Не трофей, не любимый.

      Кейл шёл домой словно в трансе, его шаги были размеренными, но мысли далеко. Дети вились вокруг, их щёки раскраснелись от мороза и восторга, одежда была в снегу. Они только что устроили настоящую снежную битву, и Кейл, против своей обычной нелюбви к беспорядочной физической активности, всё же поддался на уговоры.       И, к своему удивлению, нашёл в этом странное, простое удовольствие — смех, крики, чувство лёгкости, которого так не хватало. Он бы никогда в этом не признался, но уголки его губ сами тянулись вверх, пока он слушал их восторженные планы на следующую «войну».       — Эй, Человек! Мы давно не ходили к Принцу Печеньке! — вдруг выпалил Раон, подпрыгивая на ходу и хватаясь за руку Кейла. — Ему наверное скучно! Нам нужно навестить его!       Он безучастно смотрела на Раона, а потом перевела серьёзный, всё понимающий взгляд на Кейла. Они действительно давно не были у Альберу. Она, как и её младшие братья, знала о тех тёплых чувствах, которые Кейл испытывал, и о том, как Альберу их предал. Она не хотела, чтобы её опекуну снова стало больно, но и не могла вечно затыкать рты младшим, чьи воспоминания об Альберу всё ещё были связаны с подарками, угощениями и добрым, хотя и немного отстранённым, вниманием.       Кейл, конечно, объяснил им, что сейчас у них с Императором довольно сложные отношения, и дети приняли это с детской непосредственностью, без лишних вопросов. Но они всё ещё любили его. Они не могли знать всей глубины предательства, а Кейл не находил в себе сил испортить образ Альберу в глазах детей.       Он была категорически против этого общения. Альберу причинил боль тому, кто был для неё всем, и сделал вид, будто ничего не произошло. Это было трудно простить.       Кейл замер на месте, снег похрустывал под его ботинками. Он посмотрел на сияющее лицо Раона, полное простой, детской уверенности в том, что всё можно исправить визитом.       — Конечно.. мы можем навестить его, если вы хотите, — медленно, почти нехотя, сказал он, и каждое слово давалось ему с усилием.       — Кейл-ня! Ты не выглядишь счастливым, как раньше, когда мы ходили к нему, — заметил Хонг, его голос звучал с ноткой детской, но проницательной грусти.       Рядом, помогая им снимать мокрые куртки и шарфы, уже стояли Рон и Бикрос. Они делали свою работу молча, но их внимание было полностью приковано к разговору. Рон особенно — его лицо было каменным, но в глазах читалась напряжённая готовность вмешаться при малейшем намёке на боль в голосе хозяина.       Кейл тяжело вздохнул, и этот вздох вышел уставшим, полным той самой тяжести, что давила на грудь. Он решил быть честным. До конца.       — Альберу причинил мне боль. Большую. И.. я не хочу с ним видеться, — сказал он прямо, без прикрас, глядя на детей. — Однако, если вы хотите пойти к нему, то в этом нет никакой проблемы. Я ни в коем случае не стану запрещать вам общаться с ним. Он.. он всё равно остаётся вашим другом.       В его голове промелькнула абсурдная, горькая мысль: он чувствовал себя так, будто они с Альберу развелись, и у них остались общие дети. И сейчас он, родитель, с которым они живут, пытается деликатно сказать, что они могут видеться со вторым родителем, несмотря на всю боль между взрослыми. Кейл мысленно фыркнул от этого сравнения. Оно было слишком бытовым, слишком человечным для всей этой любовной драмы. Но, чёрт возьми, оно было удивительно точным.       Кейл тяжело вздохнул. Он решил, что объяснить детям свою точку зрения будет правильным решением. У него были умные дети, но он не хотел, чтобы эта история испортила их отношение к Альберу. В конце концов, они тут ни при чём и должны радоваться жизни, а взрослые разборки ни в коем случае не должны их касаться.       Они прошли вглубь дома и устроились в гостиной — Кейл в своём кресле, а дети на диване рядом. Рон принёс чай, и Кейл с благодарностью схватил чашку, радуясь, что есть чем занять руки.       — Понимаете.. — начал он, тщательно подбирая слова. — Я.. я очень любил Альберу. И думал, что это взаимно. Однако, как оказалось, любил только я. И я перепутал его отношение ко мне за любовь.       Он старался объяснять это как можно деликатнее. Не мог же он сказать, что был от Альберу без ума, что думал, будто их связывает глубокая взаимная страсть, и что они делили не только компанию, но и постель. В конце концов, обычно этим занимаются люди, которые любят друг друга, верно?       Кейл ещё не был готов объяснять детям, что такое секс, хотя понимал, что пора. Половое воспитание он считал очень важным и уже планировал найти подходящие книги, чтобы правильно и корректно донести эту информацию. Судя по внимательному и слегка понимающему взгляду девочки, Он уже что-то знала, и в какой-то степени это облегчало задачу.       — Я ошибся в этом, и он женился на другой. Я не хочу навязывать ему свои чувства, но видеть его сейчас.. для меня слишком тяжело. — Он сделал паузу, потягивая чай. — Я не хочу, чтобы это как-то повлияло на ваши отношения с ним. Потому что я знаю, что вы к нему привязаны. И это нормально.       Он замолчал, чувствуя, что слова выходят не совсем такими, какими он их планировал.       — Просто.. я хочу, чтобы вы знали: мы с Альберу не ссорились. Но я бы не хотел видеться с ним лично. Разве что мир не будет рушиться, — он неопределённо махнул рукой, пытаясь добавить шутки, но улыбка вышла довольно кривой. — Вы можете общаться с ним, если хотите. Просто.. пожалуйста, не ждите, что я буду рядом в такие моменты. По крайней мере, пока.       Кейл снова отпил немного чая, наблюдая за детьми. Они переглянулись, и в их глазах читалось не просто понимание, а целая буря эмоций.       — Принц Печенька — плохой! — воскликнул Раон, и от возмущения его человеческий образ дрогнул, сменившись на секунду обликом маленького, шипящего дракончика с надутыми щеками. — Он не может делать тебе больно! Ты же слабый человек, которого мы должны защищать!       — Да! — подхватил Хонг, его лицо тоже покраснело от негодования. — Он не мог так поступать с тобой! Мы тоже не будем с ним общаться!       Мальчик был зол, что мимо него прошла такая важная информация. Но теперь многое вставало на свои места — вот почему Кейл в последние месяцы был таким потерянным и грустным.       — Он поступил неправильно, — тихо, но твёрдо заключила довольная девочка, и в её глазах светилось одобрение их общей решимости. — Так что мы тоже не хотим его видеть.       И, словно по команде, все трое кинулись обнимать своего опекуна, обвивая его руками и прижимаясь к нему. Они очень любили Кейла. И эта любовь сейчас выражалась в простом, детском, но абсолютно бескомпромиссном выборе: если кто-то причинил боль их семье, то этот кто-то автоматически переставал существовать в их мире.       Кейл улыбнулся — на этот раз по-настоящему, тепло и с облегчением, — и крепко обнял их в ответ. Он и не сомневался, что они поддержат его, но чувствовать эту безоговорочную, шумную преданность было.. исцеляюще.       Рон, стоявший в стороне, наблюдал за этой сценой. Его обычное лицо смягчилось, и на губах играла редкая искренняя, но безмерно гордая улыбка. Он поймал взгляд девочки и подмигнул ей. Та в ответ улыбнулась ему — коротко, но ярко.       Кейл отпил чая, наблюдая за детьми, которые переглядывались, обмениваясь немыми вопросами и оценками. В воздухе висела тишина, но не тягостная, а сосредоточенная, будто маленький совет перед принятием важного решения.       — Если тебе кто-то понравится, то обязательно скажи об этом нам! — не выдержав паузы, сказал Хонг, поднимая на Кейла свой серьёзный, слишком взрослый для его возраста взгляд.       Тот не мог сдержать лёгкой, смущённой улыбки.       — Конечно, — ответил он, и в его голове тут же закрутился вихрь сомнений. Стоит ли рассказывать им о Роберте сейчас? Всё ещё слишком ново, слишком шатко.. Но решение, кажется, уже созрело само собой, вылезло наружу вместе с этим простым «конечно».       И словно сама судьба решила подтолкнуть его. В дверях бесшумно возник Рон, которого не заметили, когда он уходил. На его обычно невозмутимом лице играла улыбка — не добродушная, а та самая, хитрая и всё понимающая, от которой по спине Кейла пробежали мурашки. В руках дворецкого лежал аккуратный конверт.       — Молодой господин, вам письмо от Его Высочества Роберта Кроссмана, — произнёс Рон, и его голос звучал сладко, почти певуче, будто он сообщал о самой приятной новости на свете.       Кейл вздрогнул — не от письма, а от этой жутковатой, слишком довольной улыбки старика, который, кажется, уже всё прочитал, не вскрывая конверта.       — Что? Человек, кто это? — тут же отреагировал Раон, навострив уши. Все трое детей устремили на Кейла свои невинные, но невероятно цепкие взгляды, требуя ответа.       Кейл вздохнул про себя, смиряясь с неизбежным. Отступать было некуда.       — Роберт.. это младший брат Его Величества Императора, — начал он медленно, тщательно подбирая слова. — Мы.. сейчас общаемся. И возможно, в будущем.. у нас завяжутся романтические отношения. Пока ещё ничего точно не известно, — поспешил он добавить, чувствуя, как жар разливается по щекам. Это было неловко — объяснять такое детям, но скрывать было бы ещё хуже.       Раон, не в силах сдержать эмоций, взлетел с места. В воздухе завихрились крошечные искорки магии, а в его голосе прозвучал драконий отзвук.       — Ты должен нас с ним обязательно познакомить! — провозгласил он, и в его тоне была не просьба, а самое настоящее требование.       — Точно, — тут же подхватила девочка, её спокойный голос контрастировал с горячностью Раона, но была в нём та же твёрдая решимость. — Мы тоже хотим его увидеть.       Она сказала это так, будто они собирались инспектировать новобранца в их маленькую, но сплочённую армию. Хонг согласно закивал. Они должны его проверить. Никто больше не должен причинять их опекуну боль.       Кейл наблюдал за этой троицей с мягкой, почти невесомой улыбкой. Впервые за долгое время внутри разливалось что-то тёплое и спокойное, а не та тягучая, липкая боль, к которой он почти привык.       — Хорошо, я обсужу это с Робертом, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя в груди уже начинало щекотать от одной только мысли о предстоящем разговоре с принцем на эту тему. — Я обязательно познакомлю вас с ним. Но не сейчас, ладно? Всему своё время.       Дети согласно закивали. Раон даже сделал вид, что застёгивает рот на невидимый замок, хотя в его глазах плясали чертики. Девочка чуть заметно кивнула с понимающим видом, и Кейл был благодарен ей за эту поддержку. Хонг просто улыбнулся, довольный, что его идея нашла отклик.       — Отлично, — Кейл поставил пустую чашку на поднос и поднялся с кресла. — Пошли в ванну и есть. Мы и так потратили уйму времени на эти разговоры, а у вас режим.       Дети, не дожидаясь повторения, дружно сорвались с мест и с топотом, похожим на небольшое стадо, понеслись на верхний этаж, туда, где располагалась их общая комната. У каждого, конечно, была своя спальня, но это нисколько не мешало им почти каждую ночь оккупировать постель Кейла, превращая её в уютное, тёплое гнездо, полное детских ног и локтей.       Кейл проводил их взглядом, тяжело вздохнул и повернулся к Рону. Дворецкий, словно только и ждал этого момента, с лёгким поклоном протянул ему письмо.       — От Его Высочества, — с той же сладкой, всё понимающей улыбкой добавил он, и в его глазах светилось такое довольство, будто это он сам писал эти письма.       Кейл взял конверт, сломал печать и углубился в чтение. Он пытался сохранять невозмутимость, правда пытался. Но губы предательски дрогнули, уголки поползли вверх, а в груди разлилось то самое глупое, тёплое чувство, от которого хотелось то ли смеяться, то ли немедленно уткнуться лицом в подушку.       