Фаворит

Никогда прежде за всю свою жизнь Арсений не проводил столько времени в праздности, от которой тем не менее зависела его дальнейшая судьба. А к праздности самый влиятельный человек страны был с детства непривычен и оттого совсем не умел сдерживать могучие вспышки внутренней энергии, вечно терзавшей его разум и тело и не позволявшей надолго предаться неге. Сибаритство на поверку оказалось наукой потруднее арифметики. Увеселениям, говаривал батюшка Сергей Александрович, радуются лишь люди никчемные и ни для чего иного, кроме безделья, не годные. Наставления сопровождал ударами розгами раз в неделю «для порядку», чтобы юный Арсений лучше запоминал усвоенное. Выписанный из Немецкой слободы магистр богословия разглядел в мальчике честолюбие, наблюдательность и умение быстро слагать цифирь, а потому рекомендовал родителю отдать наследника в только открывшийся Московский университет. Сергей Александрович к совету отнесся настороженно, справедливо полагая, что вдали от отчего дома и еженедельного учения розгами сын растеряет все благоразумие, однако все же внял мольбам охочего до наук отрока и отправил его под стенания безутешной матери учиться в Москву. Опасения батюшки не оправдались. Спустя год в университете за успехи в науках Арсений был удостоен золотой медали, а еще через год в числе лучших учеников представлен императрице. Елизавета Петровна задержала уже не столь зоркий взгляд на Арсении дольше, чем на других его товарищах, и с горькой усмешкой присовокупила, обращаясь к своим фрейлинам: «Много же сердец еще разобьют эти голубые глаза. Ваше счастье, дамы, что науку обольщения в университетах покамест не преподают. Берегитесь». Самая бойкая из фрейлин государыню не послушалась, и той же ночью Арсений получил еще одну внеурочную порцию образования. Его холодный ум от этого короткого приключения, однако, отнюдь не замутнился, и в отличие от многих соучеников, променявших обучение на плотские развлечения и пьянство, Арсений доучился до конца срока и блестяще выдержал все экзамены. Выйдя из университета, он опять не удосужился предаться соблазнам, потому что необходимо было наконец явиться в полк, где юный ученый заочно успел дослужиться до чина вахмистра Конной гвардии. Во время переворота, приведшего Екатерину Алексеевну к власти, Арсений находился в Петербурге ординарцем при генерал-фельдмаршале, и в числе первых офицеров принес присягу новой императрице. Вскоре он был назначен ко двору камер-юнкером с оставлением в полку, но понежиться в изобилии обрушившихся на участников переворота щедрот не удалось, потому что началась война с турками, куда Арсений отправился добровольцем. Отличившись под Хотином и при Фокшанах, руководя первым пробившимся за стены Бендер полком, будучи неоднократно ранен, едва не попав в плен и проявив недюжинные мужество и стратегические способности, он был представлен к Георгию третьей степени и далеко обогнал своих ровесников в продвижении по Табели. Но главное, в чем он преуспел, конечно, творилось не на полях сражений, а в сердце Екатерины Алексеевны. После его окончательного обоснования в Зимнем дел и хлопот стало еще больше. Вопреки всему, что шептали злые языки, любимец ее величества не почивал на заботливо взбитых подушках, а старался на благо Отечества не покладая рук, что во всех отношениях отвечало трудолюбию и усердию самой императрицы. И вот, на тридцать восьмом году безостановочное верчение его беспокойной жизни вдруг застопорилось о внезапно возникшую преграду — нежелание Екатерины Алексеевны принимать решение в выборе фаворита. Вечно деятельная и предприимчивая государыня вдруг сделалась рассеянной и задумчивой, стала предпочитать расклад пасьянса изучению государственных бумаг, а тихий вечер с музыкой в кругу «без чинов» докладам личной канцелярии и передала большую часть когда-то собственноручно возложенных на свои плечи обязанностей в распоряжение Сената. Чтобы не остаться в стороне от нового уклада монаршей жизни, Арсению тоже невольно пришлось замедлиться. В компанию «без чинов» или, как ее называла сама Екатерина Алексеевна, «маленькое общество друзей» вошли Арсений, Дмитрий Темурович, Ирина Валериановна, а также все четыре кандидата и по-прежнему