Не трофей, не любимый.

      Бикрос молча наблюдал за молодым господином. Тот почти не ел, часами сидел у окна, и взгляд его был устремлён в какую-то точку за пределами реальности, пустой и отрешённый.       После того письма из дворца, от Императора, Кейл словно отступил ещё глубже внутрь себя, превратившись в бледную тень прежнего человека. Детей он оставил у Шеритт на попечение, а сам будто выпал из времени.       Уже второй час он не двигался.       Рон ходил по дому с лицом, по которому хмурились даже тени. Он отложил разговор с Бикросом, сказав лишь, что сейчас главное — их молодой хозяин.       Бикрос видел, как Рон сжимал в кулаке то самое злополучное письмо, не желая отдавать его, видя, как от одной мысли об отправителе Кейл снова съёживается, уходя в себя.       Рон уже знал, что к тому самому дню ужаса месяц назад был причастен Альберу Кроссман.       Но почему? Что произошло? Кейл молчал, запершись в своей боли так же надёжно, как в самой неприступной крепости.       Правду приходилось выуживать по крупицам — из обрывков фраз, вырывавшихся в бреду, из стонов, полных отчаяния и старых имён. Каждый такой обрывок был острым осколком, складывающимся в картину глубокого предательства.       И пока Кейл сидел, глядя в никуда, в доме виллы «Супер Камня» зрела тихая, холодная ярость.       Двое слуг, для которых он был не господином, а сыном и братом, обменивались понимающими взглядами. Причина страданий была установлена.       Теперь оставалось решить, что с этой причиной делать.

***

      Рон стоял за спиной Кейла, ощущая, как по спине пробегает ледяная мурашка. Когда тот вскрыл конверт с императорской печатью, дыхание дворецкого замерло.       Он попытался незаметно заглянуть через плечо, но это было невозможно. Кейл лишь быстро пробежался глазами по строчкам, и Рон увидел, как резко опадают его плечи, слышал короткий, тяжёлый выдох, будто из него выпустили последний воздух.       Кейл откинул лист на стол и закрыл глаза.       Выражение его лица было нечитаемым — не боль, не гнев, а какая-то тёмная, оцепенелая усталость.       Паршиво. Снова стало паршиво.       Внутри бушевал вихрь эмоций, но слёз уже не было — они все давно выплаканы. На душе было противоестественно тяжело и в то же время пусто, почти легко, как после падения в пропасть, когда уже нечего терять.       Он молча поднялся, обошёл стол и снова взял в руки письмо. Движения были механическими, лишёнными всякого смысла, будто он перечитывал сухой отчёт о потерях на поле боя.       — Молодой господин? — тихо, но чётко спросил Рон, не в силах больше терпеть.       Кейл медленно перевёл на него пустой, безразличный взгляд. В его глазах не было ни искры.       — Приглашение на свадьбу Его Величества Императора, — произнёс он ровным, будничным тоном, словно объявлял о погоде.       Глаза Рона расширились на мгновение, а затем его веки мелко, яростно задрожали.       Он знал о тихих ночах, о преданности, которую Кейл носил в себе как знамя. И теперь этот.. этот царственный ублюдок осмелился прислать ему приглашение?       На свою свадьбу с другой? Это было не просто предательство. Это было надругательство.       Рон почувствовал, как челюсти сами собой сжимаются до хруста. Где-то в глубине его сознания, холодно и методично, уже разворачивалась кинолента будущего.       Он видел, как перерезает глотку этому императору в его же опочивальне. Как медленно и аккуратно устраняет ту невесту.       Как стирает с лица земли всё, что связано с этим именем. И ему было глубоко, абсолютно насрать на последствия.       Кейл уставился в пустоту перед собой, но уже через секунду моргнул, словно возвращаясь из далёкого путешествия. Его голос прозвучал ровно, почти деловито, но в этой ровности была трещина, едва уловимая пустота.       — Что ж.. Нам, наверное, надо найти подходящий подарок на женитьбу..?       Он рассеянно поводил пальцем по краю злополучного приглашения, раздумывая не столько о подарке, сколько о чём-то другом.       Идти ли? Он ведь и так был отбросом, пустым местом. Ему можно не соблюдать приличия.       Но с другой стороны.. он был Главнокомандующим. Император должен выглядеть безупречно в день своей свадьбы.       Его отсутствие вызовет вопросы, шепотки, сплетни. Альберу этого не заслужил..? Нет, пожалуй, заслужил. Но долг.. долг оказался сильнее личной боли. Он закусил губу, снова отгораживаясь от чувств.       Рон в это время смотрел на письмо таким взглядом, будто хотел испепелить его на молекулярном уровне. В его голове, холодной и ясной, уже родился ответ на вопрос о подарке. Не мысль, а приговор, отлитый из стали и ненависти.       "Подарим ему его сохранённую жизнь", — пронеслось в сознании дворецкого.       Кейл сидел, разрываясь между долгом и саморазрушением.       Он не знал, что будет «правильно». Но он знал, что ему нужно. Ему нужно было быть там и увидеть это своими глазами. Увидеть, как Альберу смотрит на ту женщину.       Касается её, улыбается ей, увидеть, легко ли ему будет игнорировать Кейла в толпе гостей, как будто между ними и правда ничего не было.       Ему нужно было вбить в свою идеальную, проклятую память этот момент навеки. Чтобы каждый раз, когда в его слабой душе зародится глупая мысль: «а вдруг он её и правда любит?» — он мог бы достать этот кристально чёткий, отравленный образ и показать её себе. Чтобы больше никогда не ошибаться. Чтобы добить в себе последние остатки надежды, которые должны были уже давно здохнуть глубоко внутри него.       Он глубоко, сдавленно выдохнул, и это движение плеч было таким резким, почти судорожным, что Рон рядом вздрогнул.       Дворецкий беспокойно перевёл взгляд с ненавистного пергамента на бледный профиль хозяина. В глазах Рона вспыхнула тревога, а за ней — острое, отцовское предчувствие беды.       Нет.. Только не это. Он не может позволить ему пойти туда. Это будет не просто больно — это будет публичная казнь, растянутая на часы, где Кейл добровольно ляжет под нож.       Его мальчик и так истёк кровью внутри, зачем же позволять ему ещё и наблюдать, как его рану поливают солью на потеху всему двору?       Рон уже думал, как его уговорить — как заставить остаться. Придумать болезнь, саботаж, внезапный кризис в провинции — что угодно. Но он видел этот взгляд — пустой, но твёрдый. Тот самый, с которым Кейл отдавал приказы, жертвовал собой ради победы и мира.       Уговорить его будет почти невозможно. И от этой мысли ярость в груди Рона закипела с новой силой, превращаясь в холодную, непоколебимую решимость.       Если хозяин пойдёт на эту свадьбу, то Рон пойдёт с ним как молчаливая гарантия того, что если Альберу посмеет бросить на Кейла хотя бы один пренебрежительный взгляд, то эта свадьба станет для него последним праздником в жизни.       Рон глубоко, почти беззвучно вздохнул, наблюдая за своим молодым господином. Тот снова ушёл в себя, его взгляд был устремлён куда-то внутрь, в тот мучительный мир, доступ к которому был только у него.       Это было тревожно — такая тишина после бури. Но пока Кейл не причинял себе вреда, не бился в беззвучных рыданиях, не царапал кожу до крови, Рон пытался убедить себя, что всё.. относительно нормально.       Это была та хрупкая, обманчивая нормальность, что наступает после катастрофы, когда боль становится слишком огромной, чтобы её проявлять, и превращается в ледяное, неподвижное озеро внутри.       Кейл не мог поверить. Не в факт свадьбы — факты он принимал с солдатской прямотой, — а в безграничный, изощрённый цинизм этого приглашения.       