине. — Эй, — Рома толкнул его в плечо. — Ты чего завис? — Ничего, — Омега потряс головой, прогоняя остатки видения. — Пошли. Скоро звонок.

***

Они вышли из тупичка и направились к кабинету. Расписание на сегодня было издевательским — математика, физкультура, физика, литература, русский, труд. — Мудак составлял расписание, на, — Бяша озвучил то, что все думали. — Согласен, — Рома кивнул, Омега тоже. Математика пролетела странно быстро — как будто кто-то перемотал плёнку вперёд. Омега сидел рядом с Катей, и они вместе решали задания, и её почерк — аккуратный, округлый — ложился рядом с его — угловатым, резким — на одном листе, и это было почти интимно, почти как продолжение ночи. Он отвлекался. Постоянно. Рисовал что-то на полях тетради — узоры, лица, непонятные символы. Играл в крестики-нолики с Бяшей, который сидел впереди и передавал листок через плечо. А потом остановился. Карандаш замер на полуштрихе. — Катя, — он повернулся к ней, и голос его был тихим, серьёзным. — Я хотел спросить... как тебя украли? Она замерла. Лицо её изменилось — мгновенно, как будто кто-то переключил тумблер. Мягкость исчезла, сменилась чем-то напряжённым, болезненным. — Зачем тебе? — Мне нужно знать. Пауза. Долгая, тяжёлая. — Ладно, — она опустила глаза на парту, на свои руки, сложенные на тетради. — Я была дома. Одна. Мама ушла куда-то, не помню. И тут... голос. — Голос? — Твой голос, — она подняла глаза, и в них было что-то — страх? обвинение? просто память? — Он звал меня. Из окна. Я выглянула — ничего. Потом снова. И снова. Несколько раз. Омега слушал, и что-то внутри него сжималось, скручивалось, превращалось в тугой узел. — Я не понимала, зачем, — продолжала Катя, и голос её стал тише, глуше. — Но оделась и вышла. Следы на снегу — обуви, человеческие. Я шла по ним. В лес. И сама не понимала, почему иду, почему ноги несут, почему не могу остановиться. — И потом? — Потом увидела тебя. Ну, думала, что тебя. Стоял спиной. Я подбежала, развернула... Она замолчала. Руки её задрожали — мелко, едва заметно. — Это был не ты, — прошептала она. — Это было... существо. Огромное. В маске. Козлиной маске. И в руке у него была кость. Человеческая, наверное. Бедро. Только больше. Намного больше. Омега не дышал. — Оно ударило меня, — голос Кати сорвался. — По голове. И я отключилась. А когда очнулась — была уже там. В гараже. В этой... в этой штуке. Тишина. Омега сидел неподвижно, и в голове его крутилось одно — тварь из сна. Хозяин леса. Козлиная маска, вытянутая морда, кость в руке. Это не было сном. Это было реально. Оно существовало. Оно... оно охотилось. И оно использовало его голос. Гнев вспыхнул — яркий, обжигающий, как кислота в венах. Он хотел встать, хотел бежать, хотел найти эту тварь и разорвать её голыми руками... И остыл. Так же быстро, как вспыхнул. Катя сидела рядом, и глаза её были влажными, и руки всё ещё дрожали. Ей больно. Ей больно вспоминать. Омега придвинулся ближе, обнял её — осторожно, мягко, прямо посреди урока, плевать на взгляды, плевать на шёпот. — Всё хорошо, — прошептал он ей в волосы. — Ты в безопасности. Я рядом. Она уткнулась ему в плечо, и он чувствовал, как она дрожит, как пытается справиться с тем, что вырвалось наружу. Звонок разорвал тишину.