Письмо, как всегда, было наполнено эмоциями Роберта — его осторожной нежностью, его непоколибимой настойчивостью, его бесконечным терпением. И, как ни странно, Кейлу казалось, что бумага даже пахнет его одеколоном — лёгким, древесным, чуть сладковатым ароматом.       Если бы не Рон, стоящий рядом со своим всевидящим оком, Кейл, наверное, поднёс бы письмо к лицу и вдохнул бы этот запах полной грудью, а потом позволил бы себе расплыться в той самой дурацкой, влюблённой улыбке, над которой сам же потом посмеялся бы.       Но Рон был рядом. И Кейл знал, что старик всё равно всё видит. Краем глаза он заметил, как на губах дворецкого расцвела мягкая, одобрительная улыбка — не та жутковатая, а настоящая, почти отеческая.       — Что ж, — пробормотал Кейл, аккуратно складывая письмо и пряча его во внутренний карман, поближе к сердцу. — В этот раз всё должно быть хорошо.       Рон, услышав эти слова, чуть заметно кивнул, но в его глазах промелькнула стальная искра. Он сделал для себя пометку: в этот раз всё будет хорошо. Потому что если кто-то посмеет снова причинить боль его хозяину, их постигнет такая участь, что ад покажется курортом.       Кстати, об Альберу. Рон с удовлетворением отметил, что Его Императорское Величество в последнее время присмирел. Ни одного письма, ни одной попытки сунуть свой отвратительный нос в их жизнь. Разговор, который Рон имел с ним некоторое время назад, прошёл на удивление успешно. Император, кажется, наконец-то понял, что есть черта, которую переходить не стоит. Особенно если за этой чертой стоит разъярённый дворецкий с очень длинной памятью и полным отсутствием моральных ограничений, когда дело касается безопасности его семьи.       Они покинули гостиную, и Рон проводил Кейла до его комнаты. Шаги дворецкого были бесшумными, как всегда, но в этот раз в его молчании чувствовалась какая-то особая, умиротворённая тишина. Кейл начал медленно стягивать с себя одежду, пока Рон аккуратно раскладывал на постели мягкую ночную рубашку, которую подготовил заранее.       — Доброй ночи, молодой господин, — произнёс Рон, склонившись в лёгком, почтительном поклоне, прежде чем развернуться и направиться к двери.       — Доброй, Рон, — ответил Кейл, проводив его взглядом, и скрылся в ванной комнате.       Там его уже ждала ванна — наполненная до краёв горячей водой, над которой медленно, лениво витал густой пар. Зеркала успели полностью запотеть, превратившись в молочные, размытые пятна. Кейл сбросил остатки одежды прямо на пол и с тихим, блаженным вздохом опустился в обжигающе-горячую воду. Тело, наконец, расслабилось, мышцы отпустило напряжение, которого он даже не замечал, пока носился с детьми и вёл тяжёлые разговоры.       Он закрыл глаза, откинув голову на бортик ванны. И тут, без приглашения, в его сознание начали прокрадываться картинки. Не воспоминания — фантазии. То, чего ещё не было, но что могло бы быть.       Он представил рядом Роберта. Вот они вместе, смеясь, помогают друг другу раздеться после долгого дня — не в лихорадочной спешке, а в лёгкой, уютной суете. Вот они идут в постель, но не для того, чтобы просто провалиться в сон, а чтобы обниматься, перекатываться по кровати, целоваться украдкой и посмеиваться над какой-нибудь глупостью, сказанной шёпотом в темноте.       Они могли бы читать друг другу вслух по вечерам — Роберт своим спокойным, чуть хрипловатым голосом, а он, Кейл, лежал бы рядом, поддевал бы его за неудачно выбранную интонацию, и они вместе обсуждали бы героев, а потом переходили бы к обсуждению аристократов, которых терпеть не могли. Обсирали бы их с тем особым, злым удовольствием, который принадлежал бы только им двоим.       