Не трофей, не любимый.

      Кейл стоял посреди комнаты, и почему-то именно сейчас он заметил, как полоска солнечного света от высокого окна медленно ползет по темному паркету.       Пылинки кружились в этом золотом луче, ленивые и беззаботные. А у него в груди было совсем не лениво.       Сердце стучало настойчиво, будто просилось наружу, и ладони стали слегка влажными.       Он сделал еще один глубокий вдох, как перед прыжком в холодную воду, и расправил плечи.       Сегодня. Сегодня все изменится. Слово «предложение» вертелось у него в голове, но казалось слишком официальным, слишком сухим для того, что он на самом деле чувствовал.       Это было больше похоже не на предложение, а скорее на признание, которое будет наконец-то озвученное вслух.       Он потянулся к карману, и пальцы сами нашли маленькую бархатную шкатулку. Привычным движением он приоткрыл крышку ровно на секунду.       Внутри, притаившись на темном бархате, холодно поблескивало кольцо. Изящное и не слишком вычурное, но все ещё прекрасно в своем ярком блеске.       Совсем как Альберу, если не считать его невыносимого характера.       Кейл снова усмехнулся, и на этот раз улыбка стала теплее, мягче. Вспомнилось, как все начиналось.       Вернее, как ничего не начиналось, а просто.. продолжалось.       Два года назад, когда наконец стих грохот войны, и в мире воцарилась победная ликующая тишина и усталая, изможденная тишь.       Они тогда не говорили о чувствах — просто были рядом. И этого оказалось достаточно, чтобы всё перевернулось.       Кейл прикрыл шкатулку и засунул ее обратно в карман. Мысль о том, что вскоре он возможно станет официальным супругом Императора, вызывала странную смесь ужаса и глупого, почти мальчишеского восторга.       Столько бумаг, протоколов, взглядов.. Столько ответственности.       Его старая мечта — бездельничать где-нибудь на солнечном побережье, попивая дорогое вино, — тихо вздохнула и отошла на второй план.       Но она не исчезла. Но теперь в ней было двое. Вместо одинокого лежака у бассейна — общий балкон, выходящий на море. Вместо тишины — его вечные ворчания по поводу государственных дел.       "И что", — подумал Кейл, медленно направляясь к двери. — "И что с того?".       В конце концов, быть рядом с Альберу — это уже самое большое и рискованное приключение из всех возможных. А на остальное, как он всегда говорил, найдется управа.       Сейчас он был, пожалуй, счастлив. По-настоящему.       В той странной, тихой манере, когда ничего не нужно доказывать и некуда спешить. Но чертовски хотелось наконец разорвать эту невидимую завесу.       Хотелось выйти с ним на балкон дворца перед всем светом и просто показать. Вот он, мой, а я его. Неприлично просто, по-хозяйски, заявить на Альберу права, как на самый ценный, самый выстраданный трофей.       Кейл никогда, конечно, в этом не признался бы.       Не признался бы, как сжимались его кулаки, когда какая-нибудь придворная барышня, разодетая, как конфета, подходила слишком близко, закидывая голову и смеясь тем подобранным, мелодичным смешком.       Как горела спина от взглядов, когда они вдвоем проходили по залу, и шепоток полз следом: «А Император-то всё один.. есть у меня племянница, чудесная девица..».       Как он злился — тихо, яростно, изнутри — каждый раз, когда в покои Альберу снова приносили увесистую пачку анкет с портретами улыбающихся незнакомок. «Рассмотрите, Ваше Величество, самый достойный вариант».       Самый достойный. Кейл стискивал зубы и молчал. Молчание было его доспехами.       Он глубоко вздохнул, уже стоя перед тяжелой дубовой дверью кабинета Кроссмана. Рука сама потянулась к карману, снова проверяя шкатулку.       Может, стоило придумать что-то грандиозное? Фейерверки, оркестр, лепестки роз с потолка? Но в голове сразу возникло его вечное, скучающее выражение лица на официальных церемониях.       Нет, Альберу наверняка плевать на фанфары. Ему важно другое.       Но с другой стороны.. а что, если он ошибался? Альберу заслуживал всего самого лучшего. Всего, чего только можно пожелать.       А Кейл вот пришел с одним лишь кольцом да своей старой, проверенной годами преданностью, которая иногда смотрела на него слишком уж ревниво.       Он тяжело вздохнул — последний раз, будто набираясь воздуха перед нырком. И толкнул дверь.       Кейл вошел в кабинет, и воздух здесь показался ему гуще, чем в коридоре — пропахший старым деревом, воском для полов и едва уловимыми духами Альберу.       Он сделал шаг, и паркет под ботинком тихо скрипнул, нарушая торжественную тишину.        — О, великая звезда, ах, нет, ярчайшее солнце нашей Империи, как ваши дела? — начал Кейл, натягивая на лицо хорошо знакомую, слащавую маску придворного льстеца. Голос его звучал нарочито высоко и плавно. — Мое скромное сердце трепещет при виде вашего мудрого лика, озаряющего сей кабинет светом разума и величия. Ваш труд — это почва, на которой зиждется наше процветание, ваша проницательность — меч, что рассекает любые сомнения. Как пылинка в луче вашего внимания, осмеливаюсь поинтересоваться: не утомили ли священные труды наше незаменимое, бесценное, единственное во всем мире светило?       Альберу, как и ожидалось, выглядел безупречно и неприступно. Он разбирал бумаги, и на его лице застыло выражение сосредоточенной серьезности, которое обычно заставляло трепетать министров.       Но едва Кейл приблизился к столу, как Альберу чуть заметно вздрогнул и быстрым, почти незаметным движением убрал один из документов в сторону, подальше от любопытных глаз.       "Интересно", — мелькнуло в голове у Кейла. — "Обычно он так не делает".       Но мысли тут же вернулись к намеченному. Какая, в сущности, разница?        — Ах, мой ярчайший свет, — продолжил Кейл, делая еще шаг и кладя руку на грудь в пафосном жесте. — Ваше присутствие затмевает блеск драгоценных камней в короне, мудрость ваших решений заставляет умолкнуть самых болтливых советников. Каждая складка на вашем плаще лежит с таким совершенством, что, кажется, сама ткань стремится выразить вам почтение. Даже тень, падающая от вашей фигуры, обладает большим достоинством, чем иные высокопоставленные особы при полном свете..        — Так, ладно, перестань, — отрезал Альберу, откидываясь на спинку кресла и устало потирая переносицу. В его глазах мелькнуло знакомое Кейлу раздражение, смешанное с едва уловимой долей привычного тепла. — Хватит нести эту ахинею. Говори прямо, чего ты хочешь?       И тут же, будто по щелчку, с лица Кейла исчезла напускная, глупая улыбка льстеца.       Ее сменила другая — мягкая, ничуть не виноватая, и настолько полная беззвучной нежности, что ее не спутать ни с какой другой. Маска растаяла, и остался только он — немного нервный, смертельно серьезный и бесконечно любящий.       Он замолчал, сделав паузу, и просто смотрел на Альберу. Теперь начиналось самое главное.       Кейл замер на мгновение, чувствуя, как слова, которые он так долго носил в себе, наконец просятся наружу. Воздух в кабинете стал казаться густым и тяжёлым, как свинец.       — Альберу.. — его голос, обычно такой уверенный, теперь звучал тише и глубже, без тени прежней шутовской лести. — Я знаю, что никогда не говорил об этом прямо. Все это время.. я боялся, что слова всё испортят. Что они окажутся слишком маленькими, слишком простыми для всего того, что между нами. Поэтому я пытался выразить это иначе. Каждым прикрытым в бою твоим защитником, каждым вечером, когда ты засыпал за бумагами, а я просто оставался рядом. Каждым утром, когда я первым делом искал твой взгляд в зале совета, просто чтобы убедиться, что ты здесь. Ты — мой полководец, мой Император, мой самый надоедливый и бесконечно дорогой человек. Ты — моя тишина после долгой битвы и мой единственный повод для новой. Я любил тебя молча, потому что не знал, как иначе. Но я решил, что хочу выразить это и словами.       Он сделал шаг вперёд, и его движение было медленным, почти торжественным.       Из кармана появилась та самая бархатная шкатулка. Он поставил её на край стола, прямо на аккуратной стопке документов, и щёлкнул крышкой.       Внутри, холодно поблёскивая в рассеянном свете, лежало простое платиновое кольцо, которое можна носить без роблем каждый день.       — Я люблю тебя, Альберу. И я хочу, чтобы это "мы" стало не просто нашим личным секретом. Хочу, чтобы наши отношения стали законными и чтобы мы больше не прятались. — Он вдохнул, и его следующая фраза прозвучала не как вопрос влюблённого, а как тихая, непоколебимая просьба солдата, отдающего честь. — Ваше Императорское Величество.. Согласны ли вы женится на мне?       В его глазах была вся искренность мира — и давняя преданность, и ревность, которую он так тщательно скрывал, и надежда, и усталость от ожидания, и та бесконечная, непоколебимая уверенность, которая возникает только тогда, когда знаешь человека до самых тёмных уголков его души.       Альберу посмотрел на кольцо. Его взгляд скользнул по холодному металлу, но не задержался на нём.       Он медленно поднял глаза на Кейла. В его лице не было ни шока, ни гнева — только глубокая, невыразимая усталость.       