Не трофей, не любимый.

      Роберт был на седьмом небе от счастья. И это не было преувеличением — он действительно чувствовал себя так, будто парит где-то под потолком, едва касаясь ногами пола. Столько лет наблюдений, столько лет тихой, никому не сказанной надежды — и вот, наконец, его шанс на действия. Он мог не просто смотреть издалека, не просто ловить редкие взгляды на приёмах, не просто улыбаться и проходить мимо, делая вид, что ничего не чувствует. Теперь он мог действовать.       Он приглашал Кейла в театр, выбирал лучшую ложу, самую незаметную, чтобы можно было сидеть в полумраке и наблюдать за его профилем, освещённым сценой. Водил в популярные среди знати места — рестораны и салоны, где каждый взгляд, каждое слово могли быть истолкованы превратно, где сплетни рождались быстрее, чем успевали остыть чашки с чаем. И ладно — ему было плевать. Пусть смотрят, пусть шепчутся, пусть строят свои гнилые догадки. Впервые в жизни он не чувствовал себя принцем, прикованным к этикету, — он чувствовал себя просто человеком, который идёт туда, куда его ведёт сердце.       Слухи поползли быстро. Конечно, два Кроссмана, два принца, и один из них — Кейл Хенитьюз, бывшая тень Императора, человек, о котором ходили разные истории ещё до того, как он стал Главнокомандующим, — всё это было слишком лакомым кусочком для светских сплетниц.       Роберт знал, что о них говорят. Знал, что его имя мелькает в разговорах наравне с именем брата, что их сравнивают, что строят догадки, перебирают возможные причины, гадают, кто из них больше подходит Кейлу. Но он, опьянённый этим новым, непривычным счастьем, едва замечал их. Он слышал, знал, понимал, что происходит за его спиной, но это больше не имело значения.       Кейл, насколько успел понять Роберт, тоже никогда не придавал значения слухам. Слишком многое повидал, слишком многое пережил, чтобы обращать внимание на перешёптывания за спиной. И это сближало. Это давало ощущение, что они — одно целое, маленькая крепость посреди людского моря, где можно не бояться быть собой, не бояться, что твои слова перевернут, исказят, используют против тебя.       Поэтому, когда Кейл сказал, что уезжает по делам и они не смогут видеться какое-то время, Роберт, конечно, расстроился. Расстроился сильнее, чем хотел показать. Но он не подал виду — только тихо, почти неслышно вздохнул, позволяя себе лишь каплю этой горечи, лишь мгновение слабости, прежде чем снова собраться и улыбнуться.       — Я буду скучать по вам, Кейл, — произнёс он мягко, его голос дрогнул на последнем слове, предательски выдав то, что он пытался скрыть за ровным тоном.       Они сидели в его кабинете. Кейл развалился на диване с такой беззаботной, непринуждённой позой, что Роберт невольно залюбовался. Как же это было прекрасно — видеть его таким. Расслабленным, спокойным, без вечной брони, что он носил в миру, без маски холодного стратега, которую надевал на приёмах и советах.       Здесь, в его обществе, Кейл позволял себе быть просто человеком. И Роберт ловил каждое мгновение этой перемены, как засушенный цветок между страниц книги.       Роберт любил смотреть на Кейла, окружённого его вниманием, его заботой, его теплом. Любил эти редкие мгновения, когда Кейл позволял себе быть уязвимым, когда он улыбался — по-настоящему, а не дежурной, вежливой улыбкой, что использовал при дворе. Было приятно видеть его счастливым. Было приятно видеть его здоровым, отдохнувшим, без тени усталости, что вечно лежала на его лице.       О приличиях они давно забыли, и это было самым сладким. Никого из них не волновало, как именно они сидят — Кейл мог забросить ноги на диван, откинуться на подушки и смотреть в потолок, пересказывая какую-нибудь забавную историю с детьми, а Роберт — откинуться в кресле, обхватив чашку с чаем обеими руками, и слушать, ловить каждое слово, каждую интонацию.       Не волновало, как они едят — иногда небрежно, отламывая кусочки печенья прямо над столом, иногда жадно, когда пропускали обед ради долгого разговора, который тянулся до самого вечера. Не волновало, как они выражаются — Роберт впервые за долгое время позволял себе не следить за каждым словом, не подбирать фразы, не взвешивать их на весах дипломатической корректности. С Кейлом можно было говорить просто.       Он с детства был принцем. Воспитанным так, чтобы участвовать в борьбе за трон, чтобы быть гибким, расчётливым и правильным. Таким идеальным принцем, каким его должно видеть общество. Но в какой-то момент понял — не хочет этого. Не хочет этой гонки, не хочет клетки из правил и обязательств, не хочет быть тем, кем его пытались сделать. Поэтому он ушёл.       С достоинством, без скандалов — просто выбрал жизнь, в которой можно быть собой. Но даже тогда рамки приличий, этикет, навязанный характер не позволяли ему быть таким, каким он мог быть на самом деле. До встречи с Кейлом.       Теперь же, глядя на этого человека, который лежал на его диване с полузакрытыми глазами и лениво потягивал чай, Роберт чувствовал невероятную, щемящую свободу. С ним можно было быть собой. С ним не нужно было играть роль, не нужно было нести откровенную чушь, в которую не верил он сам, не нужно было подбирать слова, чтобы никого не обидеть и не вызвать ненужных вопросов.       — Я тоже буду скучать, — ответил Кейл, не открывая глаз, и его голос был таким же ленивым, тёплым, как вечер за окном. — Но ненадолго. Я постараюсь вернуться быстро.       Роберт улыбнулся, чувствуя, как что-то внутри распускается, как цветок навстречу солнцу. Этот цветок — хрупкий, нежный, такой долгожданный — казался ему самым прекрасным, что случалось в его жизни за последние годы.