Пригласить его. Свидетелем собственного унижения. Альберу действительно посмел.       Раньше Кейл сомневался в его чувствах, выискивал доказательства, анализировал каждый взгляд. А потом, месяц за месяцем, он сам себя убедил. Заставил свою осторожную, израненную душу поверить в эту иллюзию.       И теперь эта наивная, выстраданная вера оборачивалась самым горьким ядом. Лучше бы он остался в сомнениях. Лучше бы он ничего не «заставлял». Тогда, возможно, сейчас не было бы этой пронзительной, унизительной боли, от которой хотелось выскрести собственное нутро.       Он глубоко, с усилием вдохнул, словно готовясь к прыжку, и открыл глаза. Время иллюзий кончилось. Совсем скоро вернутся дети.       Шеритт приведёт их, полных новостей и смеха. Они не должны видеть его сломанным. Они не должны чувствовать этот холод, исходящий от него.       И тогда, с привычной, почти мышечной памятью, он натянул на своё лицо невозмутимое, спокойное выражение. Маска полководца, маска опекуна. Маска человека, у которого всё под контролем.       Все эти клубящиеся внутри чувства — горечь, ярость, стыд, отвращение к собственной доверчивости — были с силой затолканы в самый тёмный, самый дальний угол его сознания. Туда, где уже хранились другие, старые боли.       Ещё один сундук в подвале его идеальной памяти. Он запер его на ключ. А ключ.. бросил в ту самую ледяную пустоту, что теперь занимала место, где когда-то билось его сердце.

***

      Кейл медленно вращал в пальцах хрустальный бокал, наблюдая, как вино внутри колышется, отражая свет тысячи свечей. А в центре этого сияния — они. Альберу и его невеста.       Их лица озарены одинаковыми, сияющими улыбками, когда они произносят клятвы. Голоса звучат уверенно, без тени сомнения. И поцелуй, которым они скрепляют союз — не нежный, а торжествующий, показательный, для всей залы.       Где-то на краю сознания сверлила мысль: скоро они уйдут в супружеские покои. На ту самую кровать. Ту, где Альберу не раз будил его утром, заботливо поправляя одеяло.       Ту, где они иногда, нарушая все приличия, забирались все вместе с детьми, и комната наполнялась смехом и шепотами. Ту, где было столько светлых, сокровенных воспоминаний, которые теперь казались чужими, украденными сценами из чужой жизни.       Его дети, не ведая о буре в его душе, радостно носились среди гостей, пользуясь всеобщим весельем. Но Он не бежала с ними.       Она стояла немного в стороне, и её взрослый не по годам взгляд был прикован к фигуре опекуна. Её тонкое, серьёзное лицо было омрачено грустью.       Она единственная из них понимала. Чувствовала ту боль, что он так тщательно прятал под маской бесстрастия. И в глубине её мудрых глаз клубилась тихая, беспомощная ярость на Альберу.       Но что она могла поделать? Она была всего лишь ребёнком в этом мире взрослых предательств.       Он вздохнула, отвернулась и пошла следом за Хонгом и Раоном, решив хотя бы присмотреть за младшими, взяв на себя ту заботу, от которой сейчас был отключен их главный защитник.       Перед тем как скрыться в толпе, она бросила последний взгляд на Кейла. Он сидел неподвижно, его профиль был резок и бесчувственен, как у статуи.       Он не видел её взгляда. Он просто смотрел вперёд, сквозь праздник, сквозь пару новобрачных, сквозь само время, туда, где остались лишь осколки его веры и холодное, тихое опустошение.       Через какое-то время к нему подошла сама причина его мучений. Альберу, озарённый счастливой улыбкой, словно принёс с собой часть того яркого света, под которым только что клялся в вечной верности другой.       Кейл почувствовал, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком. На его лицо мгновенно натянулась та самая, отрепетированная до автоматизма, слащаво-почтительная ухмылка.       