торчавший в России граф Фауст, которого Арсений уже устал ехидно спрашивать, не соскучились ли по его компании высокопоставленные друзья в Вене и Риме. Вечера в этом тесном кругу для Екатерины Алексеевны стали излюбленным времяпрепровождением, а для Арсения — муками бездействия. Все тактические маневры теперь сводились к тому, чтобы наблюдать за соперниками Славы и стараться подловить их на досадном промахе. Случаев, к великому сожалению, пока не предоставлялось. Острый на язык Александр с задором развлекал государыню рассказами о своем обучении в Лондоне, делился колкими наблюдениями о европейской моде и нравах, а та покатывалась со смеху, слушая его язвительные замечания, пока Дмитрий Темурович довольно кивал из-за ее кресла. Антон же, как выяснилось, недурно владел инструментом, и, когда умиленная государыня за искусно исполненный романс «O ma tendre musette» одарила его поцелуем в чистый высокий лоб, Арсений резко вспомнил о драматическом даре Славы, о чем и поспешил известить Екатерину Алексеевну. Авантюра удалась: та моментально отвлеклась от Шастуна и даже прослезилась, выслушав из уст Славы арию Орфея из оперы Глюка. Голос исполнителя был низковат и недостаточно силен для такой партии, но эти недостатки Слава с лихвой восполнял проникновенной жестикуляцией и мимикой. Ее величество оказалась так впечатлена, что Арсению пришлось дать ей обещание организовать достойную таланта Славы постановку в домашнем театре и, что было пренеприятным условием, пригласить на нее всех присутствующих. В новой компании с легкой руки Дмитрия Темуровича Екатерина Алексеевна быстро пристрастилась понтировать в макао и вист, и, конечно же, некстати выяснилось, что именно Александр, Фауст и Антон были готовы поддержать ее в этом увлечении. Слава слыл куда менее опытным игроком, однако схватывал на лету, и даже Иван, хоть никогда раньше не притрагивался к картам, оказался страсть каким азартным человеком и быстро начал делать успехи. Ее величество играла очень кокетливо: делала вид, что забывала козыри и ходы, очаровательно жульничала, легкомысленно вновь и вновь требовала прикуп, теряя в выигрыше, и щедро вознаграждала каждого победителя сверх банка. Равнодушный к картам Арсений лишь качал головой, скучая в углу и не присоединяясь к веселью. Помимо проказ Екатерины Алексеевны за столом его внимание невольно привлекало поведение Шастуна. Антон, вопреки произведенному впечатлению простофили, оказался на удивление сдержанным и воспитанным игроком. Он редко шел на риск, много осторожничал, но прекрасно запоминал карты противников и партнеров. Мысленно Арсений сделал себе еще одно замечание сторониться его и больше не воспринимать не всерьез — в тихом омуте известно кто водится. Однажды он попробовал устроить маленькую революцию и принес на вечер лото вместо карт, однако был поднят всеми на смех, ужасно разобиделся и до конца приема ни с кем, даже со Славой, надувшись, не разговаривал. Первым замириться с ним попробовал — ну кто бы мог подумать! — Антон, покинувший игорный стол после быстрого проигрыша, и начал что-то выспрашивать о прозваниях чисел на бочонках, но тут Арсений сделал вид, что в кои-то веки ужасно заинтересовался ходом игры и подошел к столу ближе. Как назло, этот роббер выиграл Абрамов, чтоб его. Иногда под давлением Екатерины Алексеевны маленькое общество друзей посещал и цесаревич, однако держался в компании людей, с самым младшим из которых его разница в возрасте составляла десять лет, угрюмо и неразговорчиво. Арсений знал, что ко всем любовникам матери Иван Петрович всегда относился с презрением, и сам не единожды испытывал на своей шкуре проявления этой нелюбви даже после того, как их роман с ее величеством завершился. Подобное отношение Арсения искренне расстраивало, но найти подход к наследнику престола ему до сих пор так и не удалось. И радостные вести о предстоящей помолвке с прекрасной принцессой Гедвигой не возымели успеха, и одинаково скептичные взгляды на игроков в вист не сроднили их: Иван-царевич продолжал смотреть на Арсения серым волком. Двор изменения в личной и общественной жизни Екатерины Алексеевны, конечно, принял куда восторженнее светлейшего и великого князей. Участившиеся приемы, балы и