Он тяжело вздохнул, и этот звук прозвучал в тишине кабинета громче любого слова. Затем он протянул руку, не к кольцу, а к шкатулке.       Аккуратно, почти нежно, прикрыл крышку. И отодвинул её от себя, в глубь стола, как отодвигают что-то опасное или.. ненужное.       Любовь и надежда в глазах Кейла исказились, смявшись в гримасу полного, леденящего непонимания. Улыбка застыла и осыпалась, словно пепел.       Внезапная тишина стала физически болезненной.       Альберу начал говорить медленно, тщательно подбирая слова, как будто разговаривал с диким зверем, которого боялся спугнуть или, наоборот, спровоцировать.       — Кейл.. я, признаться, растерян. У нас ведь.. никогда не было такого рода отношений. Не было никаких обещаний, договорённостей ии.. мы просто.. спали вместе. И ничего более.       Он посмотрел прямо в глаза Кейлу, пытаясь найти там понимание, но встречал лишь нарастающую пустоту на том месте, где секунду назад пылала надежда.       — И я хотел поговорить с тобой именно об этом. Я принял решение. Я собираюсь жениться на одной даме, которая.. привлекла моё внимание. Мы встречаемся уже около двух месяцев, и я хотел, чтобы ты узнал об этом первым.       Альберу потёр виски, в его жестах читалась усталость и какое-то странное, несвойственное ему напряжение.       Затем его взгляд на мгновение метнулся к тому самому документу, лежавшему на столе, — возможно, к брачному контракту или переписке с семейством невесты.       Кейл машинально последовал за этим взглядом. Его глаза, ещё не успевшие до конца остыть, расширились.       В них вспыхнул шок, а за ним — жгучее, слепое недоверие.       "Это тот самый Альберу?"       Тот, чьё дыхание он чувствовал на своей коже в тёмные часы перед рассветом? Тот, кто заботился о его ранах не как Император о своем Главнокомандующем, а как.. как человек о самом дорогом?       Тот, кто шептал слова нежности, пряча их в изгибе его плеча, но никогда — никогда! — не произносил вслух слова «любовь».       И Кейл думал, что понимает, ведь они оба не нуждаются в этом. Думал, что это их молчаливый договор: не портить что-то хрупкое и огромное неуклюжими ярлыками.       Вот теперь он всё понял. Понял с ужасающей, обжигающей ясностью.       И тогда произошло давно отработанное, спасительное чудо. Всё внутри — боль, паника, обвал целого мира — было резко и безжалостно отсечено.       Как ампутируют конечность, чтобы спасти жизнь. Его лицо стало непроницаемым.       Именно с этим каменным, лишённым всякой теплоты лицом он водил армии в сражения. Именно с этим выражением отдавал приказы, зная, что они могут стоить жизней.       Именно эта маска была его истинным лицом большую часть его существования, пока он не позволил ей треснуть.       Теперь она вернулась на своё место.       — Я понял Вас, Ваше Величество, — прозвучал его голос.       Он был ровным, низким, безупречно вежливым и мёртвым. В нём не дрогнула ни единая струна. Титул «Ваше Величество» прозвучал не как издёвка, а как железная дверь, захлопнувшаяся между ними.       Альберу смотрел на документ потерянным, отсутствующим взглядом, словно и сам не до конца верил написанному.       Потом медленно поднял глаза на Кейла снова. В них была тяжёлая, неловкая решимость.       — Кейл, ты же понимаешь.. Я Император и у меня есть долг перед империей, перед родом.. — Его голос звучал приглушённо, как оправдание, которое он повторял сам себе много раз.       Он поднялся и обогнул стол, сокращая расстояние между ними.       И знакомым, привычным жестом — нежным и вместе с тем полным скрытого права собственности — коснулся его щеки. Затем обнял.       Именно так, как делал всегда, когда между ними возникало то молчаливое напряжение, которое обычно разрешалось в постели. Это был жест-привычка, жест-привыкание.       — Ты всё ещё мне очень дорог, Кейл. Ты должен понять меня. Мне.. нравится быть с тобой, и я ни в коем случае не откажусь от этого и после брака. Ты должен это знать.       Слова врезались в сознание Кейла не сразу. Сначала пришло физическое ощущение — внезапный, резкий спазм в желудке, волна дурноты.       Изнасиловать собственный брак? Сделать его, Кейла, тайной, постыдной привычкой, которую прячут от жены? Предать эту незнакомую женщину ещё до того, как он даст ей обет? И предать.. себя. Окончательно и бесповоротно.       — Ты вообще нормальный? — вырвалось у Кейла, и формальности рассыпались, как карточный домик.       Его голос стал низким, хриплым от сдерживаемой ярости и омерзения.       — Ты собираешься жениться на другой, даже не закончив то, что было между нами? Ах да, точно. — Он горько усмехнулся, и в горле встал ком. — Между нами ведь ничего и не было. Мы просто трахались, да? Ты ведь никогда ничего не обещал, так что всё правильно.       Он даже не заметил, как глаза налились предательской влагой. Слёзы жгли, но не выходили, застывая где-то внутри ледяной колючкой.       Альберу, будто не слыша его слов, будто желая закрыть этот разговор тем способом, который всегда работал, приблизился вплотную и поцеловал его.       Тепло, влажно, знакомо. Кейл широко раскрыл глаза от шока.       Тело отказалось его слушаться, застыв в парализующем ступоре между отторжением и месяцами выстроенной зависимости.       Альберу крепко обнял его, притянул к себе, и в этом объятии смешалось всё невыносимое: горечь предательства, жгучий стыд за собственную наивность, яростная ненависть к себе за то, что посмел выдумать целый мир из полутонов и намёков.. и предательская, сладкая, привычная слабость от его прикосновения, от вкуса его губ.       От этого противоречия, от этой ядовитой смеси стало в тысячу раз хуже. Он чувствовал, как трескается и рушится что-то последнее, что ещё держало его на плаву.              Он прикрыл глаза, не в силах больше видеть это лицо так близко.       Ответил на поцелуй — безвольно, почти без участия воли, движимый лишь старой, глубоко въевшейся в мышцы привычкой. Альберу принял это как согласие, как всегда.       Помог ему раздеться с той же методичной, деловитой нежностью, что и всегда. Уложил в свою широкую постель с вышитым гербом.       Достал из-под подушки флакон — всё было подготовлено, как и всегда.       Кейл лежал, уставившись в резную спинку кровати. Его взгляд был пустым и потерянным, будто его сознание отплыло куда-то далеко, оставив тело на произвол судьбы.       Он чувствовал, как пальцы, смазанные маслом, уверенно и привычно растягивают его, готовя к соитию.       Тело откликалось — предательски расслаблялось, признавая эти прикосновения. Он постанывал иногда — коротко, сдавленно.       Раньше в этих звуках была вся гамма: и нетерпение, и игра, и восторг оттого, что они вместе. Сейчас в них была лишь пустота и механическая реакция.       Нет никакой влюбленности и никакого восторга тоже.       Только тягучая, тоскливая боль где-то глубоко внутри, под грудью, и понимание, что сердце разбито вдребезги и теперь его придётся, снова, собирать по осколкам.       В одиночку.       Он застонал громче, резче, когда пальцы нашли нужную точку внутри и надавили.       Это был стон без удовольствия — стон, в котором смешались физический отклик и душевная мука. Его тело напряглось, но не от страсти, а от последнего, отчаянного внутреннего сопротивления.       Всё было так знакомо — прикосновения, запах постели, ритм.. и одновременно абсолютно чуждо. Он перестал узнавать происходящее.       Перестал узнавать себя в этом человеке, который просто лежал и позволял.       Вскоре предварительные ласки закончились.       Кейл лежал, безучастно наблюдая, как Альберу с той же заботливой, почти клинической аккуратностью подкладывает ему подушку под поясницу, как уверенно раздвигает его ноги.       Он видел, как тот наносит масло на собственный член, на мгновение закусывая губу от привычного, предвкушающего удовольствия.       Этот жест был таким знакомым, таким.. обыденным. Раньше он заставлял Кейла улыбаться. Сейчас — только смотреть сквозь него.       Потом он вошёл. Медленно, как всегда, давая телу привыкнуть, а затем начал двигаться. Ритмично, глубоко, с той обычной точностью, которая когда-то сводила Кейла с ума.       Кейл был необычно тих. Его руки машинально обвили плечи Альберу — старый, выученный наизусть жест.       Губы отвечали на рассеянные поцелуи, которые тот оставлял на его шее и плече.       Иногда из его груди вырывался тихий, сдавленный стон или вздох, когда толчок приходился в особенно чувствительное место.       Тело работало на автопилоте, откликаясь на знакомые сигналы, будто забыв, что душа уже отключилась.       Но когда темп ускорился, стал настойчивее, и каждый глубокий толчок теперь почти наверняка задевал ту самую точку, внутри всё начало рушиться.       Физическое удовольствие, острое и неумолимое, накатывало волнами, смешиваясь с душевной болью такой силы, что её стало невозможно сдерживать.       Парадокс давил на грудь: одно и то же тело, один и тот же человек, который сейчас причинял ему почти невыносимое блаженство, полчаса назад разбил его мир на осколки.       Любовь и предательство исходили из одного источника. Восторг и отчаяние сплелись в один тугой, неразрешимый узел.       