***

Физкультура. Катя показала справку — освобождена, после всего пережитого врачи не рекомендовали нагрузки. Она села на скамейку у стены, и Омега поймал её взгляд, кивнул — всё нормально, я скоро. В раздевалке было шумно — пацаны переодевались, гоготали, толкались. Омега снял шубу, повесил на крючок. Потом — свитер. Остался в футболке. Несколько взглядов скользнули по нему — привычно, без особого интереса. Худой новенький, ничего особенного. Они вышли в спортзал. Разминка — бег по кругу, махи руками, приседания. Омега двигался на автомате, тело помнило всё это без участия головы... почти уснул. — Когда волейбол? — Рома спросил у физрука, вытирая пот со лба. — Сначала нормативы. Подтягивания. Турник висел в углу зала — старый, железный, с облупившейся краской. Физрук встал рядом с блокнотом, начал выкликать фамилии. Рома пошёл первым. Подтянулся пятнадцать раз — чисто, технично, с той небрежностью, которая выдавала привычку. — Отлично, — физрук черкнул что-то в блокноте. Рома спрыгнул, отряхнул ладони. — Видал? — он подмигнул всем. — Учитесь, пока я жив. Бяша был следующим. Корячился, пыхтел, дотянул до восьми — на грани между тройкой и четвёркой. — Округляю до четырёх, — физрук вздохнул. — Еле-еле. — Спасибо, на, — Бяша спрыгнул, потирая ладони. — Петров! Омега вышел вперёд. Турник был холодным под пальцами — металл ещё не нагрелся от чужих рук. Он обхватил перекладину, примерился. — Готов? — спросил физрук. Омега кивнул... он никогда не подтягивался. То есть — он качался, да. Гантели, отжимания, пресс — всё это было частью его ежедневной рутины, такой же привычной, как чистка зубов или завтрак. Но турник... турник как-то прошёл мимо. Не было его дома, не было во дворе, а в городской квартире, где они жили раньше, и подавно негде было повесить. Так что сейчас он просто смотрел на перекладину, вспоминая, как это делал Рома — хват сверху, руки чуть шире плеч, подбородок над перекладиной на каждом повторении. Вроде несложно на вид. Он подтянулся. Тело пошло вверх легко, почти без усилия, как будто весило вдвое меньше, чем на самом деле. Мышцы спины напряглись, бицепсы вздулись под рукавами футболки, и подбородок прошёл над перекладиной — чисто, без рывков. Раз. Опустился, снова поднялся. Так же легко, так же плавно. Два. Три. Четыре. Где-то сбоку Рома присвистнул. Пять. Шесть. Семь. Омега не считал. Просто двигался — вверх, вниз, вверх, вниз — и тело работало само, как хорошо смазанный механизм. Все эти годы с гантелями, все эти вечера, когда он качался от безделья, от одиночества, от желания хоть как-то занять руки и голову — всё это теперь отдавалось силой в мышцах, лёгкостью в движениях. Десять. Двенадцать. Пятнадцать. В зале стало тише. Омега чувствовал взгляды — на спине, на руках, на том, как футболка натянулась, обрисовывая рельеф, который он так старательно прятал под мешковатой одеждой. Восемнадцать. Двадцать. Руки начали гудеть — не болезненно, просто напоминая о себе и скором конце. Мышцы наливались тяжестью, каждое повторение давалось чуть труднее предыдущего. Двадцать три. Двадцать пять. Дыхание сбилось. Пальцы начали соскальзывать с перекладины — пот, который он не замечал раньше, теперь мешал держаться. Двадцать семь. Он попытался подтянуться ещё раз и тело пошло вверх, но медленнее, тяжелее, и на полпути руки сдались, отказались слушаться. Омега спрыгнул с турника. Приземлился мягко, на полусогнутые ноги, и несколько секунд просто стоял, восстанавливая дыхание. Ладони горели, предплечья гудели, и в груди что-то приятно ныло — усталость, которая говорила: ты сделал всё, что мог, больше нельзя. — Сколько там? — он повернулся к физруку, который стоял с открытым ртом и блокнотом в руках. — Четвёрка хоть есть? Физрук моргнул. Потом ещё раз. Посмотрел в блокнот, как будто не верил собственным записям. — Двадцать семь, — сказал он. — Это пятёрка. С огромным запасом. Рома заржал — громко, на весь зал — и подошёл к Омеге, вскинув руку для братского хлопка. — Ну ты даёшь! — ладони встретились с громким шлепком. — «Четвёрка хоть есть», бля! Скромняга хренов! Начинаешь раздражать меня этим. Омега пожал плечами, но губы сами растянулись в улыбке. — Я правда не знал. Первый раз подтягивался. — Первый раз?! — Рома вытаращил глаза. — Двадцать семь — и первый раз?! — Просто качался дома, там нет турника.

***

Минут десять ушло на то, чтобы собрать команды. На одной стороне — Омега, Рома, Бяша, Полина и ещё двое парней, чьи имена Омега так и не запомнил. На другой — Павел с вечно недовольным лицом, Дарья, Валентин, Анна, Иван и ещё один Павел, которого все звали Пашкой, чтобы не путать с первым. Свисток. Подача. Мяч полетел через сетку — и врезался Омеге прямо в лицо. — Бля! — он отшатнулся, хватаясь за нос. Не больно — скорее неожиданно. Оранжевая резина впечаталась точно в переносицу, как будто его голова была мишенью на ярмарочном тире. — Извини! — крикнула Анна с той стороны, но в голосе её слышался смех. Игра продолжилась. И продолжилась. И продолжилась. Омеге зарядили ещё раз. И ещё. И ещё. Пять подач — пять попаданий в голову, как будто кто-то навёл на него проклятие, мяч сам искал его лицо в толпе игроков. — Да что за хрень! — он потирал лоб после очередного попадания, и Рома рядом давился смехом. — Ты как магнит, бля! Мячепритягиватель! Но когда дело дошло до атаки — всё изменилось. Омега и Рома работали в паре, как будто делали это всю жизнь. Один пасовал, другой бил. Один отвлекал, другой добивал. Мяч летал над сеткой, как снаряд, и противники не успевали реагировать — падали, промахивались, пропускали. Павел — первый — получил мячом в грудь так, что согнулся пополам. Валентин пропустил удар, который просвистел в сантиметре от его уха. Дарья взвизгнула и отпрыгнула, когда мяч врезался в пол там, где она только что стояла. Счёт рос. 5:2. 8:4. 12:6. — Эй! — физрук свистнул, прерывая игру. — Петров, Пятифан! На лавку! — Чего?! — Рома возмутился. — Мы же выигрываем! — Вот именно. Дайте другим поиграть. А то это не волейбол уже, а расстрел. Они переглянулись — Омега и Рома — и синхронно скривились от недовольства. Но спорить не стали, поплелись к скамейке у стены, где сидела Катя. — Несправедливо, — буркнул Рома, плюхаясь рядом. — Согласен, — Омега сел с другой стороны от Кати, и она тут же придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. — Зато красиво играли, — сказала она. — Я смотрела. — Красиво, — Рома фыркнул. — Нас выгнали за то, что мы слишком красиво играли. Охренеть справедливость. Они посидели ещё минут пять, глядя, как остальные возятся с мячом — уже без того напора, без той скорости. Скучно. — Пошли в столовку, — предложил Рома. — Воды попить. А то сдохну тут от тоски.