Он даже приоткрыл рот, готовясь извернуть поток напыщенной лести, как щит, чтобы отгородиться от этой близости.       Но Альберу поднял руку в изящном, ленивом жесте, веля замолчать.       — Стоп.. С меня этого на сегодня хватит, — сказал он, и в его голосе звучала игривая, довольная усталость. — Мне потом ещё предстоит выслушивать это от других аристократов целую вечность, прежде чем мы, наконец, сможем удалиться в наши покои..       Он произнёс это совершенно естественно, даже не подозревая, что за спиной Кейла, в тени колонны, застыла фигура дворецкого. И что в глазах этого дворецкого вспыхнул не просто опасный, а поистине убийственный блеск, холодный и острый, как отточенная сталь.       — Конечно, Ваше Величество, — сдержанно, с абсолютно пустым, безразличным выражением лица ответил Кейл. В этот момент он отдал бы всё за возможность уснуть. Желательно — на пару суток, а лучше навсегда.       — Вы уже просидели здесь необходимое время, я думаю, Вы со своей женой можете уже удалиться, — произнёс он ровным тоном, будто докладывал о завершении военной операции, и сделал мелкий, бесцветный глоток вина. Оно казалось ему водой с примесью пепла.       — Хм, ты прав, — Альберу улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое, интимное. Он наклонился чуть ближе, так что его губы почти коснулись уха Кейла, и понизил голос до конфиденциального шёпота: — Но не волнуйся. Не думаю, что она.. затмит тебя.       Отстранившись, он ещё раз сияюще улыбнулся и направился прочь, к своей новой жене, к своей новой жизни.       Кейл остался сидеть, медленно выдыхая. Воздух показался ему густым и тяжёлым.       Он понял. Понял с леденящей ясностью. Альберу снова намекал на их будущие тайные встречи.       На то, что для него Кейл останется.. чем? Удобной привычкой? Острым ощущением на стороне? Запасным вариантом для постели? Всё было ясно.       Цинично, откровенно и до ужаса просто. Он не был заменён — его просто поставили на новое, ещё более унизительное место. И от этой мысли внутри не осталось даже боли.       Только всепоглощающая, мертвящая усталость и тихая, беззвучная ярость, направленная не на Альберу, а на самого себя — за то, что когда-то поверил в сказку.       Он допил вино одним резким, почти болезненным глотком, уже мысленно собираясь встать и отыскать детей, чтобы наконец убраться из этого опостылевшего маскарада. Но его окликнули. Голос был спокойным, без привычной придворной напыщенности.       Кейл обернулся и увидел лицо второго принца, Роберта, того самого, что добровольно отказался от права на трон в пользу Альберу. Мужчина мягко улыбался, и его взгляд, внимательный и чуть печальный, был прямо устремлён в глаза Кейла.       — Добрый вечер, Молодой Мастер Кейл. Как проходит Ваш вечер? — спросил Роберт, и в его тоне не было ничего, кроме вежливого, искреннего интереса.       Кейл внутри тяжело вздохнул. Ну вот, отвязался от одного источника боли, как приполз второй.       Он натянул на лицо профессиональную, вежливую улыбку и посмотрел прямо в глаза принцу, надеясь, что взгляд не выдаст всей глубины его опустошения.       — Добрый вечер, Ваше Императорское Высочество. Для меня величайшая честь удостоиться Вашего внимания и узреть Ваше сияние этим вечером, — отчеканил Кейл, его голос звучал гладко и почтительно, как хорошо смазанный механизм. — Свет Вашего присутствия, пусть и отстранённого от шумной суеты двора, неизменно служит напоминанием о благородстве и достоинстве.       Роберт с лёгким, искренним смущением поднял руку, останавливая этот поток формальностей.       — Прошу прощения, но Вы можете не обращаться ко мне столь формально.. Пожалуйста, называйте меня просто Роберт.       Кейл почти незаметно, но очень чётко кивнул, принимая это как факт, но не как разрешение на фамильярность.       — Конечно, Ваше Высочество Роберт. В ответ я буду рад, если вы сочтёте возможным обращаться ко мне просто как к Кейлу.       Его ответ был безупречно вежливым, но между строк читалась непроницаемая стена. Он был слишком измотан, чтобы играть в новые игры, но и слишком опытен, чтобы ронять бдительность, особенно с кем-то из императорской семьи.       Даже с тем, кто, казалось бы, давно отошёл от дел.       — Вы не против составить мне компанию в более приватной обстановке? — Роберт лёгким движением кисти указал на высокие стеклянные двери, ведущие на пустынный балкон.       Кейл подумал пару секунд. Бежать от этого разговора значило бы проявить слабость, оставить невыясненный вопрос — потенциальную угрозу.       Он коротко, почти незаметно кивнул в сторону Рона, давая понять, чтобы тот оставался, и направился вслед за принцем.       Прохладный ночной воздух обрушился на него, как благословение. Кейл глубоко, полной грудью вдохнул, чуть не закашлявшись.       Он думал, что задохнётся в той зале — в удушающей смеси тяжёлых парфюмов, сладкого вина, пота и притворного веселья. Рядом Роберт всё так же мягко улыбался, глядя на звёзды.       Неожиданно они заговорили одновременно.       — Что вы хотите от меня? — спросил Кейл, его голос в тишине ночи прозвучал низко и прямо, без предисловий.       — Могу ли я узнать, какие отношения связывают вас и моего старшего брата..? — в ту же секунду произнёс Роберт.       Они замолчали. Роберт издал короткий, смущённый смешок, пожимая плечами. Кейл же просто стоял неподвижно, его лицо в лунном свете казалось высеченным из бледного мрамора.       Ему было не до смеха. Ему было не до этих игр. Он устал.       — Вы первый, — наконец сказал Кейл, глядя куда-то в темноту сада. — Задайте свой вопрос, потом я задам свой. И, пожалуйста, будьте прямолинейны. Мои ресурсы на придворные экивоки сегодня исчерпаны. — Конечно, — Роберт снова одарил его той же мягкой, ненавязчивой улыбкой и полностью развернулся к Кейлу, скрестив руки на груди. — Итак, какие отношения связывают вас и моего брата?       Кейл замер. Он, конечно, расслышал этот вопрос с первого раза, но от повторения он не стал менее острым или менее неприятным.       Итак.. Что ответить? Правду? Но правда была похоронена в разбитом сердце и в той самой постели, куда сейчас, вероятно, направлялся новоиспечённый муж.       Никто, кроме Рона и, отчасти, детей, не знал её полного объёма. Да и зачем принцу, отрёкшемуся от власти, эта информация? Чтобы манипулировать? Искать слабость?       — Мы просто названые братья, — коротко, отчётливо и абсолютно бесцветно ответил Кейл.       Формулировка была безопасной, устоявшейся, она покрывала собой все время любых формальных и неформальных взаимодействий.       Роберт лишь кивнул, не выражая ни удивления, ни разочарования. Казалось, он принял этот ответ как факт, не более.       — Теперь моя очередь, — продолжил Кейл, его взгляд стал чуть острее. — Какую цель вы преследуете, Ваше Высочество?       Щёки Роберта под лунным светом едва заметно порозовели. Он отвел взгляд на мгновение, а затем снова встретился глазами с Кейлом, и в его обычно спокойных глазах появилась твёрдая, но робкая решимость.       — Я.. хотел бы пригласить вас на ужин, Кейл.       Кейл откровенно опешил.       "Какой, к чёрту, ужин?"       Их взаимодействие ограничивалось редкими пересечениями на официальных мероприятиях и парой бесед, не выходивших за рамки вежливости. Это было.. неожиданно. И подозрительно.       — Если вы, конечно, не против, — тут же, словно испугавшись собственной смелости, добавил Роберт, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, граничащая с искренностью.       Кейл молчал, изучая его лицо. В нём не было того расчётливого блеска, той привычной игры, что он видел у придворных. Была лишь открытая, немного нервная прямота.       