Он видел их вдвоём за бутылкой вина — не спеша, смакуя, разговоры становились бы тише, взгляды — длиннее. Романтические вечера, которые так легко могли бы перерасти во что-то более интимное, более глубокое. И всё это — на фоне общих посиделок с детьми. Пикники, где Раон таскал бы у Роберта печенье, а Хонг рассказывал бы ему о своих экспериментах с таким воодушевлением, что принц только бы удивлённо моргал. И девочка, которая сначала смотрела бы настороженно, а потом, возможно, подарила бы ему ту самую редкую, одобрительную улыбку.       Кейл закрыл лицо руками, чувствуя, как жар приливает к щекам. Смущение было острым — о чём он только думает? Как он может позволять себе такие фантазии сейчас, когда всё так шатко, так неопределённо?       Обычно он не был склонен к подобному. Всю свою жизнь он привык жить без ожиданий — так было проще. Когда не ждёшь, не с чем потом сравнивать разочарование. Он выучил этот урок давно и вызубрил его наизусть.       Странно, но когда он был с Альберу, у него никогда не возникало таких фантазий. Ни разу. Возможно, потому что он был в нём настолько уверен, что не нуждался в том, чтобы дорисовывать картину. Или потому что его любовь к Альберу была другой — спокойной, глубокой, но лишённой этой щемящей нежности, этого желания просто быть рядом, без грандиозных планов и страстей. Или.. или потому что они с Альберу были слишком похожи. Два хищника, которые понимали друг друга с одного взгляда, но в этой схожести не оставалось места для уютных пикников и глупых посиделок.       С Робертом всё было иначе. И это пугало Кейла до самой глубины души, до того самого тёмного места, где обычно прятались все его самые страшные сомнения.       Что, если он все таки снова ошибается? Сколько бы времени ни прошло, сколько бы он ни пытался убедить себя в обратном, мысли всегда возвращались к этому проклятому вопросу. Роберт ему нравился, это было неоспоримо. Но мог ли он назвать это любовью? Имел ли он право так это называть, когда сам до конца не понимал, что это слово вообще значит?       Любовь для Кейла всегда была чем-то странным, почти инопланетным. Что это такое? Как её распознать, если с детства никто не объяснил, как она должна выглядеть и чувствоваться? Неспособный понимать свои собственные эмоции, Кейл существовал в мире, где всё должно было поддаваться анализу, раскладываться на составляющие, как военная кампания или финансовая операция. Но чувства — эта часть его самого — никогда не помогала ему жить. Только мешала и причиняла боль.       Он ненавидел боль. Ненавидел это чувство, когда внутри всё сжимается, когда сердце колотится где-то в горле, а в груди разрастается холодная, тошнотворно тянущая пустота. Поэтому он научился давить — заталкивать эмоции так глубоко, чтобы они не мешали функционировать, не мешали делать то, что нужно. Достаточно было знать базовое: когда он счастлив, когда грустит, когда ненавидит. С этим можно было справиться.       Но теперь он не знал, правдивы ли его собственные мысли. Это было хуже всего.       Он думал, что ненавидит Альберу. Думал — и в то же время чувствовал, как где-то под этой ненавистью всё ещё тлеет что-то другое, старое и до ужаса привычное. Любовь, которую он так долго лелеял и которая теперь отравляла всё вокруг. Говорят, любовь порождает ненависть. Кейл никогда не верил в эту избитую фразу, считал её глупым штампом для дешёвых романов. Но сейчас он чувствовал, как клубок — ядовитый и колючий, скручивается у него внутри, не давая дышать полной грудью, сдавливая рёбра изнутри.       Он тосковал. Тосковал по Альберу, по тем временам, когда всё было хорошо, просто и понятно. Когда он не сомневался, когда верил, когда позволял себе быть уязвимым. Но сейчас, лёжа в горячей воде, Кейл начинал понимать кое-что важное: он может двигаться дальше. Не забыть, не перечеркнуть, а именно двигаться — с этой болью, с этой тоской, с этим грузом.       