Слёзы подступили к глазам внезапно, беззвучно.       Первая капля скатилась по виску и исчезла в волосах. Потом ещё и ещё..       Он всхлипнул — коротко, невольно, и этот звук потонул в следующем стоне, вызванном уже чисто физическим ощущением.       Он плакал тихо, почти беззвучно, пока его тело вздрагивало в такт движениям Альберу. Каждый толчок выжимал из него и спазм наслаждения, и новую порцию горя и отвращения.       Это было самое одинокое и самое пронзительное соитие в его жизни — где он одновременно был так близок и так бесконечно далёк от человека, которого, как ему казалось, знал лучше себя.       В этот момент рука Альберу обхватила его член. Кейл вздрогнул и глухо всхлипнул — от прикосновения, от нарастающей внизу живота волны, от осознания, что сейчас он потеряет последний остаток контроля, которого даже и не было.       Альберу, не сбавляя темпа, продолжал двигаться в нём с резкой, почти отчаянной скоростью, а его ладонь работала в том же быстром ритме.       Альберу кончил первым — с громким, хриплым стоном, который Кейл когда-то любил, а сейчас воспринял просто как сигнал, как физический факт.       Он почувствовал внутри знакомый импульс и разлившееся тепло. Но Альберу не остановился.       Его рука продолжала дрочить Кейла настойчиво, методично, пока тот, сдавленно застонав, не взорвался кульминацией, которая принесла больше опустошения, чем облегчения.       Тело Кейла судорожно сжалось вокруг уже обмякшего члена, будто пытаясь удержать что-то, что уже навсегда ускользнуло.       Альберу медленно вышел из него, лёг рядом, тяжело дыша.              С обычной, нежной бесцеремонностью он поцеловал Кейла в уголок губ — тот поцелуй, что всегда означал «всё хорошо», «я доволен», «ты мой».       Потом притянул его к себе, обняв так тесно, как будто ничего и не произошло, и натянул на них обоих тяжёлое шёлковое одеяло.       Кейл лежал неподвижно, прижатый к его горячей коже.       Он чувствовал, как семя Альберу — тёплое, липкое, чужое — медленно и противно вытекает из него, пропитывая простыню и его собственную кожу.       Эта физическая реальность казалась последним, самым унизительным штрихом. Он был использован. Доведён до конца, как механизм, как жалкая вещь, которой пользуются, пока хозяину не надоест. Уложен на место. И накрыт одеялом, как ребёнок или любимая игрушка.       В тишине комнаты, под мерный звук дыхания Альберу, уже клонившегося ко сну, Кейл лежал с широко открытыми глазами, в которых не осталось ни слёз, ни огня.       В тот самый момент внутри него что-то надломилось с тихим, хрустальным звуком и рассыпалось в прах окончательно.       Слёзы хлынули сами собой — горячие, беззвучные, неудержимые. Он лежал неподвижно, стараясь даже не дышать глубже, чтобы не выдать свою агонию, пока его плечи мелко вздрагивали в такт беззвучным рыданиям.       Когда его слух уловил, наконец, ровное, глубокое дыхание спящего Альберу, он начал медленно, сантиметр за сантиметром, выбираться из-под одеяла и цепких объятий.       Тёплая, липкая полоска спермы потекла по его бедру. Он даже не взглянул на неё. Ему было безразлично.       Добравшись до своей одежды, сваленной на пол, он нашел в складках плаща маленький, аккуратно свернутый свиток телепортации. Кейл с силой разорвал пергамент пополам.       Мир сжался, завертелся и щелкнул.       Он стоял посреди своей спальни на вилле «Супер Камня». В тишине, нарушаемой лишь щебетанием птиц за окном.       Первым делом его сознание, всё ещё работающее на каком-то автоматизме, с облегчением отметило: дети с Эрухабеном, их нет дома.       Им не придётся видеть своего опекуна в таком состоянии — опустошённого, грязного, с лицом, размытым слезами и пустотой.       Он медленно развернулся и вошёл в ванную. Движения были механическими, как у заводной куклы.       Он встал под душ. Магические устройства, чуткие к его воле, тут же откликнулись: с потолка хлынула вода. Горячая, очень горячая, почти кипяток.       Вода обожгла кожу, заставив её мгновенно покраснеть, но он даже не вздрогнул.       Боль была другой. Чёткой, физической, локализованной. Она была предпочтительнее той, что разъедала его изнутри.       Он не знал, сколько простоял так, пока пар не заполнил всё пространство, а кожа не стала багровой. Только когда вода начала остывать, его руки наконец пришли в движение.       Они поднялись и начали медленно, методично, с каким-то потеряным отчаянием, выскребать из себя семя Альберу.       