И это сбивало с толку сильнее любой интриги.       — Прошу прощения..? — Кейл растерянно смотрел на Роберта, будто только что услышал вопрос на неизвестном языке.       — Я сказал, что хотел бы пригласить вас на ужин. Если, конечно, вы пожелаете, — повторил Роберт, и его щёки залил ещё более яркий румянец, видимый даже в серебристом свете луны.       Кейл потупил взгляд, его мозг лихорадочно работал. Это было.. странно. Очень.       Слишком неожиданно, чтобы быть спонтанным, и слишком просто, чтобы быть сложной интригой.       Надо будет обязательно попросить Рона выяснить всё о последних новостях и движениях принца. И о его возможных мотивах."       — Я.. подумаю над вашим предложением, Ваше Высочество, — медленно, с весомой паузой, произнёс он, не давая никаких обещаний.       — Благодарю вас, Молодой Мастер Кейл, — мягко отозвался Роберт, явно чувствуя настороженность и непонимание, исходящие от собеседника.       Между ними повисла неловкая, но не тягостная пауза. Тишину нарушал лишь далёкий гул праздника из залов. Чтобы разрядить обстановку, Роберт издал лёгкий, явно притворный кашель.       — Как прошёл ваш день? — спросил он, пытаясь перевести разговор в более нейтральное русло.       Кейл удивлённо уставился на него, и в его обычно невыразительных глазах мелькнуло что-то похожее на полное недоумение, будто у принца внезапно выросла вторая голова.       Этот банальный, светский вопрос, заданный после предложения об ужине и мучительной свадебной церемонии, прозвучал так абсурдно и нелепо, что у Кейла на мгновение отключилась всякая способность к стандартной вежливости.       Он просто смотрел, пытаясь понять, серьёзно ли это.       Роберт только усмехнулся — тихо, почти про себя, — и сделал небольшой шаг вперёд.       Он всё ещё соблюдал дистанцию, достаточную для соблюдения приличий, но этот шаг привнёс в пространство между ними новую, почти осязаемую близость.       Кейл слегка напрягся, инстинктивно собравшись, но не отступил ни на йоту. Его спина оставалась прямой, плечи — неподвижными.       И тут на его губах, сами собой, дрогнули и растянулись в лёгкую, едва уловимую ухмылку. Не та показная, ледяная улыбка для двора, а другая — понимающая, с искоркой внезапного, горьковатого прозрения.       Словно туман недопонимания наконец рассеялся, открыв простой и ясный пейзаж.       "Похоже, я начинаю понимать твои намерения, принц," — промелькнуло у него в голове.       Этот внезапный интерес, неловкая прямота, этот румянец.. Всё складывалось в довольно очевидную, хоть и невероятную, картину.       Ирония ситуации была чёрной, как смоль. В тот самый день, когда один член императорской семьи разбил и растерел его сердце в пыль окончательно, другой, кажется, проявил к нему интерес совершенно иного рода.       Кейл медленно перевёл взгляд с ночного сада на лицо Роберта. В его глазах уже не было шока, только усталая, циничная расчётливость.       Что ж. Возможно, он действительно мог бы согласиться на этот так называемый ужин. Не из-за внезапного влечения или надежды — с надеждами было покончено.       А из любопытства. Из желания посмотреть, во что это выльется. И, кто знает, может быть.. как жест тихого, изящного возмездия тому, кто сейчас праздновал в своих покоях.       Это была опасная игра, но Кейл уже потерял слишком много, чтобы бояться новых рисков.       — Вы задаёте весьма.. неожиданные вопросы, Ваше Высочество, — наконец проговорил он, и в его голосе появился лёгкий, едва уловимый оттенок чего-то, кроме усталости. Что-то похожее на вызов. — Возможно, ужин действительно мог бы пролить свет на некоторые из них. Кейл обворожительно улыбнулся не упуская из виду погустевший румянец на щеках Роберта.