Он уже проходил через это однажды, уогда умерли Ли Су Хёк и Чхве Чон Су. Тогда ему казалось, что мир рухнул и больше никогда не соберётся воедино. Но он собрался — криво, с трещинами, с шрамами, но собрался. И сейчас, возможно, происходило то же самое. Только вместо смерти — предательство. Вместо потери — осознание, что ничего и не было.       Возможно, если он снова прыгнет в любовь с головой — в любовь Роберта, такую тёплую, такую терпеливую, такую искреннюю, — станет легче? Не как замена, а как.. как новый слой поверх старого?       Кейл открыл бутылёк с шампунем, медленно, почти задумчиво намыливая волосы. Пена стекала по плечам, смешиваясь с горячей водой, унося с собой напряжение.       Роберт не был плохим, в этом Кейл был уверен. Но было в нём что-то ещё, что заставляло сердце биться чаще не только от робкой надежды. В каком-то смысле Роберт очень напоминал ему Ли Су Хёка. Той же мягкой настойчивостью, тем же светом в глазах, той же готовностью быть рядом, не требуя ничего взамен.       И это было самое страшное.       Потому что Ли Су Хёка он тоже любил. Той первой, чистой, подростковой любовью, которая не успела перерасти во что-то большее, потому что оборвалась слишком рано и слишком жестоко. Су Хёк ушёл в могилу, защищая его, закрывая своим телом от удара, который предназначался Кейлу. И Чон Су ушёл следом, разорванный тварью, которую Кейл не смог остановить.       Они оставили его одного с обещанием жить. С болью, с памятью, которая теперь показывала ему эти лица каждый раз, когда он закрывал глаза.       И теперь Роберт, с его мягкой улыбкой и настойчивостью, воскрешал в нём те же чувства. Ту же надежду и.. тот же страх потерять.       Вода вокруг него медленно остывала, но Кейл не замечал этого. Он сидел, уставившись в одну точку на запотевшей плитке, и пытался понять одну простую вещь: имеет ли он право на ещё одну попытку быть счастливым? И не превратится ли эта попытка в очередную катастрофу для того, кто окажется рядом?       Кейл тяжело вздохнул, запуская пальцы в мокрые волосы и смывая остатки пены. Вода стекала по лицу, но не могла смыть липкие, навязчивые мысли.       Что, если он сейчас забудется в чужой любви? Нырнёт в неё с головой, как в омут, пытаясь заглушить боль, заполнить пустоту? Что, если Роберт тоже окажется подонком?       С Альберу с самого начала было всё понятно. Прочитав Рождение Героя, Кейл всегда знал, какой тот подонок. Хотя бы потому, что он и сам был таким же. Они оба умели использовать людей, плести интриги, играть чужими жизнями как пешками. Их отношения начались с взаимного удобства, с игры, с обмена. Альберу использовал всех, и Кейл использовал всех, и они использовали друг друга.       А потом это переросло во что-то большее. Или Кейлу только казалось? Он был так уверен, что они оба влюблены. Что та стена, которую они оба выстроили между собой и миром, рухнула хотя бы для них двоих. А теперь что? Теперь он сидит в ванной и гадает, было ли хоть что-то настоящее или всё это — искусная игра, в которой он оказался единственным, кто забыл правила.       С Робертом всё было иначе. Слишком иначе — Кейл совсем его не знал. Видел перед собой — такого искреннего, но не знал. Не знал, на что он способен в гневе, не знал его тёмных сторон, не знал, сломается ли тот под давлением или окажется крепче, чем кажется.       И в этом была главная проблема.       Образ Альберу, выжженный в памяти калёным железом, не позволял расслабиться и довериться. Каждый раз, когда Кейл ловил себя на тёплых мыслях о Роберте, где-то на задворках сознания всплывало лицо Альберу с его хищной, самоуверенной улыбкой. Смотри, — шептал этот призрак, — ты уже ошибался. Ты уже верил мне. И где ты теперь?       Но был и другой образ — Ли Су Хёк. Его первая, так и не случившаяся любовь. Тот, кто смотрел на него с той же мягкостью и обожанием, кто говорил те же тёплые слова, кто обещал быть рядом и сдержал это обещание самой страшной ценой.       