***

      Альберу сидел в своём кабинете, и его пальцы нервно и размеренно выстукивали глухую дробь по полированной столешнице. Он уже не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как он впервые взял в руки этот лист.       Бумага перед ним была обычным отчётом, тем, что ему доставляли каждую неделю: сухие строчки о перемещениях знатных особ, перечень слухов, сплетен, мелких событий столичной жизни. Обычно он пробегал глазами эти сводки и откладывал в сторону, даже не задерживая дыхания.       Но не сегодня.       Альберу нахмурился, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, хотя перед внутренним взором всё ещё плясали те строки, которые он перечитал уже, кажется, в пятый раз. Кейл Хенитьюз, который последние месяцы словно растворился в воздухе, который не отвечал на письма, игнорировал приглашения и избегал любых встреч — вдруг начал выходить в свет. И не просто выходить, а проводить время с Робертом — его младшим братом.       Это… это почему-то злило. Злило настолько, что Альберу с трудом сдерживал желание скомкать этот дурацкий отчёт и швырнуть его в камин, наблюдая, как бумага корчится в огне, превращаясь в пепел.       Почему Кейл, который никогда не любил шумных сборищ, который ненавидел пустые светские чесания языком, которые для него самого были привычной, обязательной частью жизни, вдруг начал таскаться по театрам и ресторанам? Почему он делал это с Робертом? И почему — это было самым странным — он делал это без детей? Детей, ради которых Кейл готов был свернуть горы и которые всегда были его тенью, его сердцем, вынесенным наружу. Альберу не помнил, чтобы Кейл добровольно расставался с ними ради праздного времяпрепровождения. Это было неправильно. Всё это было неправильно.       Альберу провёл рукой по лицу, пытаясь унять колотящуюся где-то в виске мысль. Что ещё важнее? Почему Кейл, который при одной мысли о прогулках с аристократами кривился, как от зубной боли, теперь ходил чуть ли не за ручку с его младшим братом? С чертовым Робертом, который всегда был тихим, незаметным, отстранённым от трона. С Робертом, которого Альберу почти никогда не воспринимал всерьёз. Которого он считал безобидным, слабым, неспособным на решительные поступки.       Кейл всё ещё принадлежал ему — Альберу в это верил. Ведь если Кейл больше не принадлежал ему, то что тогда оставалось? Что оставалось от этих лет, от шёпота в темноте, от близости, которая казалась такой естественной, такой безусловной? Что оставалось от человека, который смотрел на него так, будто он — центр вселенной?       Почему Кейл игнорирует его, но видится с Робертом? Почему Рон и Бикрос — эти двое, что всегда смотрели на Альберу с непроницаемыми лицами, с спокойной, почти оскорбительной уверенностью, что они знают что-то, чего не знает он, — навестили его несколько недель назад с чем-то вроде вежливого, но абсолютно недвусмысленного требования? Не тревожить их Молодого Господина иначе причендала не досчитаешься. Альберу тогда отмахнулся, подумал, что Кейлу просто нужно время, что он устал, что после всего ему хочется побыть в тишине. Но теперь…       Альберу сжал челюсть так сильно, что заныли зубы. Это злило — злило настолько, что в груди разгорался огонь, который он не мог и не хотел тушить. Он решил, что позовёт Кейла к себе. Они давно не виделись, слишком давно. И это было ошибкой — позволять ему так долго оставаться одному, позволять ему думать, что он может строить что-то новое, пока старый хозяин ждёт в стороне. Пока старый хозяин не сказал, что можно идти.       Он взял шар связи. Кейл ответил не сразу — Альберу успел потерять счёт времени, прежде чем в магическом кристалле проступило знакомое лицо. Спокойное, чуть удивлённое, но без той теплоты, что была когда-то. Без мягкости, которая когда-то заставляла Альберу думать, что они — одно целое.       — Ваше Величество, — голос Кейла был ровным, почти безжизненным. Альберу не обратил на это внимания. Он приказал прийти. Не попросил — приказал, как делал всегда, потому что привык, потому что так было удобно, потому что Кейл всегда подчинялся.       