выезды не оставили равнодушными высший свет, а рождественские и крещенские гуляния, на время которых государыня вместе со свитой традиционно переезжала в Москву, в этом году обещали быть особенно веселыми. Зимний охотничий сезон в первопрестольной каждый год планировался загодя. Предусмотрительный Арсений еще в октябре месяце советовал обер-егермейстеру князю Журавлеву заранее заняться заготовлением фур для перевозки императорской охоты, чтобы не столкнуться с ожидаемым ростом цен в зиму. По распоряжению последнего одни только ярославские помытчики доставили в село Перово более сотни кречетов, соколов и ястребов. Екатерина Алексеевна обыкновенно довольствовалась тем, что любовалась из экипажа соколиными ставками, не принимая в охоте непосредственного участия, однако в этот год все пошло наперекосяк. Узнав, что государыня традиционно предпочитала соколиную охоту псовой, граф Фауст огорчился и посетовал, что одним из его желаний при посещении Петербурга и Москвы было увидеть всю роскошь и красоту русской охоты с гончими и борзыми. Екатерина Алексеевна, не желая расстраивать гостя, тут же объявила об изменении своих намерений и повелела переменить характер приготовлений. Обер-егермейтерский корпус сбился с ног, выполняя ее взбалмошный приказ, а кречеты, соколы и ястребы остались жиреть в зверинце невыгулянными. И все из-за строптивого мистика. Положение Фауста в свите ее величества вообще казалось странным. С одной стороны, он вроде бы не стремился затесаться в ряды кандидатов, не флиртовал и не пытался обольстить ее величество. На приемах держался загадочно и по большей части отмалчивался, хотя беседа из уважения к заморскому гостю никогда не велась по-русски (будто бы это ему помешало!). С другой, Арсений не мог не ощущать, что Фауст вел какую-то свою игру, и с большой долей вероятности — политическую. На роль фаворита он не претендовал, а придворных предсказателей, будучи воспитанницей идей Просвещения, Екатерина Алексеевна никогда не держала, из чего следовало, что единственная должность, которая подходила графу, — это должность неофициального советника и конфидента. То есть, по сути, должность, которую долгие годы занимал Арсений. Жорж Булаткин с этими его безумными теориями заговора, конечно, был самовлюбленным дураком, но из осторожности Арсений все-таки приказал приставить к «итальянцу» слежку, которая, однако же, пока ничего подозрительного не выявила. В итоге, несмотря на позднюю смену планов, все, как водится, успелось в срок, пусть и подданных своих матушка заставила понервничать изрядно. Крещенский мороз, обманчиво игриво переливаясь в рассветном розовом небе перламутровыми снежинками, кусал светлейшего за нос и щеки. Перед Головинским дворцом, где государыня всегда останавливалась, посещая бывшую столицу, уже выстроился длинный кортеж из охотников и придворных сообразно чинам, и все ждали лишь выхода ее величества. Немыслимо — Екатерина Алексеевна, которая раньше поднималась с постели ни свет ни заря, теперь куда-то опаздывала! Еще пару месяцев назад Арсений бы в такое не поверил. Наконец, когда статс-дамы от холода начали скулить громче собак, Екатерина Алексеевна изволила появиться перед своими подданными. — Ох и студено! — пожаловалась она, кутаясь в меховой капор. — Совсем я продрогла в этих деревянных стенах. Арсений Сергеевич, друг мой, будь добр, отдай распоряжение князю Макарову — пусть сочинит проект каменного терема для усадьбы, а то нет мочи выбираться из-под пуховых перин в эту стужу. — В таком случае вы можете завидовать нам, Екатерина Алексеевна, — поспешил подать ей руку Александр. — Сияние вашей красоты греет пуще солнца. Вы сегодня обворожительны! Льстец, как ни печально было это признавать, говорил правду. Ее величество, облаченная в теплый охотничий костюм, действительно выглядела чудесно. Но охота, даже не начавшись, вообще шла к лицу всем присутствующим. Видно, было в этом какое-то общенациональное качество — преображаться и оживать, едва заслышатся звуки рога. Арсений никогда бы не произнес этого вслух, но даже Абрамов сегодня казался ему не таким раздражающим, как обычно. — А вы, Александр Александрович, ужасный плут и лжец, но как же хочется вам поверить, — лукаво улыбнулась