И этот образ заставлял Кейла краснеть, как мальчишку. Заставлял хотеть большего. Тянуться к Роберту, потому что в нём было что-то от Су Хёка — тот же свет, та же безусловность, та же готовность отдавать, не требуя немедленной платы.       Два образа разрывали его на части. Один кричал об опасности, другой манил теплом. И Кейл не знал, кому верить — своему опыту, который не раз его подводил, или своему сердцу, которое уже доказало, что не умеет выбирать правильно.       Он выдохнул, наблюдая, как вода уходит в слив, унося с собой пену, но оставляя все вопросы без ответов.       Кейл медленно вылез из ванной, вода стекала с его тела, оставляя мокрые следы на полу. Он машинально потянулся за полотенцем, но мысли были далеко — где-то там, в пространстве между страхом и надеждой.       Нужно решить. Нужно понять, как действовать дальше.       Стоит ли резко сближаться? Этот вопрос сверлил мозг уже несколько дней. С одной стороны, осторожность вопила о том, что нельзя торопиться, нельзя доверять, нельзя снова падать в омут с головой. С другой стороны.. Кейл устал. Так сильно устал от этой бесконечной войны с самим собой, от анализа каждого жеста, каждого слова, от попыток угадать, что скрывается за чужой улыбкой.       Он не хотел видеть Альберу в Роберте. Не хотел проецировать на этого мягкого, искреннего человека тени своего прошлого. И уж точно не хотел видеть в нём Ли Су Хёка — ту первую, неслучившуюся любовь, которая оборвалась слишком рано и слишком больно. Роберт заслуживал того, чтобы быть собой, а Кейл заслуживал узнать его настоящего, без примесей чужих образов.       В каком-то смысле всё это уже порядком надоело. Умственно, учитывая весь прожитый опыт, ему было уже далеко за пятьдесят. Пятьдесят лет скитаний, потерь, войн и предательств. И после всего этого тратить месяцы на осторожные переглядки и неловкие письма? Хотелось быстрее. Хотелось узнать Роберта — настоящего, живого, со всеми его достоинствами и недостатками.       Кейл не был уверен, что сможет рассказать ему о своём прошлом как Ким Рок Су. Эта часть жизни была похоронена так глубоко, что иногда он и сам с трудом верил, что всё это было на самом деле. Но может быть.. когда-нибудь. Если Роберт окажется тем, за кого себя выдаёт. Если доверие между ними станет достаточно прочным. А может, и не обязательно. В конце концов, он давно отрёкся от той личности, решил жить как Кейл Хенитьюз, и имел на это полное право.       Резкое сближение звучало пугающе, но в то же время — чертовски привлекательно. Кейл не хотел тратить ещё больше времени на эту подвешенную неопределённость. Если Роберт окажется не тем, за кого себя выдаёт — что ж, тогда можно будет обрубить всё на корню. Быстро и без лишних сантиментов. Да, это причинит боль, но не такую, как от глубокой, выстраданной любви, которая росла дольше. Поверхностная рана заживает быстрее, чем ампутация.       Он тяжело вздохнул, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. Размытое, нечёткое, как и его будущее.       Пора снова сходить на свидание. Не для того, чтобы забыться, не для того, чтобы использовать Роберта как пластырь, а для того, чтобы наконец-то увидеть его. И позволить ему увидеть себя — такого, какой он есть сейчас. Без призраков прошлого за спиной, без страха повторить ошибку. Просто два человека, которые хотят узнать друг друга.       Кейл вытерся полотенцем, накинул халат и вышел из ванной. В спальне его ждала прохлада и мягкий свет ночника. На тумбочке лежало письмо от Роберта — он так и не убрал его подальше. Взял в руки, провёл пальцем по аккуратным строчкам.       Завтра он напишет ответ — короткий, но ясный. «Давайте встретимся. Я хочу вас увидеть».       Кейл мягко улыбнулся своим мыслям, представляя реакцию Роберта на такое приглашение. Интересно, удивится ли он? Обрадуется? Или, может быть, смутится, как тогда, в беседке, когда его щёки заливал тот очаровательный румянец?       