Ногти впивались в нежную кожу, оставляя красные полосы. Он тер, сдирал, пытаясь стереть не только физические следы, но и само ощущение тех рук, того тела, той чудовищной близости, которая обернулась самым горьким предательством.       Он делал это беззвучно, с лицом, застывшим в маске ледяного отрешения, под которым бушевала только одна мысль: вычистить. Выжечь. Стереть.       Чтобы от того человека в нём не осталось ничего.       Он хотел заплакать снова, хотел выплеснуть эту тяжесть, что давила на грудину, но из глаз не вышло ни единой слезы.       Они просто горели сухим, яростным жаром. Такое опустошение он не чувствовал.. он не мог даже вспомнить, когда.       Война оставляла другую пустоту — выжженную, но понятную.       Это было иное. Это было похоже на то, как кто-то вырвал из него главную несущую балку, и теперь всё внутри медленно, с тихим скрежетом, оседало в пыль.       И только сейчас, в этой гулкой тишине ванной, он с ужасом осознал, насколько сильными на самом деле были его чувства. Они не были чем-то, что можно отложить в сторону или забыть.       Они вросли в него, стали частью костей и крови.       Кейл испустил рваный, сдавленный вздох, который прозвучал громко в кафельном пространстве.       "Ну ничего", — пришла в голову плоская, избитая утешительная мысль. — "Всё проходит, и это пройдёт".       Вот пройдёт немного времени — день, неделя, месяц. Станет легче, все забудется, всё будет в порядке. Так же всегда бывает. Люди же забывают.       "Нет.."              Мысль оборвалась с жестокой ясностью.       Он — не «люди». Он — Ким Рок Су Кейл Хенитьюз. И он не может забыть.       Его память — это не чертог, а пещера, где всё, от мельчайшей детали до глобального чувства, отливается в камень навеки.       Он с горькой иронией подумал, что его дар, его совершенная память — это не только оружие и инструмент. Это его личное, изощрённое проклятие.       Да, она была невероятно полезна. Она выигрывала сражения, спасала жизни, хранила знания. Но она же обрекала его вечно носить в себе не только светлые моменты.       Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое предательство — всё это сохранялось в идеальной, неизгладимой ясности.       Он не сможет «забыть» вкус его губ сегодня. Не сможет стереть ощущение той руки на своём члене в момент наивысшего унижения.       Не сможет вырвать из памяти ни единого из тех нежных шёпотов, которые теперь, на просмотре, обретали зловещий, двойной смысл.       Он будет помнить всё, всегда и без исключения.       Словно это происходит снова и снова. И этот груз, эта вечная ноша совершенного воспоминания, легла на его плечи сейчас с невыносимой тяжестью.       Забыть — была бы милость. Но ему была дарована не милость, а чёткая, беспощадная печать реальности.       Навсегда.              Внезапно вода в душе стала невыносимо холодной, а звук её сменился на другой — далёкий, тёплый и радостный. Перед внутренним взором, сквозь пар, проплыл образ.       «..Рок Су-я, мы любим тебя, мы никогда тебя не бросим», — послышался голос, такой живой и полный беззаботной нежности, что у Кейла перехватило дыхание.       Он увидел его — Су Хёка, с той улыбкой, которая всегда была для него солнцем.       «Да, ведь мы выбрали тебя, ты наш самый любимый макнэ, правда?», — вторил ему, смеясь, Чон Су.       Их голоса обволакивали, как самое безопасное в мире одеяло. Кейл.. нет, тогда ещё Рок Су чувствовал себя на их коленях.       Он чувствовал их любовь. Их безусловную, прочную привязанность. Ту самую, что грела даже в самые страшные ночи.       А затем картинка дернулась, помутнела и сменилась на другую. На настоящую. Ту, что хранилась в его памяти в идеальной, мучительной чёткости.       «..Нет, нет, нет, нет..», — его собственный голос, молодой, сорванный до хрипа, полный животного ужаса.       Он держал на руках Су Хёка. Тот был ещё жив, но жизнь утекала из него с каждой секундой, заливая тёплой, липкой волной его руки.       «Ты не можешь просто так умереть! Вы обещали..!»       Где-то рядом, в кровавой каше, лежала половина тела Чон Су. Вторую половину унёс с собой тот тварь, которую Кейл не смог остановить.       Не успел, не смог защитить.       А Су Хёк.. Су Хёк отдал свою жизнь, чтобы отшвырнуть его, Кейла, из-под смертоносной лапы. И связал его предсмертным обещанием, которое он не смел нарушить.       И теперь его проклятый дар, его совершенная память, безжалостно прокручивала эту запись. Снова и снова.       Каждый звук, каждый запах крови и земли, каждый миг нарастающего отчаяния и осознания полного, абсолютного поражения.       