***

Столовая была пустой — ещё не обед, все на уроках. Только буфетчица дремала за стойкой, и где-то на кухне гремели кастрюли. Они взяли воду и устроились за дальним столом, у окна. — Видал, как я Пашку приложил? — Рома изображал удар в воздухе. — Он аж икнул! — А Валентин? Думал, обосрётся, когда мяч мимо уха просвистел. — Да он и обосрался, наверное. Видел, как он побледнел? Они заржали — громко, по-пацански, хлопая друг друга по плечам. Потом Рома заметил зеркало. Большое, в полный рост, висящее на стене у входа — наверное, для того, чтобы работники могли проверять форму перед сменой. — О, — он встал, подошёл к зеркалу. — Давай глянем, кто тут качок. Омега закатил глаза, но поднялся следом. Они встали рядом — два пацана в спортивных футболках, разгорячённые после игры, с всё ещё гудящими от нагрузки мышцами. Рома задрал рукав, напряг бицепс, повернулся боком. — Смотри. Видишь? Это называется «гора». — Гора? — Омега хмыкнул. — Больше на холмик похоже. — Чё?! — Рома возмутился, хотя понимал скорую победу у друга. — А ну покажи свой! Омега пожал плечами, задрал рукав. Напряг руку. Бицепс вздулся под кожей — круглый, твёрдый, с чётко очерченной веной, пересекающей его по диагонали. Рома уставился на это несколько секунд. — Ладно, — признал он неохотно. — У тебя больше. Но у меня рельефнее! — Рельефнее? — Омега приподнял бровь. — Серьёзно? — Да! Смотри, как играет на свету! Они стояли перед зеркалом, крутились, сравнивали — бицепсы, трицепсы, плечи. Как дети малые, если честно. Но весело. — Ребят, — Омега вдруг повернулся к Роме с серьёзным лицом и хмурым голосом. — Ни у кого не найдётся металла? — Чего? — Металла. Железа. Ну, знаешь, — он почесал подбородок, делая вид, что задумался. — Оу, прошу прощения. Уже нашёл. И поцеловал собственный бицепс. Секунда тишины. Потом Рома заржал так, что согнулся пополам. — Ты... ты чё творишь! — он давился смехом, хватаясь за живот. — Бля, я щас сдохну! — Что? — Омега сделал невинное лицо. — Просто констатирую факт. — «Констатирую факт»! — Рома утирал слёзы. — Ты ебанутый! Реально ебанутый! Дверь столовой открылась. Несколько одноклассников ввалились внутрь — видимо, тоже решили сбежать с физры. Среди них были девчонки — Омега узнал Настю и Лену из параллельного, и ещё пару человек, чьи имена вечно вылетали из головы. Они заметили Омегу и Рому у зеркала — всё ещё с задранными рукавами, всё ещё в позах культуристов. Взгляды. Шёпот. Хихиканье. Рома переглянулся с Омегой. В глазах его зажёгся знакомый огонёк. — Ну что, — он понизил голос. — Понты погнём? — Только в шутку, — Омега кивнул. — Не более. Рома повернулся к вошедшим, расправил плечи. — О, публика! — он широко улыбнулся. — Как раз вовремя. Мы тут с коллегой обсуждаем важный научный вопрос. — Какой? — спросила Настя, явно заинтригованная. — У кого из нас мышцы больше, — Рома снова напряг бицепс. — Как думаете? Девчонки захихикали. Парни закатили глаза, но подошли ближе — любопытство пересилило. — Ну, — Лена окинула их взглядом, — у него вроде... внушительнее? — Внушительнее?! — Рома схватился за сердце и кряхтящем голосом произнес. — Вы меня убиваете! Прямо в душу! — Зато у тебя рельефнее, — утешила его Настя. — Во! Слышал? — Рома ткнул Омегу в плечо. — Рельефнее! Я же говорил! Омега покачал головой, пряча улыбку. — Ладно, ладно. Признаю поражение. Ты — рельефнее. — То-то же. Они переглянулись и синхронно заржали — как идиоты, как пацаны, которыми и были, как друзья, которые только учились этому новому чувству — дружбе, настоящей, без подвохов и задних мыслей.

***

Вернувшись в спортзал, они услышали звонок. Омега ушёл в раздевалку — надел свитер, накинул шубу, застегнул её до горла. Тело всё ещё помнило нагрузку, приятную усталость в мышцах, и он несколько секунд просто стоял, прислонившись к стене, давая телу остыть. Следующий урок — физика. О боже. Лилия Павловна вошла в класс с тем же спокойным достоинством, с каким входила всегда — стройная, собранная, с аккуратно уложенными волосами и строгим взглядом, который мог заставить замолчать даже самых отчаянных балаганщиков. Она положила журнал на стол, окинула класс взглядом и начала урок. — Сегодня продолжаем тему электромагнитной индукции, — сказала она, открывая учебник. — Кто помнит, что такое магнитный поток? Тишина. Омега посмотрел на Рому и Бяшу — те сидели с таким видом, будто им только что объявили о начале Третьей мировой. Рома рисовал что-то в тетради, не поднимая головы. Бяша сверлил взглядом парту, как будто надеялся, что ответ сам вырастет из дерева. — Пятифан, — Лилия Павловна посмотрела на Рому. — Объясни, пожалуйста, что такое закон электромагнитной индукции Фарадея. Рома поднял голову. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ну... это когда... — он почесал затылок. — Когда магнит... э-э-э... двигается? — И? — И что-то там индуцируется? Лилия Павловна вздохнула. — Три. Садись. Учи материал. Рома плюхнулся обратно на стул с таким облегчением, как будто его помиловали от казни. — Будаев, — она повернулась к Бяше. — Ты можешь дополнить? Бяша встал. Вытер вспотевшие ладони о штаны. — Закон... Фарадея... — он мямлил, запинаясь на каждом слове. — Это... когда поток... меняется... и появляется... ток? — Формулу помнишь? — Э-э-э... — Три. Садись. Бяша осел на стул, и лицо его было таким несчастным, что Омега почти пожалел его. Почти. — Петров, — Лилия Павловна посмотрела на Омегу. — Попробуй ты. Омега встал. Он не любил отвечать у доски — слишком много взглядов, слишком много внимания. Но знал материал. Читал учебник ещё на прошлой неделе, от нечего делать, когда Оля смотрела мультики, а мама готовила ужин. — Закон электромагнитной индукции Фарадея гласит, что ЭДС индукции в замкнутом контуре равна скорости изменения магнитного потока через этот контур, взятой с обратным знаком, — он говорил ровно, без запинок. — Формула: ЭДС равно минус дельта фи, делённое на дельта тэ. Лилия Павловна кивнула. — Хорошо. Четыре. Но в следующий раз объясни ещё и физический смысл. Омега сел. Катя рядом улыбнулась ему — мягко, одобрительно. Потом вызвали её. — Екатерина, объясни правило Ленца. Катя встала — спокойная, собранная, и начала говорить чётко, без единой запинки. Формулы, определения, примеры — всё ложилось в стройную систему, как детали конструктора. Лилия Павловна слушала, кивала, и когда Катя закончила, поставила пятёрку в журнал. — Молодец. Про остальных одноклассников и говорить нечего — редко кто тянул на пятёрку. Валентин получил четвёрку, Анна с трудом выцарапала тройку, Павел вообще отказался отвечать и получил двойку за молчание. Но равных Роме и Бяше в их безнадёжности пока не было и вероятно никогда не будет. Звонок прозвенел, как ключ от оков. Омега почувствовал облегчение — урок закончился, можно выдохнуть. Рядом Катя собирала вещи, и он заметил, как она на него посмотрела — быстро, украдкой, и в глазах её было что-то тёмное, жадное. Он сам чувствовал себя в норме. Спокойно. А вот она... Она явно терпела. Омега отвернулся, чтобы не смотреть на неё — потому что если будет смотреть, то сам начнёт думать о том, о чём думать сейчас не стоило. Не здесь. Не в классе, полном людей. Взгляд скользнул по окну — и застыл. Следы. На стекле, с внешней стороны, тянулись отметины — будто кто-то провёл когтистыми лапами по поверхности, царапая, оставляя тонкие белые линии на замёрзшем налёте. Омега нахмурился. Чёрная тень мелькнула за стеклом — быстро, почти неуловимо. Птица? Что-то большее? Он моргнул, и тени уже не было. Омега пожал плечами. Наверное, показалось. Или ворона пролетела — они здесь были размером с небольшую собаку, чёрные и наглые. Не стоит придавать этому значения.