В этот раз можно встретиться в той чайной, где подают лучшие сладости во всём округе. Кейл уже водил туда детей, и им безумно понравилось — Раон чуть не подрался с Хонгом из-за последнего пирожного с заварным кремом. Да и сам Кейл оценил атмосферу: тихую и уютную, без назойливых взглядов и придворного этикета. Не было никаких причин не привести туда Роберта.       Кейл откинулся на подушки, всё ещё перебирая в голове возможные сценарии. Как будут развиваться их отношения? Во что это выльется? Возможно, всё действительно будет не слишком плохо. А возможно, даже хорошо.

***

      Чайная оказалась именно такой, какой её запомнил Кейл: тёплый полумрак, аромат заваренных трав и выпечки, мягкие кресла, в которые хотелось провалиться с головой. Они сидели друг напротив друга, между ними на столе дымились две чашки, а в маленькой вазе стоял букет — бледные, молочные пионы, которые Роберт вручил ему при встрече с таким трогательным, чуть виноватым выражением лица, будто боялся, что Кейл откажется.       Кейл не отказался. И теперь время от времени скашивал взгляд на эти цветы, и каждый раз внутри что-то ёкало. Это был приятный знак внимания. Простой, но оттого ещё более ценный. Без пафоса, без попытки поразить воображение — просто красивые цветы, которые ему показались подходящими. И от этого Кейл дышал чуть неровнее, чем следовало.       Они молчали уже несколько минут, но тишина не давила. Наоборот, в ней было что-то уютное, располагающее. Словно оба знали, что никуда не торопятся, что впереди целый вечер, и можно просто наслаждаться моментом.       — Кейл, как прошли ваши дни? — наконец нарушил молчание Роберт, ставя чашку на стол и глядя на него с той самой мягкой, обволакивающей улыбкой.       Кейл внутренне собрался, но внешне сохранил спокойное, чуть отстранённое выражение лица. Старая привычка, от которой трудно было избавиться.       — Мы с детьми недавно ходили гулять, — начал он размеренно, словно докладывал о выполненном задании, но в его голосе проскальзывали тёплые нотки. — А племя Тигров сообщило нам о пополнении, так что звали на праздник. Мы хорошо провели время. Там было шумно, конечно, особенно с детьми, но.. не плохо.       Он сделал паузу, допил остатки чая и, прежде чем успел себя остановить, выпалил:       — В следующий раз я хочу позвать вас с нами, если вы не против.       Роберт замер. Его рука, потянувшаяся было за чашкой, так и осталась в воздухе, а глаза расширились от искреннего, незамутнённого удивления. Он явно не ожидал такого поворота. Этот человек, который так долго наблюдал за Кейлом издалека, который мечтал просто быть рядом, вдруг получал приглашение не просто на свидание, а в его мир. Туда, где были дети, шум, праздники и настоящая жизнь.       — Я.. — Роберт сглотнул, и на его щеках снова проступил тот самый очаровательный румянец. — Я был бы счастлив.       Он сказал это так искренне, так открыто, что Кейл почувствовал, как уголки его губ сами собой ползут вверх. Хорошо, что он сидел в тени, и эту улыбку было не так заметно.       — Только предупреждаю сразу, — добавил Кейл, стараясь вернуть голосу привычную ровность. — Раон будет требовать, чтобы вы играли с ним в снежки, Хонг захочет рассказать вам о всех своих экспериментах, а Он.. Она будет вас изучать. Так что готовьтесь к допросу.       Роберт рассмеялся — тихо, легко, и в этом смехе не было ни капли притворства.       — Я выдержу любой допрос, — пообещал он, и в его глазах светилась такая тёплая, неподдельная радость, что у Кейла на мгновение перехватило дыхание. — Ради возможности быть рядом с вами..       Кейл опустил взгляд, делая вид, что рассматривает узор на скатерти. Сердце билось где-то в горле, и это было странное, почти забытое чувство. Не то, что он испытывал с Альберу — острое, болезненное, на грани. Может быть, в этот раз всё действительно будет по-другому.