И Кейл подчинился. Кивнул, согласился, сказал, что будет вечером.       Альберу отключил связь и почувствовал, как внутри распускается что-то тёплое, уверенное. Он вернёт своё — он просто напомнит Кейлу, что между ними было. Напомнит так, чтобы тот забыл о Роберте, о прогулках, о глупых попытках казаться свободным. Напомнит так, чтобы он понял: его место здесь — рядом с ним.       Он принялся готовиться. Слуги принесли вино — густое, терпкое, которое они распивали в те вечера, что заканчивались далеко за полночь. Поставили на стол печенье, лёгкие закуски, чтобы не отягощать, но создать непринуждённую атмосферу, которая когда-то была между ними.       Когда комната опустела, Альберу подошёл к кровати. Достал из-под подушки небольшой флакон — ароматическое масло, которое Кейл использовал, чтобы… Он улыбнулся, вспоминая, как Кейл улыбался тогда, и от этой улыбки у Альберу перехватило дыхание. Он открыл флакон, капнул на подушку. Терпкий, тёплый запах разлился по комнате, напоминая о прошлом, о том, что было, о том, что должно вернуться. Альберу глубоко вдохнул и позволил себе улыбнуться.       Когда Кейл уйдёт отсюда, он больше не захочет возвращаться к Роберту.

***

      Кейл появился в круге телепортации мягкой вспышкой света, и в следующее мгновение Альберу уже мог разглядеть его целиком — знакомый силуэт, знакомые черты, знакомую, чуть отстранённую позу. Но взгляд тут же упал на то, что обвивало его: маленький Дракончик, Раон, обхватил талию опекуна своим хвостом, а лапками вцепился в спину, словно боялся, что его оставят. Он выглядел настороженным, его голубые глаза блестели в полумраке.       Альберу улыбнулся — мягко, по-хозяйски, знакомой улыбкой, что заставляла Кейла отвечать тем же. По крайней мере, раньше заставляла.       — Добрый вечер, дорогой донсэн, — произнёс он, приближаясь. Его голос струился тёплым, чуть ленивым бархатом. Он взял руку Кейла в свою, приподнял и оставил на тыльной стороне ладони медленный, почти томный поцелуй. — Привет, Раон-ним.       Он потянулся свободной рукой, чтобы погладить Дракончика между маленьких рожек — жест, который раньше всегда встречал если не радостью, то хотя бы терпимостью. Но в этот раз всё пошло не так.       Раон зашипел — по-настоящему, с искрами магии, что сорвались с кончиков рожек и оттолкнули руку Альберу прочь, будто он коснулся раскалённого железа. Глаза Дракончика сузились, а хвост сильнее сжался вокруг Кейла, обвивая его, будто защищая от чего-то.       Альберу отдёрнул руку, удивлённо распахнув глаза, но тут же взял себя в руки. Он не привык показывать растерянность. Он не привык, чтобы его отвергали теперь.       Кейл тем временем медленно осмотрел кабинет. Всё было продумано, всё дышало хорошо знакомой ему атмосферой. Приглушённый свет свечей, золотистые отсветы на полированном дереве, на столе стояло открытое вино, изящные закуски, печенье, которое Раон обычно уплетал за обе щеки. А в воздухе витал едва уловимый, сладковато-пряный аромат благовоний. Романтика.       Сейчас она вызывала лишь усталую, глухую тошноту.       — Что так срочно потребовало моего личного присутствия, Ваше Величество? — спросил Кейл. Его голос прозвучал сухо, без прежней теплоты, которую он проявлял к Альберу. Он не собирался ходить вокруг да около, не собирался играть в игры, которые ему так хорошо знакомы. Он хотел одного — наконец закончить это.       Альберу мягко, почти с укоризной вздохнул — вздох человека, который привык, чтобы его желания угадывали, а не оспаривали.       — Давай сначала присядем, — он указал рукой на два дивана, стоящие друг напротив друга, разделённые низким столиком. Уютно, интимно, без лишних барьеров.       Кейл вздохнул и сел — не потому, что подчинялся, а потому что не видел смысла спорить о пустяках. Раон наконец отцепился от его спины, но не ушёл далеко — устроился рядом, положив голову на бедро опекуна, всем своим видом показывая, что никуда отсюда не денется. Кейл начал медленно, успокаивающе поглаживать его между рожек.       — Итак? — поторопил Кейл, когда Альберу, не торопясь, откупорил бутылку и начал разливать вино.       Движения Императора были плавными и расслабленными — он словно играл в спектакль, где сам себе был и режиссёром, и главным героем. Тёмно-красная жидкость плеснулась в бокалы, и Альберу протянул один из них Кейлу.       Кейл не взял.       Он просто смотрел, спокойно и пристально, ожидая ответа. Рука Альберу зависла в воздухе на пару лишних секунд, прежде чем он с лёгкой, почти незаметной усмешкой поставил бокал на столик — в пределах досягаемости, как приманку, которую можно взять, но не обязательно.       Альберу откинулся на спинку дивана, сделал глоток вина из своего бокала и прищурился — долгий, медленный взгляд из-под ресниц, что когда-то лишал Кейла способности здраво мыслить. Соблазнительный, уверенный, полный обещаний, которые он умел дарить, но не умел исполнять.       — Мы так давно не виделись, донсэн, — протянул он, и его голос стал ниже. — Я подумал, что сегодняшний вечер слишком прекрасен, чтобы тратить его зря.       Он выдержал паузу, давая словам осесть. Его взгляд скользнул по Кейлу — медленно, изучающе, будто уже раздевал его взглядом. Он хотел, чтобы это почувствовали. Он хотел, чтобы это подействовало, как действовало всегда.       — Ты выглядишь уставшим, — продолжил Альберу, проводя пальцем по ободку бокала. — Слишком много забот, слишком много… лишнего. Тебе нужно отдыхать, донсэн.       Его взгляд упал на Раона, который даже не притронулся к печенью — а ведь раньше Дракончик не мог пройти мимо угощений. Это было странно. Это начинало напрягать.       Но Альберу не подал виду.       — У тебя всё ещё есть ключ от моих покоев, — сказал он тихо, почти шёпотом. — И я надеюсь, ты помнишь, как приятно было оставаться здесь до утра.       Он сделал ещё глоток, облизал губы, и его взгляд снова встретился с Кейлом — прямой, открытый, наглый в своей уверенности.       — Я скучал, — признался Альберу, это признание прозвучало так естественно, так привычно, будто он имел на это полное право. — Ты ведь тоже скучал, донсэн?       Он поставил бокал и чуть подался вперёд, сокращая расстояние, которое прежде казалось таким естественным, а теперь вдруг стало огромной, непреодолимой пропастью.       — Не заставляй меня ждать, — шепнул он.       Кейл вздохнул — глубоко, почти до боли в груди, — и поднял взгляд на Альберу. Смотреть ему в глаза было тяжело, но необходимо. Всё это уже порядком надоело. Конечно, Кейл предполагал, что Император позовёт его именно с этой целью: вернуть, напомнить, заставить вспомнить то, что, возможно, лучше было бы забыть. Но вдруг — вдруг! — у Альберу действительно нашлись бы важные дела, ради которых стоило отрываться от детей, от тишины, от хрупкой гармонии, что Кейл с таким трудом выстраивал последние месяцы?       Но нет. Дела были только одни. И Кейл знал это с самого начала, ещё когда переступал порог.       Он сам хотел поставить все точки над «i» — окончательно и бесповоротно. Порвать с Альберу так, чтобы между ними не осталось ни ниточки, ни узелка, за который можно было бы потянуть и распустить всё заново. Чтобы можно было, наконец, строить своё будущее — то, которое он выбирал сам, а не то, которое ему навязывали.       С Робертом. Спокойное, тихое, может быть, даже счастливое. Без оглядки на прошлое, без постоянного ожидания удара в спину.       Но взгляд его упал на Раона. Дракончик прижался к бедру, маленькие лапки подрагивали, но в глазах — в его огромных, синих, почти прозрачных глазах — светилась готовность защищать. И Кейл вспомнил, как поговорил с детьми. Это было тяжело, неловко, местами до ужаса неуклюже, но они справились. И даже тему секса, которую он так долго откладывал, пришлось затронуть, потому что, а когда?       Теперь, в теории, Кейл мог бы говорить о таких вещах при ребёнке. Мог бы не прятаться, не краснеть и не подбирать чёртовы эвфемизмы. Но не здесь, не сейчас. И не с этим человеком.       