***

Остальное время пролетело необычайно быстро. Литература — Омега почти не слушал, рисовал что-то на полях тетради. Русский — списывал упражнения с доски, машинально, не вдумываясь. Труд — выпиливал какую-то деревянную хрень, которая должна была стать подставкой под горячее, но больше походила на кривую звезду. И вот они четверо вышли на школьный двор. Снег скрипел под ногами, воздух был морозным и свежим, и дыхание вырывалось паром. Прошли ворота, свернули на тропинку в лес. — Так, — Рома шёл впереди, размахивая руками. — Кто что делать будет? — Ты о чём, на? — Бяша посмотрел на него непонимающе. — Проект по литературе, дебил. Забыл уже? — А, — Бяша почесал нос. — Ну... читать надо, да? — Читать, искать инфу, анализировать, — Рома загибал пальцы. — Команда из двух человек. Кто с кем? Омега переглянулся с Катей. Она улыбнулась. — Мы вместе, — сказал он просто. — Ну а мы, значит, тоже, — Рома кивнул в сторону Бяши. — Хотя мне, честно, похуй на этот проект. — И мне, на — Бяша согласился. — Но делать-то надо? — Надо. Катя рассмеялась. — Мама разрешила мне на ещё одну ночёвку, — сказала она, глядя на Омегу. — Так что времени полно. Омега кивнул, и что-то внутри потеплело. Ещё одна ночь. Ещё одно утро, когда он проснётся и увидит её рядом. Лилия Павловна разрешила. Интересно, что она думает обо всём этом? Она же умная женщина, она же понимает... Омега прогнал мысли. Не его дело. Они шли дальше, и лес смыкался вокруг — тёмный, тихий, с голыми ветками, торчащими в небо, как скелеты. Почему Алисы не видно? Мысль пришла внезапно, остановила на месте. Омега замедлил шаг, оглянулся. Лес был пуст. Никаких следов, никаких звуков, ничего. Лиса всегда была где-то рядом — наблюдала, следила, высматривала. Но сейчас... Ничего. Это настораживало. Хотя... она же лиса. Быстрая, хитрая. Сбежать ей не составит труда. Может, просто решила держаться подальше, пока Катя здесь. Да и вообще, чёрт с ней. Меньше проблем. — Эй, — Катя тронула его за руку. — Ты чего задумался? Омега моргнул, вернулся в реальность. — Думаю, что дома поделать, — соврал он. — Поделать? — она усмехнулась, и в глазах её мелькнуло что-то игривое. — Дел полно, не волнуйся. Кровь бросилась в лицо. Омега почувствовал, как щёки заливаются краской. — Неужели ты до дома дотерпеть не можешь? — пробормотал он, глядя в сторону. — Стоит поторопиться, — она сжала его руку сильнее, и голос её стал тише, интимнее. Рома с Бяшей шли впереди, ничего не слышали. Слава богу. Омега ускорил шаг.

***

Дома они переоделись — Омега снял свитер, повесил шубу на крючок у двери. Остался в футболке и штанах, босиком, и пол под ногами был приятно прохладным. Умылись. Поели — мама приготовила макароны с котлетами, и они ели молча, сосредоточенно, а Оля что-то рассказывала про свои приключения, про то, как она с мамой лепила снеговика, и он получился кривой, но всё равно смешной. Потом смотрели мультфильмы — все вместе, сидя на полу. Оля устроилась между Омегой и Катей, уткнувшись в экран телевизора, и на экране прыгали какие-то яркие персонажи, пели песни, и всё это было таким... обычным. Домашним. Омега чувствовал, как Катя сидит рядом — близко, так близко, что их бёдра соприкасались, и тепло её тела проникало сквозь ткань штанов, отзывалось внутри. Она не смотрела на экран. Смотрела на него. Он чувствовал взгляд — тяжёлый, настойчивый. Ближе к ночи Оля начала зевать. Мама отправила её спать. — Нам тоже пора, — сказала Катя, вставая. Омега кивнул. Они поднялись наверх, в его комнату. Закрыли дверь. Тишина. Катя повернулась к нему — и в глазах её было что-то хищное, жадное. Она шагнула ближе, обхватила его за шею, притянула к себе. — Весь день терпела, — прошептала она ему в губы. — Весь чёртов день. Омега хотел что-то сказать — но она уже целовала его, жадно, требовательно, и слова утонули в этом поцелуе. Она потянула его на кровать. Он понял — не сбежать. Да и не хотел.