Екатерина Алексеевна Вашу. — Граф, а как поживает ваше страстное желание увидеть русскую охоту? Не сломилось о превратности стихии? — Вовсе нет, ваше величество, за меня можете не переживать, — по обыкновению медленно и монотонно ответил ей Фауст. — Меня питает эфирный огонь — тонкая субстанция, которую я научился пробуждать в себе еще в Александрии. Когда он разгорается, кровь течет быстрее, а тело забывает о мелких неудобствах вроде мороза. — Как было бы славно, ваше сиятельство, если бы вы поделились своим умением с нашими продрогшими от «мелких неудобств» организмами, — ехидно изрек Дмитрий Темурович. — Да-да, граф, — с охотой поддержал его Арсений. — Не все мы, знаете ли, столь привычны к подвигам духа. Фауст сочувственно развел руками: — Ах, князь, я был бы счастлив избавить вас от этой неприятности, но такое ремесло не для нетерпеливых. Тело должно годами отучаться от боязни холода, прежде чем огонь согласится в нем поселиться. Иначе он не согреет, а сожжет вас дотла. — Ну разумеется, — понимающе улыбнулся Арсений. — Ничего иного от своего бренного тщедушного тела я и не ожидал. Дмитрий Темурович неоднозначно хмыкнул. Арсений столкнулся с его проницательным взглядом, но ничего более не произнес. — Дмитрий Темурович, Александр Александрович, а где же ваш приятель? — заозиралась ее величество. — Что-то Антона Андреевича не видно. Уж не захворал ли он? Ответ на этот вопрос Арсению был прекрасно известен. Он вообще заметил за собой мистическое свойство в любой обстановке сразу находить Шастуна взглядом — что-то из рода фаустовских кунштюков, не иначе. Антон был жив-здоров, все время ожидания настойчиво торчал возле двух легавых, сопровождавших форштмейстера, и порывался погладить их тонкие умные морды каждый раз, когда тот отворачивался. Сейчас он тоже был поглощен этим занятием и, конечно, появления императрицы не заметил. — Антон Андреевич! — требовательно окликнул Дмитрий Темурович своего подчиненного, когда тоже отыскал его глазами в процессии, пусть и не так скоро, как Арсений. — Ты заставляешь Екатерину Алексеевну ждать и беспокоиться! Опомнившись, Антон в несколько быстрых шагов подлетел к маленькому обществу друзей — не зря же он хвалился своими длинными ногами. Извинился второпях по-русски, не закончив фразу, перешел на французский, смущенно посмотрел на Екатерину Алексеевну и привычно побледнел, потупился, поднял взгляд на Арсения и тут же покраснел. Да как ему это все так складно удавалось! — Да вы тоже замерзли, Антон Андреевич! Вон щеки какие — будто яблоки наливные, — развеселилась государыня. В зимнем черкесском мундире бирюзового цвета, обрисовывающем широкие плечи и узкую талию, белоснежных скрипучих перчатках, шапке из чернобурки, хвост которой бил по красным щекам, он был чудо как хорош, так что у Арсения даже немного заныло в левом боку. Незамедлительно он постарался принять как можно более надменный и незаинтересованный вид. Природа интереса Екатерины Алексеевны к Антону до сих пор вызывала у Арсения вопросы. Безусловно, он был весьма недурен собой, но бывали при дворе молодые люди и краше (что-то внутри Арсения тут же воспротивилось этой мысли, но он заставил нутро подчиниться разуму — бывали, да), и благороднее. Антон был робок, неловок и все время норовил угодить в какие-нибудь неприятности, что обычно Екатерину Алексеевну в мужчинах лишь отталкивало. Тем не менее эти же качества, воплощенные в Шастуне, неизменно вызывали у нее улыбку и умиление. Должно быть, постарался Арсений рассуждать умозрительно, дело было в не привычных ей искренности и безыскусности. А вдруг не только в этом, пронеслось в неутомимой голове. Вдруг втайне ото всех государыня уже дала Антону сигнал любовный к пылкости обоюдной? Вдруг, оставшись с ней наедине, он успел ее чем-то приятно удивить? Да чем он там мог ее удивить, заспорила с этой фантастической сентенцией другая, более объективная. Вот этот увалень? Да такой, скорее, с ложа трижды свалится еще до начала каких-либо амурных эскапад, нежели окажется талантливым любовником! Обе сентенции при всей своей противоположности пришлись Арсению не по душе. И о том, что Антон уже побывал в спальне Екатерины Алексеевны, и о том, что характер и пыл его