Запись была кристально чистой — без искажений, без милосердной пелены времени.       Кейл, стоя под теперь уже ледяными струями душа, продолжал скрести свою кожу.       Он не видел, как под его ногтями остаются красные полосы, как некоторые из них превращаются в глубокие, сочащиеся царапины.       Он не чувствовал боли. Не замечал, как в приступе немого крика прокусил собственную губу до крови.       Медный, противный вкус заполнял рот, смешиваясь с солёной водой, стекающей по лицу.       Но и это было ничто по сравнению с той пыткой, что устроила ему его собственная голова — бесконечный, идеально сохранившийся фильм о том, как у него отняли всё, что любил. Дважды.       Он не заметил чужого прикосновения, осторожного и твёрдого на его плече.       Не ощущал, как всё его тело бьёт мелкая, неудержимая дрожь, сотрясаясь в такт внутреннему катаклизму. Не чувствовал леденящего холода, идущего изнутри, и того, как губы посинели от струй почти ледяной воды.       — ..Один! Молодой господин! Что случилось? Вы меня слышите? Это Рон.       Голос, пробившийся сквозь шум в голове и бесконечную киноленту ужаса, был знакомым до боли.       До той самой старой, детской боли. Кейл медленно, с трудом повернул голову. В расплывчатом поле зрения выплыло взволнованное, осунувшееся лицо дворецкого.       И на мгновение.. на одно предательское мгновение, черты Рона наложились на другие.       На лицо Су Хёка, полное такой же тревоги и беспомощной нежности, когда у молодого Рок Су случались приступы паники после кошмаров.       То выражение, та же складка между бровями..       — Всё хорошо.. — выдавил из себя Кейл.       Голос прозвучал хрипло, безжизненно, и слова повисли в воздухе, не убеждая никого, даже его самого.       Его взгляд, стеклянный и расфокуссированный, упёрся в какую-то точку на стене перед собой, словно он всё ещё видел там разворачивающуюся трагедию.       Рон, увидев этот потерянный взгляд, только сильнее нахмурился, и в его старых, видавших виды глазах вспыхнула тревога, граничащая со страхом.       Он молча протянул руку, переключил воду с ледяной на тёплую, почти горячую, позволив ей отогреть закоченевшее тело.       Затем, не спрашивая разрешения, выключил воду, обернул Кейла в огромное, мягкое банное полотенце и, легко подняв на руки, словно он всё ещё был тем худым, измученным мальчишкой, вынес его из ванной.       Он уложил его на широкую кровать, бережно укутал, промокая мокрые волосы краем полотенца.       Потом отошёл к шкафу, чтобы достать чистую, просторную рубашку — одну из тех, в которых его молодой господин обычно спал.       Руки Рона, обычно такие точные и спокойные, слегка дрожали.       Он растил этого ребёнка. Провёл его через тьму, видел, как он закалился, изменился, стал тем холодным, расчётливым человеком, которого знал сейчас весь мир.       Но такое.. такая полная потеря себя, такое глухое, беззвучное отчаяние.. Этого не было с тех самых пор, с тех давних, страшных дней.       Сердце Рона сжалось от ледяного предчувствия.       "Что-то случилось".       Что-то ужасное, что пробило все бронированные стены, которые Кейл выстроил вокруг себя за долгие годы. Ему нужно было узнать причину. Нужно было понять, что — или кто так ранил его мальчика так глубоко.       Рон хмурился, когда осторожно просовывал руки Кейла в рукава мягкой рубашки.       Кровь уже перестала сочиться, но повсюду — на груди, предплечьях, бёдрах — зияли неглубокие, но многочисленные царапины от его же собственных ногтей, будто он пытался вырваться из собственной кожи.       Рон тихо, с безмолвной болью, покачал головой и вышел из комнаты, чтобы принести аптечку.       Когда он вернулся, Кейл лежал в той же позе, будто его и не двигали.       Он не моргал, не реагировал на свет или звук, его взгляд был прикован к одной точке на потолке, за которой, очевидно, разворачивался иной, ужасный мир.       Рон щёлкнул пальцами прямо перед его глазами. Никакой реакции. Пустота.       Эта полная отрешённость леденила кровь сильнее любых слёз или криков.       И тогда его снова начало трясти. Мелкая, внутренняя дрожь, переходящая в судорожные вздрагивания.       Из его сжатых губ послышалось бормотание — бессвязное, на том странном языке, который Рон слышал лишь однажды.       Но сквозь поток незнакомых звуков пробивались обрывки на языке Роана, которые дворецкий смог разобрать, и от них сжалось сердце:       — Прошу.. нет.. нет.. не надо.. Не уходи, прошу..       Голос был разбитым, детским, полным абсолютной, панической мольбы.       