***

Они упали на матрас — Катя сверху, её волосы рассыпались по его лицу, и он чувствовал её вес, её тепло, её руки, скользящие под футболку. — Катя, — он попытался отстраниться, перевести дух, но она не дала — поцеловала снова, глубже, настойчивее. Её пальцы нашли край футболки, потянули вверх. Омега приподнялся, позволил ей стянуть ткань через голову, и холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, вызвал мурашки. Катя смотрела на него — на грудь, на живот, на каждую чёртову линию этого тела, которое он так упорно прятал от всех под слоями одежды... хотя он и не скрывал. Она провела пальцами по прессу — медленно, почти благоговейно, ощущая под подушечками каждый кубик, каждую впадину между ними. Живот был твёрдым, как камень, и тёплым, почти горячим, и кожа под её ладонью натягивалась, когда он дышал. Мышцы играли под пальцами, напрягались и расслаблялись в такт его дыханию, и это было завораживающе — чувствовать такую силу, такую мощь под внешней худобой. — Господи, — прошептала она, и голос её дрожал. — Ты всё это прячешь... под той чёртовой шубой... Каждый день. Как будто тебе не всё равно на взгляды. — Мне действительно всё равно, — Омега хмыкнул — тихо, почти беззвучно, но она услышала. Она всегда его слышала. Её рука скользнула выше, по грудным мышцам — рельефным, выступающим под кожей с такой чёткостью, что казалось, будто их вырезали из мрамора, отполировали до блеска. Пальцы нашли ложбинку между ними, провели вниз, к солнечному сплетению, ощущая, как под кожей бьётся сердце — ровно, спокойно, хотя её собственное колотилось так, что в ушах шумело. — Я никогда не привыкну к этому, — она подняла глаза на него, и в её взгляде было что-то голодное, почти отчаянное, жадное. — Никогда. Ты можешь показывать мне это тело хоть каждый день, и я всё равно буду смотреть, как в первый раз. — Не надо, — Омега перехватил её руку, сжал пальцы, и она почувствовала силу в этом захвате — сдержанную, контролируемую, но явную. Он мог сломать ей запястье одним движением, если бы захотел. Но он был осторожен. Всегда осторожен с ней. — Привыкай. — Нет, — Катя покачала головой, высвободила руку и снова положила её ему на грудь — на этот раз обеими ладонями, широко, чувствуя, как сердце стучит под рёбрами, как кожа пульсирует в такт. — Ты слишком хорош. Слишком красивый. Для привыкания. Её руки скользнули к плечам — широким, округлым, сочным, с мышцами, которые перекатывались под кожей, когда он двигался. Она сжала их, ощущая твёрдость, упругость, представляя, как эти плечи напрягаются, когда он подтягивается на турнике, когда бьёт мячом, когда держит её на весу. Внутри неё что-то сжалось, потекло жаром вниз живота, между ног, и она почувствовала, как намокает, как тело готовится принять его. Провела ладонями по бицепсам и они напряглись под её пальцами, вздулись твёрдыми шарами. Она сжала их, почувствовала вены, бегущие под кожей, горячую кровь, пульсирующую в них. — Ты такой сильный, — прошептала она, и в голосе её была смесь восхищения и чего-то большего — возбуждения, которое она уже не могла скрывать. — И ты даже не показываешь это. Почему? — Зачем? — Омега пожал плечами, и мышцы снова перекатились, заставив её сглотнуть. — Мне не нужно внимание. Пальцы её зацепились за край штанов, потянули вниз, обнажая ещё несколько сантиметров кожи, начинающуюся чуть ниже пупка. Она увидела, как живот его напрягся, как мышцы сжались под её прикосновением, как дыхание участилось. Омега смотрел на неё — молча, внимательно, и в глазах его было что-то тёмное, хищное, что заставляло её дыхание сбиваться, а сердце биться ещё быстрее. — Катя, — голос его был тихим, но в нём слышалось предупреждение, последнее. — Если ты продолжишь, я не остановлюсь. Даже если ты попросишь. — Я не прошу тебя останавливаться, — она провела ладонью по выпуклости в его штанах, сжала через ткань, почувствовала, как он твердеет ещё больше под её рукой. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Немедленно. Омега молчал секунду — долгую, тяжёлую, в которой она успела пожалеть о своих словах и одновременно надеяться, что он услышал, понял, не откажет. Потом он наклонился — медленно, почти лениво, — и его губы коснулись её уха, горячие и влажные: — Тогда бери, — прошептал он, и голос его был низким, гортанным, таким, от которого по спине побежали мурашки, а внизу живота всё сжалось в предвкушении. — Всё, что хочешь. Как хочешь. Сколько хочешь. Катя не нужно было повторять дважды. Она схватила его за шею, притянула к себе, и их губы встретились — жадно, грубо, почти болезненно. Зубы стукнулись, языки сплелись, и она застонала в его рот, когда его руки обхватили её за талию, сжали, подняли, как будто она ничего не весила. Язык его скользнул в её рот глубже, исследуя, завоевывая, и она сосала его, кусала, чувствуя вкус — солоноватый, знакомый, от которого кружилась голова. Омега перевернул их одним движением, и Катя ахнула, когда спина коснулась матраса. Он уже был над ней, между её ног, и его вес, его тепло, его запах окружили её полностью, поглотили, как волна. Руки его стянули с себя штаны — быстро, не церемонясь, и она увидела его — твёрдого, готового, и внутри неё что-то сжалось от предвкушения. — Ты уверена? — спросил он, и в голосе его была сдержанность, последний шанс отказаться, последняя граница. — Да, — выдохнула она, притягивая его к себе, целуя в шею, в ключицу, кусая кожу там, где пульсировала вена, оставляя красные следы, которые завтра потемнеют до синяков. — Чёрт возьми, да. Трахни меня уже. Его руки нашли край её штанов, стянули ткань вниз вместе с бельём — одним резким движением, и холодный воздух коснулся её влажной кожи, вызвал дрожь. Катя подняла бёдра, помогая ему избавиться от последних преград, и когда его пальцы коснулись её там, между ног, она вздрогнула, сжала бёдра, удерживая его руку на месте. — Мокрая, — прошептал он, и в голосе его было удовлетворение. — Так мокрая для меня. Он скользнул пальцем внутрь — медленно, осторожно, растягивая, готовя, и Катя застонала, выгибаясь навстречу его руке. — Ещё, — выдохнула она. — Давай ещё. Второй палец присоединился к первому, и движения стали быстрее, глубже, большой палец нашёл клитор, начал кружить вокруг него, и она почувствовала, как внутри всё сжимается, накручивается, готовится взорваться. — Нет, — она схватила его за запястье, остановила. — Не так. Я хочу тебя. Внутри. Омега убрал руку, поднёс пальцы к губам, слизнул с них её влагу, и глаза его потемнели ещё больше. — Вкусная, — сказал он просто, и Катя почувствовала, как краснеет от макушки до пяток. Он устроился между её ног, и она почувствовала, как головка упирается во вход, горячая и твёрдая. Он вошёл — медленно, растягивая её сантиметр за сантиметром, давая телу привыкнуть, принять его. Катя застонала, запрокинув голову назад, вцепившись пальцами в простыню. Он был большим — больше, чем в первый раз, или ей так казалось, — и каждый миллиметр ощущался так ярко, что хотелось кричать. — Дыши, — прошептал он, целуя её в шею, в плечо. — Расслабься. Она попыталась, выдохнула, и он продолжил входить — глубже, ещё глубже, пока не оказался внутри полностью, до упора, и она почувствовала его в самой глубине, там, где кончались её границы. — Боже, — выдохнула она, и голос дрожал. — Ты такой... большой. — И ты такая узкая, — он начал двигаться — медленно, размеренно, выходя почти полностью