оказались совершенно не предназначены для страсти, думать было одинаково скверно. В первом случае понятно, почему — из-за соперничества с Дмитрием Темуровичем. А во втором-то что Арсению не угодило?.. Он покосился на виновника душевных терзаний с немым укором. В попытках понять про невесть откуда свалившегося на голову кандидата больше Арсений, конечно, уже успел навести о нем справки. Антон Шастун, двадцати девяти лет отроду, вырос в семье петровского сподвижника Андрея Ивановича, который после окончания Северной войны по распоряжению императора был произведен в княжеское достоинство и назначен директором воронежской верфи. В регентство Бирона ему пришлось нелегко: временщик отправил того в отставку с лишением титула, и обедневший Шастун осел в разоренном имении, где позже женился на простой женщине и занялся воспитанием сына, появившегося на свет, когда родителю уже давно шел пятый десяток. В пятнадцать лет Антон был отдан на обучение в Сухопутный шляхетный корпус — не иначе как по протекции старых друзей отца, которые в царствование Елизаветы Петровны вновь обрели силу, а спустя год переведен в Морской кадетский. Оценками не блистал, но, судя по всему, и не сильно шалопайничал, раз уж из строгого нравами заведения не вылетел. В двадцать один год он выдержал экзамен на мичмана, однако всего спустя десять месяцев покинул флот и вернулся домой, в Воронежскую губернию, к постели умирающего отца. Дальнейшие сведения об Антоне были довольно туманны и скучноваты: наполовину осиротев, почти восемь лет он оставался в имении, помогая матери держать небогатое хозяйство, пока наконец не вернулся в Петербург под начало Дмитрия Темуровича — видать, имение совсем пришло в упадок и пришлось пойти на казенную службу. Вся эта довольно грустная и, возможно, местами трогательная история была, увы, совсем не редкой для своего времени, но не давала никаких ответов на главный вопрос: что же за человек был Антон Шастун? Человек, каким бы он ни был, посмотрел на укоризненного Арсения в ответ. Или даже не в ответ, потому что вообще-то и не переставал смотреть. Во взгляде Арсению почудилась затаенная печаль, и он незамедлительно передумал насчет трогательности личной истории Антона. Самая обычная история, ничего особенного. Не хватало еще и проникнуться к нему сочувствием вдобавок к… ко всему прочему. — Ваша светлость, а где же Вячеслав Юрьевич? — отвлекла его от опасений Екатерина Алексеевна, опять с удивлением не досчитавшись своих кавалеров. Арсений мгновенно воспрял духом. — А это, матушка, сюрприз, — он не удержался и подмигнул ей, тем самым вызвав неодобрительное сопение тихо подошедшего верхом к компании цесаревича. — Обещаю, вы его совсем скоро увидите и останетесь довольны. — Сюрприз? — Екатерина Алексеевна озорно приподняла брови. — Что ж, ловлю на слове, светлейший. Смотрите не огорчите меня с Вячеславом Юрьевичем, я нынче весела. — Ну когда уже будем трогаться, ваше величество? — капризным тоном поторопил мать Иван Петрович, и та с досадой махнула ему рукой: обожди, мол, скоро уже. — Матушка, извольте пройти отогреться в мой экипаж, — подскочила к государыне Ирина Валериановна. — У меня там медвежий мех и на сиденьях, и на дверцах, и для ноженек ваших драгоценных есть двойной меховой мешок! А под полом железный ящик с раскаленными углями — страсть как печет. Да и Иван Андреевич вам в долгой дороге заскучать не даст! Абрамов тут же приглашающе подсунул ее величеству локоть и преданно захлопал глазами — на вкус Арсения, выходило больше смешно, чем соблазнительно. — Нет-нет, голубушка Ирина Валериановна, не зови, я сегодня нежничать и млеть в тепле не расположена, — с мягкой улыбкой Екатерина Алексеевна увернулась от предложенного локтя, а Абрамов так и застыл в глупом полупоклоне. — Кто же охоту из кареты смотрит? Эдак граф Фауст решит, что самодержица всероссийская только на словах сильна, а на деле — обыкновенная избалованная баба. Я сама до охоты нынче охоту имею несказанную, так что жульничать не намерена, поеду верхом. Степан, подай коня. Ирина Валериановна растерянно заморгала, глядя на то, как камердинер ее величества подвел к ней наряженного испанского скакуна. — Я хочу в карету! Можно? — потребовал вдруг Иван