Кейл снова сдержал вздох — на этот раз он вышел коротким, почти неслышным, — и перевёл взгляд обратно на Альберу. Тот ждал. В его позе, в том, как он чуть подался вперёд, как пальцы сжимали бокал чуть сильнее, чем следовало, читалось напряжение.       — Ваше Императорское Величество, — начал Кейл. Его голос, холодный и ровный, рассёк тишину кабинета, как лезвие. Альберу невольно напрягся — Кейл заметил, как дёрнулись его плечи и изменилось дыхание. — Вы ведь сами дали мне понять, что между нами нет ничего, кроме физической близости. Я услышал вас. Так почему же вы не можете услышать меня сейчас, когда я говорю «нет»?       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неопровержимые. Кейл говорил это много раз. Своим молчанием, когда Альберу искал его взгляда на официальных приёмах . Своим холодом, когда тот пытался завести разговор о пустяках. Своим отсутствием, когда Императору вздумалось бы позвать его для «личной беседы». Всего этого должно было хватить.       Не хватало только прямого текста.       Но Альберу и по намёкам мог бы понять. Они же были одного склада ума, их мысли часто совпадали, их стратегии — переплетались. Кейл не верил, что Альберу не понимает. Вопрос был в другом: понимает, но делает вид, что нет. Или понимает, но не хочет принимать.       — О чём ты, Кейл? — спросил Альберу. В его голосе впервые за весь вечер проскользнула растерянность — искренняя или искусная, Кейл уже не мог разобрать.       Кейл бросил на него рассеянный взгляд, будто видел сквозь, будто перед ним была не живая плоть, а призрак того, кем Альберу когда-то был в его глазах.       — Я не хочу больше этих недомолвок, Ваше Величество, — произнёс он. Его слова, твёрдые, как сталь, разбивали тишину на мелкие осколки. — Вы знаете, что причинили мне боль. И я не позволю вам вытирать об меня ноги.       Он поднялся — плавно, без резких движений, но так, что Альберу невольно откинулся на спинку дивана. Раон взлетел следом, маленькое тело замерло в воздухе рядом с плечом опекуна, и в его бездонно синих, холодных глазах, отразился тот же огонь, что горел в красно-карих глазах Кейла.       — Я не хочу больше иметь с вами ничего общего, — продолжил Кейл. Его голос не повышаясь, приобрёл такую весомость, что каждое слово врезалось в память, как зарубка на камне. — Оставайтесь верным своей жене. Ваше поведение для меня отвратительно. Я сделал всё, что от меня требовалось. Теперь же, надеюсь, вы позволите мне наслаждаться жизнью бездельника, о которой я всегда мечтал и которую вы мне обещали. Со всем остальным вы в состоянии разобраться сами.       Он замолчал. Стоял прямо, не отводя взгляда, и в этой тишине было что-то окончательное, необратимое. Альберу не двигался — смотрел на него широко открытыми глазами, и в них плескалось что-то, чему Кейл не хотел давать названия.       — Что… Кейл, что это всё значит? — спросил Альберу, и его голос, обычно такой уверенный, теперь звучал глухо, сбивчиво.       Кейл посмотрел на него в последний раз. Запомнил это лицо — растерянное, непривычное, почти чужое... И понял, что больше не хочет его помнить. Не хочет хранить в своей проклятой, идеальной памяти ни этот взгляд, ни этот вечер, ни того человека, который когда-то был для него всем, а теперь стал просто историей, которую можно закрыть и отложить.       — А то и значит, Ваше Величество, — ответил он, и его голос был нарочито спокоен, как гладь замёрзшего озера. — Прощайте.       Он повернулся, в его движении не было ни спешки, ни сомнений. Только лёгкость, которой он не чувствовал уже очень, очень давно. Раон взмахнул крыльями, пространство вокруг них сжалось, свернулось в тугую спираль, и мир перевернулся, оставив позади тишину кабинета, запах благовоний и человека, который так и остался сидеть на диване, глядя в пустоту.       На вилле Супер Камня было тепло и спокойно. В окно светила луна, и где-то внизу, в гостиной, слышались голоса — дети ещё не спали, ждали его возвращения. Кейл сделал глубокий вдох и улыбнулся. Впервые за долгое время — легко, свободно, без горечи. Он сделал это — он закрыл эту дверь. И теперь, наконец, мог идти туда, куда хотел сам.