и снова входя до конца. — Так хорошо сжимаешь меня. Катя обхватила его ногами за бёдра, притянула ближе, меняя угол, и следующий толчок задел что-то внутри, что заставило её вскрикнуть и вцепиться ногтями в его спину. — Вот так, — прошептала она. — Ещё раз. Пожалуйста. Омега повторил движение, и она снова застонала, царапая его спину, оставляя красные борозды, которые завтра превратятся в тонкие корочки. Он ускорился, кровать под ними заскрипела — тихо сначала, потом громче, настойчивее, в такт его движениям. Матрас продавливался под их весом, пружины пели, изголовье стукалось о стену — тук, тук, тук, — ритмично, монотонно. — Громче, — прошептал он ей в ухо, двигаясь быстрее, жёстче. — Кричи громче. Хочу слышать тебя. — Нельзя, — она задыхалась, сжимая зубы, стараясь не издавать звуков, но тело не слушалось. Каждый толчок вырывал из неё стон, тихий и прерывистый. — Оля... родители... они услышат... — Плевать, — он изменил угол, вошёл ещё глубже, и она вскрикнула, зажав рот ладонью. — Пусть слышат. Пусть знают, что ты моя. Катя хотела возразить, хотела сказать, что это безумие, что они услышат, что будет стыдно смотреть им в глаза завтра, но слова утонули в очередном стоне, который вырвался из её горла, когда он снова ударил в ту точку внутри. Его рука скользнула между их телами, нашла клитор, и пальцы начали двигаться — быстро, круговыми движениями, надавливая, растирая, и Катя выгнулась под ним, задрожала всем телом. — Омега, — прошептала она, царапая его спину сильнее, глубже, чувствуя, как под ногтями появляется влага — кровь или пот, непонятно. — Ещё... не останавливайся... я почти... — Знаю, — он прикусил её нижнюю губу, потянул, и боль смешалась с удовольствием, острая и сладкая одновременно. — Чувствую, как ты сжимаешься. Давай. Кончи для меня. Несколько резких толчков, его пальцы на клиторе, его зубы на её губе — и всё внутри взорвалось. Катя кончила — резко, внезапно, как удар молнии прямо в позвоночник. Тело её сжалось вокруг него, задрожало, волнами, и она закричала, зажав рот ладонью, но звук всё равно вырвался — глухой, протяжный, переходящий в всхлипы. Омега не останавливался — продолжал двигаться, жёстко, глубоко, растягивая её оргазм, делая его бесконечным, и она чувствовала, как внутри всё пульсирует, сжимается и разжимается в такт его толчкам. — Ещё раз, — прорычал он, и голос его был хриплым, сорванным. — Давай ещё раз. — Не могу, — выдохнула она, но тело уже не слушалось. Оно снова закручивалось, напрягалось, готовясь к новой волне. Его пальцы на клиторе ускорились, движения стали грубее, и через несколько секунд она кончила снова — сильнее, ярче, и на этот раз она не смогла сдержать крик. Он вырвался из её горла, громкий и отчаянный, и где-то в доме скрипнула дверь, послышались шаги, но ей было всё равно. Омега толкнулся в неё ещё несколько раз — резко, жёстко, почти грубо, — и замер, вжавшись всем телом, и она почувствовала, как он пульсирует внутри, заполняя её теплом, как его сперма выливается в неё, горячая и густая. Он обмяк на неё, тяжёлый и горячий, и она обняла его, держа, чувствуя, как его сердце колотится в грудь так же безумно, как её собственное. Несколько минут они просто лежали — тяжело дыша, потные, переплетённые так, что непонятно, где заканчивается одно тело и начинается другое. Его вес давил на неё, но это было приятно — ощущение защищённости, принадлежности. — Чёрт, — выдохнула Катя, когда дыхание наконец выровнялось, а пульс перестал бешено стучать в ушах. — Это было... невероятно. — Да, — Омега кивнул, целуя её в висок, в щёку, в уголок губ. — Ты невероятная. Она повернула голову, посмотрела на него — на лицо, расслабленное и спокойное, на глаза, прикрытые, на губы, всё ещё влажные от поцелуев и её слюны. — Люблю тебя, — прошептала она, и слова вышли сами, без размышлений, просто потому что она не могла их больше держать внутри. Омега замер. Глаза его открылись — широко, удивлённо, и она увидела в них что-то похожее на страх, на панику, на желание сбежать. Слова повисли в воздухе — простые, обыденные, те самые три слова, которые люди говорят друг другу каждый день, но от этого не менее пугающие. Он не знал, что ответить. Любит ли он? Может быть. Наверное. Что-то внутри него откликалось на неё, тянулось к ней, хотело защищать, держать рядом. Но слова не шли, застревали где-то в горле, отказывались выходить. Вместо ответа он просто крепче обнял её, поцеловал в макушку — медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать вслух. И она поняла. Улыбнулась, уткнулась носом ему в шею, вдохнула его запах — пот, кожа, что-то её собственное. — Ничего, — прошептала она. — Не обязательно говорить. Я знаю. Они лежали так ещё несколько минут, в тишине и тепле, и Омега почти задремал, когда услышал шаги на лестнице. Тяжёлые. Медленные. Знакомые. Отец. Катя тоже услышала — напряглась, вцепилась в него сильнее. — Это... — начала она, но Омега зажал ей рот ладонью. — Тихо. Дверь открылась — медленно, осторожно, без стука. Борис Петров стоял на пороге — высокий, широкоплечий, в домашних штанах и майке. Лицо его было серьёзным, но не злым. Скорее... усталым. Он посмотрел на них — на Омегу, полуголого, прикрытого только простынёй, на Катю, свернувшуюся рядом с ним под одеялом, на разбросанную по полу одежду. — Неужели гостья снова ночует? — спросил он тихо, и в голосе его не было осуждения. Просто констатация факта. Омега кивнул, не находя слов. Борис вздохнул, провёл рукой по лицу. — Маме ни слова не скажу, — сказал он, уже разворачиваясь к двери. — Но в следующий раз... потише. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Тишина. Катя уткнулась лицом в подушку и застонала — на этот раз от стыда. — Господи, — пробормотала она. — Убей меня. Прямо сейчас. Омега не смог сдержать улыбку. — Говорил же. Тише надо было. — Заткнись, — она ударила его кулаком в плечо, но без силы. — Это всё ты виноват. — Я? — Ты. Со своим... со всем этим, — она махнула рукой в сторону его тела. — Как тут быть тихой? Омега рассмеялся — тихо, но искренне. Катя вздохнула, откинула одеяло и села на краю кровати. Голая, с растрёпанными волосами, со следами его зубов на шее и плечах. — Куда ты? — спросил Омега. — Таблетку выпить, — она встала, прошлась по комнате, подобрала с пола его футболку и натянула на себя. — Не хочу проблем через девять месяцев. Омега молча наблюдал, как она подошла к его тумбочке, открыла ящик и достала блистер с противозачаточными, который он вчера тихо взял из родительской спальни, пока никто не видел. Катя выдавила таблетку, взяла стакан с водой со стола, запила. Поморщилась. — Гадость, — пробормотала она, ставя стакан обратно. — Но полезная, — Омега похлопал по кровати рядом с собой. — Иди сюда. Она вернулась, легла рядом, прижалась к нему — тёплая, мягкая, пахнущая потом и сексом. — Ты думаешь обо всём, да? — спросила она тихо, устраиваясь поудобнее у него на груди. — Стараюсь. — Спасибо. — Не за что. Они лежали в тишине, и Омега гладил её по волосам, чувствуя, как она расслабляется, как дыхание становится ровнее, спокойнее. — Спи, — сказал он. — Завтра будем краснеть за завтраком. — Я уже не усну, — пробормотала она, но глаза её уже закрывались. Через пять минут она спала — спокойно, ровно дыша, и Омега лежал рядом, продолжая гладить её по волосам, и думал о том, что, может быть, он действительно её любит. Так оно и есть... любит.