Кейл тяжело, с хрипами дышал, задыхаясь между словами. Рон, не раздумывая, сел на край кровати и крепко, но бережно обнял его, притянув к своей груди, пытаясь своим теплом и тяжестью хоть как-то придавить этот накрывший его ужас.       Он гладил его по спине через ткань рубашки, чувствуя, как под ладонью ходят каждый мускул, содрогаясь от каждого нового всхлипа, от каждого рваного, безвоздушного рыдания.       Рон был в растерянности. Даже в детстве, после самых страшных кошмаров, Кейл почти никогда не плакал так — беззвучно, истощая себя до дна.       Он замыкался, леденел, но не растворялся в этой бездне отчаяния. Это было что-то новое, чего Рон никогда не видел и не готов был увидеть.       Вскоре силы оставили Кейла. Истощённый, он погрузился в сон, но сон был беспокойным — веки подрагивали, пальцы время от времени дёргались, а с губ слетали обрывки тех же мольб.       Только тогда, убедившись, что он уснул, Рон со всей возможной осторожностью обработал и перебинтовал его раны.       Его движения были точными и нежными, но лицо.. Лицо дворецкого, обычно являющее собой образец невозмутимости, исказилось.       Не тревогой, не печалью — а холодной, тихой, совершенно беспощадной яростью. Глаза сузились, став острыми и тёмными, как лезвия.       Он накрыл Кейла одеялом, поправил подушку и вышел из спальни, тихо прикрыв дверь.       В коридоре он замер на мгновение, выпрямившись. Рон не знал ещё, что именно произошло. Но он знал кое что другое, пощады тому, кто довел его молодого хозяина до такого состояния ждет жестокая расправа.       Он ушёл вглубь виллы, и в его походке, всегда бесшумной, теперь читалась стальная решимость хищника, учуявшего кровь.

***

      Кейл проснулся тяжело, будто поднимался со дна трясины.       Каждое движение отзывалось тупой болью в мышцах и острой — в обёрнутых бинтами ладонях. Но хуже была тяжесть эмоциональная — густая, липкая, как смола.       Первое смутное ощущение, что он всё ещё в той широкой постели с вышитым гербом, рядом с тёплым телом Альберу, вызвало в нём такой приступ отвращения к себе, что его чуть не вырвало.       Он с трудом перевернулся на спину, глотнув воздуха.       В комнате царил полумрак — плотные шторы были задернуты.       "Неужели я не проснулся раньше полудня?" — промелькнула вялая мысль.       Он зевнул, и это движение отдалось болью в сведённых челюстях, и уставился в темноту перед собой, не в силах собраться с мыслями.       Дверь открылась без стука — в комнату вошёл Бикрос.       Шеф-повар замер на пороге, его обычно насмешливый или деловитый взгляд сейчас был прикрыт каменным, невыразительным лицом, но в глубине глаз Кейл, даже в своём полубреду, уловил тревожную искру волнения.       Он тут же прикрыл веки, не желая ни видеть, ни расшифровывать этот взгляд. Не сейчас. Ему было не до этого.       — Что ты тут делаешь? — спросил Кейл, и его голос прозвучал низко и хрипло, будто его горло натёрто песком.       Бикрос, не отвечая, приблизился и опустился на одно колено у кровати, приняв позу почтительного слуги, что в его исполнении выглядело слегка театрально и неестественно.       — Отец попросил меня подменить его. Ему нездоровится, — прозвучал невозмутимый ответ.       У Кейла даже мурашки не побежали по коже. В нём не осталось никакого ресурса — ни на страх, ни на сарказм, ни на осторожность перед этим порочным, непредсказуемым человеком.       Он был пуст. Пустота гасила любую реакцию.       — Тогда передай ему, — монотонно произнёс Кейл, всё ещё глядя в потолок сквозь полуприкрытые ресницы, — чтобы он поскорее выздоравливал. Хорошо питался и отдыхал.       Он не поверил ни единому слову о том, что Рон плохо себя чувствует.       Этот старик был сделан из гранита и старых костей; казалось, он питается не пищей, а самой атмосферой напряжённости и теми тёмными эмоциями, которые умел так мастерски вызывать.       Его «нездоровится» звучало так же правдоподобно, как внезапное благочестие у демона.       Бикрос медленно поднялся, и его тень на мгновение перекрыла тусклый свет из-под шторы.       — Будет исполнено, молодой господин, — произнёс он, и в его голосе, обычно полном скрытых издёвок, теперь звучала какая-то странная, почти металлическая ровность. — Вам что-нибудь принести? Воды? Еды?       Кейл лишь отрицательно покачал головой, отвернувшись на другую сторону.       Ему нужно было одно — чтобы все ушли и оставили его в этой тишине, где он мог, наконец, попытаться собрать осколки себя в нечто, хотя бы отдалённо напоминающее человека.       А не ту раненую, униженную тварь, которой он себя чувствовал сейчас.