Петрович и шмыгнул носом. — Я замерз! — Это как ваше высочество изволит, — сухо заметила Екатерина Алексеевна, устроившись в седле. — Ирина Валериановна, вот и сыскался вам достойный попутчик. Окажете милость, Иван Андреевич? Развлеките-ка вашего тезку так, чтобы он перестал отягощать меня своими капризами. — Как вам будет угодно, Екатерина Алексеевна, — обиженно пробубнил Иван. Арсений смотрел на него с Ириной Валериановной с почти неподдельной жалостью. Шансов на то, чтобы выйти в фавориты, у Ивана почти не оставалось. Любому непредвзятому человеку было очевидно, что государыня до сих пор не избавилась от общества мягковского кандидата лишь потому, что его присутствие подогревало дух соперничества в более угодных ей кавалерах. Ну и немного затем, чтобы насолить Арсению, который до сих пор не мог определиться, кто из новых друзей Екатерины Алексеевны ему не нравился больше — Абрамов или Фауст. Или же все-таки Шастун, быстро передумал Арсений, заметив, как тот перед тем, как запрыгнуть в седло, трепетно провел рукой вдоль темной гривы, предварительно сняв перчатку. Ну что за миндальничания с животными на охоте! Кто так делает?! Как только все заняли свои места, охотники задули в валторны, ударили в литавры, и царский поезд двинулся через сад к селу Измайлову, отстоявшему от Москвы в десяти верстах. Во время пути Екатерина Алексеевна особенно много озорничала, далеко обгоняя кортеж, пускалась вскачь наперегонки с конями Александра и Антона, так что даже Дмитрий Темурович несколько раз высовывался из окошка кареты и обеспокоенно кричал ей: — Матушка Екатерина Алексеевна, смилуйтесь! Дорога обледенела, а мороз лютует! Уж если вы себя не щадите, сжальтесь хотя бы над подданными своими, кои не переживут, ежели с вами что-то дурное случится! Государыня его не слушалась и только сильнее сжимала каблуками поджарые бока своего скакуна. Пару раз, равняясь с конем Арсения, она смехом и криком подначивала его вступить в их опасную игру, и на третьей ее попытке он не выдержал, пришпорил своего Маркиза и пустился вперед, обогнав несколько неповоротливых саней и вспугнув упряжку, которой был запряжен экипаж княгини Мягковой. Чужие смех, голоса и визг полозьев смешались с ветром, колкость снежинок на щеках постепенно стала согревать, а не морозить и Арсений вдруг почувствовал, будто и сердце его тоже пустилось галопом, как в молодости. Знакомый огонь в груди — никакой не эфирный, а самый настоящий, молодецкий — гнал вперед, заставляя вспоминать о том, почему безрассудство было куда веселее осторожности, а риск — делом не только благородным, но и радостным. Мир в этот момент был прост и ясен: можно было не беспокоиться о политике и дворцовых интригах, а только держаться крепче за поводья, не сбавлять скорости и беззастенчиво думать лишь о том, как молодые солнечные лучи стукались о зубы Антона, когда тот оборачивался на скаку и широко улыбался.

***

Спустя полтора часа кортеж достиг поляны посреди небольшого леса рядом с Измайловым. Плотный полог императорского шатра, где уже был приготовлен стол из трех перемен на три десятка персон, важно раздувался на морозе, чем немного сбил градус очарования от гонки по снегу. — А вот и обещанный сюрприз, ваше величество, — вспомнив о делах насущных, Арсений поманил спешившуюся Екатерину Алексеевну к себе и указал ей на отделившуюся от группы борзятников во главе с доезжачим фигуру. — Вячеслав Юрьевич, а вот и вы! Да в каком самобытном виде! — от удивления государыня приоткрыла рот. Слава с ружьем на плече, одетый в теплую охотничью бекешу, перетянутую широким кушаком, приблизился к ее величеству, сорвал с головы картуз и шутливо отвесил ей земной поклон по-мужицки. — Ох, матушка, заждались мы тя, голубушка! — сказал он, распрямившись, с ужасным крестьянским выговором. — Уж и псы изнылись, и народ глядит-глядит: аль не едешь ли? Я тут и сам аки пес: свистнут — прибегу, цыкнут — замру! Екатерина Алексеевна засмеялась, явно довольная его выходкой. Арсений горделиво скосился на мгновенно приунывших Дмитрия Темуровича и Ирину Валериановну, которые молча наблюдали сбоку за его очевидной маленькой викторией. Ай да Слава, ай да молодец! Что за умница-адъютант Арсению достался! Идея