***

Урок физкультуры. Рома оглядел спортзал, хмурясь. Класс уже переоделся, кто-то разминался у стены, кто-то просто слонялся без дела, ожидая команды физрука. Но двоих не хватало. Омеги и Кати. Он переглянулся с Бяшей, который пожал плечами — мол, понятия не имею. — Где они? — Бяша спросил тихо. — Откуда мне знать? — Рома почесал затылок. — Вроде пришли в школу. Видел их утром. — Может, в туалет? Оба? — Одновременно? — Рома скептически приподнял бровь. Физрук свистнул, привлекая внимание. — Построились! Перекличка! Класс нехотя выстроился в линию. Физрук начал выкликать фамилии, сверяясь с журналом. — Петров! Тишина. — Петров, Омега! — громче, с раздражением. Рома шагнул вперёд. — Он отошёл! — выпалил он первое, что пришло в голову. — В туалет. Живот прихватило. Скоро будет. Физрук посмотрел на него подозрительно, но кивнул. — Ладно. Екатерина! — Тоже отошла, — Рома добавил быстро, и тут же пожалел — слишком подозрительно звучало. Физрук прищурился. — Оба? Одновременно? — Ну... она ему помогает. Лекарства принести, — Рома врал уже на автомате, и Бяша рядом кивал, поддерживая легенду. — Хорошо, — физрук махнул рукой. — Но если через пять минут не появятся — пойду сам искать. Рома выдохнул с облегчением. Хотя сам он понятия не имел, где они на самом деле.

