Семья Глубинного Гнезда

      Не то чтобы Херра рассчитывала на что-то от разговора с Белой Леди, но оказалась всё равно разочарована.       Да, она пренебрегла придворным этикетом, потому что уже не могла смотреть на белые одеяния.       Испортилась нить — пусть портится и полотно.       Но всё равно, Королева Хэллоунеста Херру… Не расстроила, нет.       Пусть занимается своими садами и дальше. Это получается у неё лучше, чем обращаться с отпрысками.       — Ах, ах, вернулась! — Спешит к ней Повитуха. — Ой, дырочка! Дай, дай залатаю, а то неприлично!       Херра лишь глаза закатывает, позволяя лишить себя красной накидки, которая совсем немного пострадала из-за гвоздя психованной Дрийи.       — Как тут дела?       — Не пьёт, не кушает, смотрит так, будто хочет моё бедное маленькое тельце распотрошить и полакомиться сердечком! — Переигрывая, жалуется Повитуха. Иглы и шёлк у неё в лапках мелькают так, что не уследить. — Я к нему со всей лаской и заботой, а меня взглядом обжигает сильнее, чем кислотой! Твоя работа, Херрушка, безупречна, и руны умереть не дадут, но ведь надобно хоть закрыть края раны!       …Один удар гвоздя руны выдержали, а вот то ли хитрую подсечку Дрийи, то ли бездумную силу Хегемона пропустили. Не смертельно, но если не оказать помощь — можно дойти до заражения и смерти.       Шёлковые руны будут купировать заражение долго, очень долго, и даже если у него заживо сгниёт треть тела, Сосуд не умрёт.       — А этот, окаянный, бессердечный, только смотрит и не говорит ничего! — Окончательно входит в свою любимую роль почётной страдалицы Повитуха. — Ах, я совсем старенькая, боюсь идти к нему — умру от одного ненавидящего взгляда, а если он меня стукнет — рассыплюсь и покачусь по дну Гнезда, только и видели вашу Повитушеньку-старушеньку! А я ему одёжку принесла, накидочку тёплую, а он только стоит и смотрит, будто я с него панцирь хочу живьём снять!       Когда она вот так жалостливо фальшивит, её и вправду хочется очень аккуратно стукнуть.       До момента нападения на посла в Садах Королевы Сосуд никогда не бил первым. Он вообще не проявлял собственной воли.       Херра идёт в комнату, где оставила отпрыска Черва и Корня, и замирает на пороге.       …Её маленький паучочек, удрав от жука и слуг, пробралась-таки в эту комнату и, не осознавая собственной опасности, скакала у Сосуда на руках.       — Когда мама венётся, мы гуять пойдём! — Объявила Хорнет и, вытянувшись, легонько стукнулась своей маской о его. — А потом кушать пилашки с мяусом!       — Или наоборот. — Поправила её Херра, и поймала взвизгнувшую дочь, что решила попросту перепрыгнуть к ней, но совсем немножко не долетела.       — Мама, мама, а ты покажешь ему Кипящую Скважину? А лабилинт? А ты покажешь, как ловить маскокыла?!       — Всё покажу, но не сейчас. Паучочек, а где мой жук?       Принцесса на миг задумалась, а потом, спрыгнув на пол, унеслась прочь из комнаты с визгом, что не знает, но вооооот сейчас найдёёёёт и точно скажет!       Херра смотрит вслед дочери, а потом поворачивается к Сосуду, что всё так же стоит неподвижно.       Только выпрямился ещё сильнее, когда Хорнет с него слезла, да лапки опустил.       И Повитуха не преувеличила — он не тронул ни пищу, ни питьё. Да и одежду не сменил — пусть бы во время той неразберихи в Саду Херре пришлось его буквально выдрать из доспехов и белоснежного плаща, за который с упорством пиявочников держались Изма и Лемэр.       …И про тяжёлую ауру тоже не приврала — стоило дочери выскочить из комнаты, как Херра во всей красе ощутила неуютное чувство, что сейчас её начнут разделывать на жаркое из Ткача.       …Если Сосуд решит сопротивляться, то это закончится очень плохо…       — Смотри. — Херра сдвигает собственную вуаль, показывая вшитую в собственный хитин на руке серебряную пластинку. — Это указ Бледного Короля, что я имею право заниматься воспитанием и выращиванием его потомства. Ты несёшь в себе кровь Короля, так что обязан мне подчиняться. А я не потерплю неповиновения.       