***

Кладовая школы находилась в дальнем крыле, на первом этаже, за лестницей, ведущей в подвал. Дверь была неприметной — старая, серая, с облупившейся краской и замком, который давно требовал замены. Ключ от этой кладовой был только у Лилии Павловны. И у Кати. Которая одолжила его у матери утром, пробормотав что-то невнятное про необходимость забрать оттуда старые учебники для проекта. Сейчас Катя стояла спиной к полкам с пыльными коробками, и её чёрный сарафан был задран до пояса, белая юбка под ним смята и сдвинута в сторону, а белые чулки — спущены до колен. Омега был перед ней — между её ног, одной рукой держась за полку над её головой, другой — за её бедро, и двигался — жёстко, глубоко, не сдерживаясь. — Тише, — прошипел он ей в ухо, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как её дыхание срывается на стоны. — Нас услышат. — Не могу, — выдохнула Катя, вцепившись ногтями в его плечи через ткань футболки. — Ты... слишком... ах! Она не договорила — очередной толчок выбил из неё слова, заменив их прерывистым всхлипом. Это была её идея. Утром, ещё до первого урока, она потянула его за руку — молча, настойчиво, с тем взглядом в глазах, который не предвещал ничего невинного. Омега пытался сопротивляться, говорил, что это безумие, что их поймают, что это школа, чёрт возьми, но она только улыбнулась — той улыбкой, от которой у него сбивалось дыхание, — и прошептала: — Я хочу тебя. Прямо сейчас. И он сдался. Потому что как можно отказать, когда она смотрит на тебя так, когда её рука скользит по твоей груди, когда её губы касаются твоей шеи, оставляя горячий след? Кладовая была идеальным местом — тихая, укромная, куда редко кто заглядывал. Катя провела его туда, заперла дверь изнутри, и не прошло и минуты, как её губы уже были на его губах, руки стягивали его шубу, свитер, футболку. — Я не могу ждать до вечера, — прошептала она между поцелуями, расстёгивая пуговицы на его штанах. — Весь урок думала только о тебе. О твоих руках. О том, как ты... как ты меня... Омега зажал ей рот ладонью, прижал спиной к полке. — Если будешь так говорить, я не отвечаю за последствия. — Тогда не отвечай, — она лизнула его ладонь, и глаза её потемнели. — Трахни меня. Здесь. Сейчас. И он трахал. Жёстко и грубо, без прелюдий и нежностей, которые обычно были между ними. Просто входил в неё снова и снова, чувствуя, как её тело принимает его, как стенки сжимаются, массируют, тянут глубже. Катя запрокинула голову назад, ударившись затылком о полку, но не почувствовала боли — только удовольствие, острое и всепоглощающее, которое накатывало волнами с каждым его движением. Её белая рубашка была расстёгнута наполовину, обнажая кружевной бюстгальтер — чёрный, контрастирующий с бледной кожей. Омега наклонился, прикусил её сосок через ткань, и она вздрогнула, выгнулась навстречу. — Омега, — голос её был хриплым, сорванным. — Сильнее... пожалуйста... Он ускорился, и полка за её спиной заскрипела, угрожая обрушиться. Коробки на ней закачались, одна упала, грохнувшись об пол, но им было всё равно. Рука его скользнула между их телами, нашла клитор, начала кружить вокруг него — быстро, настойчиво, и Катя почувствовала, как внутри всё сжимается, скручивается в тугую пружину, готовую выстрелить. — Я... я сейчас... — задыхаясь, прошептала она, вцепляясь в него сильнее, оставляя красные полумесяцы на коже под футболкой. — Давай, — прорычал он, толкаясь в неё ещё жёстче, ещё глубже, чувствуя, как его собственный оргазм подбирается к краю. Несколько резких движений, его пальцы на клиторе, его зубы на её шее — и она сломалась. Катя кончила — резко, сильно, зажав рот ладонью, чтобы не закричать. Тело её задрожало, сжалось вокруг него так сильно, что он не смог сдержаться, последовал за ней — несколько финальных толчков, и он излился в неё, чувствуя, как его семя заполняет её изнутри. Они замерли — тяжело дыша, прижавшись друг к другу, потные и разгорячённые. — Боже, — выдохнула Катя, когда дыхание наконец вернулось. — Это было... — Безумием, — закончил за неё Омега, целуя её в висок. — Абсолютным безумием. — Лучшим безумием, — она улыбнулась, поправляя сарафан, натягивая чулки обратно. — Стоило того. Омега застегнул штаны, натянул футболку, свитер. Посмотрел на неё — растрёпанную, с покрасневшими щеками, с губами, опухшими от поцелуев, с серёжками-гвоздиками, поблёскивающими в полумраке кладовой. — Ты сумасшедшая, — сказал он просто. — Знаю, — Катя поправила резинку с клубничкой на волосах, разгладила юбку. — Но ты меня любишь. Он не ответил. Потому что она была права. — Пойдём, — она взяла его за руку. — Пока нас не хватились. Они вышли из кладовой — осторожно, оглядываясь. Коридор был пуст. Катя заперла дверь, спрятала ключ в карман сарафана. — Физкультура уже началась, — Омега посмотрел на часы. — Опоздали минут на десять. — Скажем, что ты плохо себя чувствовал, — Катя пожала плечами. — Рома прикроет. — Надеюсь. Они пошли к спортзалу — медленно, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя внутри у обоих ещё гудело от того, что произошло в кладовой. Когда они вошли в раздевалку, Рома уже был там — переодевался обратно после урока, и лицо его было озадаченным. — Где вас, блядь, носило? — прошипел он, оглядываясь, чтобы никто не слышал. — Я тут за вас врал! Сказал, что у тебя живот болит! — Извини, — Омега пожал плечами. — Правда плохо было. Рома посмотрел на него, потом на Катю — на её растрёпанные волосы, покрасневшие щёки, чуть помятый сарафан. Потом снова на Омегу. И в глазах его что-то щёлкнуло. — Вы... — он начал, потом осёкся, покачал головой. — Знаете что? Мне даже знать не хочется. Но вы оба ебанутые. Катя улыбнулась невинно. — Спасибо, что прикрыл. — Да пошла ты, — Рома махнул рукой, но улыбался. — В следующий раз предупреждайте хотя бы. А то я тут как дурак стою, легенды придумываю. Омега хлопнул его по плечу. — Должен я тебе. — Ещё как должен, — Рома ухмыльнулся. — Вспомню в нужный момент.