Сосуд смотрит на неё примерно как на кусок неинтересного известняка. Не фыркает. Не отводит взгляд. Не отворачивается. Не пытается уйти.       Уже что-то, с чем можно начинать работать.       — Раз мы друг друга поняли, будь добр — сядь и дай мне обработать твои травмы.       Концентрация тяжёлой, враждебной до неприличия энергии достигла предельных значений, но Сосуд подчинился.       И сел прямо там, где стоял.       На его счастье, Херре не привыкать — она помнит тяжесть от нахождения рядом с Матерью Шёлка, и рядом с ней вся вот эта враждебная атмосфера — так, брызги кислотного ручья.       …Удар Хегемона выбил ему руку из сустава, собственный гвоздь, не убив, всё же оставил неглубокую рану, а вот остриё, кажется, Дрийи идеально вошло в бок, в то крошечное расстояние между шёлковыми рунами, где нельзя было сделать ни единого дополнительного стежка.       Вот бы Свирепую Дрийю пырнуть её же гвоздём, ах, Херра бы на это посмотрела с удовольствием! Она бы даже гео отсыпала тому, кто устроил бы цветочной деве встречу с собственным оружием!       …И без шёлковых рун Сосуд силён и опасен, а с ними — почти прекрасен. Прекрасный дар для Гнезда. Не Ткач, но произведение Ткача…       Херра обрывает свою мысль с лёгкостью прозрачной нити.       — Ты знаешь, что Хорнет — твоя сестра.       Сосуд молчит.       Конечно, когда она привела дочь во Дворец в первый раз, то их официально представили.       Херра ловит его за маску и почти силой разворачивает к себе. Заглядывает в глаза, в которых нельзя прочитать ни единой мысли. Ни единой эмоции. Ничего осмысленного либо осознанного.       …Но что-то же было? Было в его голове, когда Сосуд обнажил гвоздь и убил того посла? Он успел заметить, что чужак убил детёныша — его собрата?       Или…       …Херра вспоминает крошечную, едва ощутимую дрожь, когда прокалывала мягкий хитин иглой. И жар — потому что нужно было обладать огромной волей, чтобы ни дёрнуться, ни вырваться, ни застонать от того количества стежков.       Помнит ли дитя Черва и Корня, кто именно расшивал на его теле?       И может, он сорвался потому, что не захотел такой же боли тому крошечному детёнышу?       …Своему… Брату или сестре?       — Я больше не создам тебе боли. Ни иглами, ни шёлком. — Херра чуть прикасается к шёлковым рунам на грудных пластинках, которые сама же вышивала, прислушивается к ровному сердцебиению. — Я мать Хорнет. И я буду матерью тебе. Если ты не идеален для Короля как оружие, то отныне станешь моим безупречным ребёнком.       …У Херры-Зверя теперь будет два ребёнка…       Звучит неплохо.       Звучит сладко.       Звучит радостно для будущего всего их Гнезда.       У принцессы есть брат-принц.       …Её жук будет рад второму отпрыску, пусть и уже такому большому и взрослому.       — Ах, ах, принцу нужно красное! — Поддакивает Повитуха, едва не пританцовывая вокруг «такого великолепного детёныша», пусть бы «детёныш» может посоперничать с ней в росте. — Узелок за узелком, наш Зверь соткала принцессе брата! Надо праздничный шёлк достать!       Херра мечтала о детях, и в этом безумном почти желании привязать, показать всем, что это её дитя, она сама себе почему-то напоминает собственную Шёлковую Мать, от которой они все так долго бежали.       Хорнет висит то на ней, то едва не скачет по потолку, Сосуд, пусть и излучает тяжёлую энергию, позволяет Повитухе облачать себя в другой, не белоснежный дворцовый наряд, и Херра хочет, чтобы эти бестолковые, но счастливые мгновения не заканчивались.       …Потому что когда наступит час, Херра возляжет на алтарь и станет Грезящей, и тогда для неё всё закончится.       А до этого момента ей нужно успеть сделать свою семью больше.       …А потом слуги сообщают, что к Гнезду явился Бледный Король собственной мелкой персоной, и Херра грязно ругается, вспоминая всех вонючих тараканов, гадких спорней и гребучих звонокрылов.       Явился и всё испоганил, ЧЧЧерв!