поучаствовать в охоте в роли борзятника, демонстрируя удаль и сноровку, пока остальные дворяне лишь следят за представлением, выстроившись вдоль лазов, целиком принадлежала самому Славе. Екатерина Алексеевна сначала отдала должное его внешнему виду, от души наговорив комплиментов, а в шатре, приступив к трапезе, с большим интересом продолжила занимать вопросами об участии в охоте, пока Иван, Антон и Александр остались не у дел. День пока складывался просто замечательно! Шатер Слава в итоге покинул первым, сославшись на необходимость готовить собак, но и те из гостей, кто окончательно не разомлел после пирования, вскоре заспешили к выходу, чтобы занять свои места. Длинный сигнал рога доезжачего заставил охотников потянуться вглубь леска, в сторону острова, откуда уже раздавался нетерпеливый лай. Екатерина Алексеевна на своем испанце, сопровождаемая графом Фаустом, снова возглавила процессию; за ней выступали цесаревич с обер-егермейстером, Дмитрий Темурович, княгиня Мягкова, неохотно пересевшая из своей обитой мехом кареты в седло, все кандидаты, а следом и остальной двор. Арсений не торопился: долго проверял упряжь, поправлял обшлага и перчатки, неодобрительно щурился на яркое солнце, зависшее над поляной, до тех пор, пока самые нерасторопные из представителей свиты не покинули лагерь. — Ваша светлость, — к нему обратился один из старших охотников, — уж скоро все начнется, дозвольте, проведу вас к лазу. — Не беспокойтесь, я дорогу знаю, — уверил его Арсений и, цокнув языком, пустил Маркиза трусцой по вытоптанной уже не одним десятком копыт просеке. Продвинувшись вперед на полторы сотни сажен, он услыхал второй рог, возвещавший о том, что выжлятники спустили гончих и охота началась. Арсений придержал поводья, внимательно прислушался к лаю, шедшему по следу на восток, а затем свернул в противоположную сторону, сходя с тропинки в хрусткий невысокий наст. Маркиз обиженно заржал, выказывая явное недовольство сменой маршрута, и Арсению пришлось спешиться, чтобы собственноручно увести коня туда, где голоса, рев и лай становились тише с каждым шагом. Несколько минут спустя, очутившись на маленькой безлюдной опушке вдалеке от острова, он остановил Маркиза и на этот раз подставил лицо солнцу куда более благожелательно. Нетронутый следами снег приветливо заскрипел под сапогами. Места охоты Арсений избегал сознательно: дело свое Слава прекрасно знал и не испытывал нужды в руководящих действиях, дабы укрепить произведенное на Екатерину Алексеевну впечатление, а сам Арсений никогда не видел удовольствия в том, чтобы наблюдать, как борзые травят несчастного зайца или косулю. На кровь он достаточно успел насмотреться во время военных походов и придерживался непопулярного в своем кругу мнения, что зрелище чужой гибели не должно служить увеселению. Раздутый скачкой и приправленный успешным маневром Славы огонек в груди начинал потихоньку стынуть, и Арсений неспешно потянулся к висевшей на шнурке через плечо фляге со сладкой водкой, как услыхал совсем близко, из-за небольшого оврага, треск наста под чьими-то тяжелыми шагами. Он обернулся — между деревьями мелькнули две фигуры: белоснежная — лошадиная и темная — человеческая. Всадник, по всей видимости, не заметивший опушку за путаными лапами кустарника, остановился и спрыгнул с седла. Он немного наклонил голову и сделал непонятное движение, озадачившее Арсения, из-за чего тот несколько утратил контроль, с любопытством выгнул шею и чересчур резко натянул поводья. Маркиз оскорбленно всхрапнул. — Кто здесь? — испуганно спросил человек по-русски, повернувшись на шум, а Арсений вполголоса выругался. Он поколебался пару секунд, но решил, что скрываться долее было глупо, поэтому обошел овраг с кустарником и показался на глаза вновь прибывшему. — Всего лишь я, Антон Андреевич, не пугайтесь. Шастун, которого он, конечно — конечно! — узнал с первого взгляда, просиял. — Ваша светлость, какая удача! Почему же вы не на лазу вместе со всеми? — А вы почему? — отдавать ему бразды правления вынужденной беседой Арсений, конечно, не собирался, и вопрос проигнорировал. Впрочем, как и ремарку про удачу, хотя тут было сложно отрицать вспыхнувшее любопытство: что же такого удачного Антон углядел в этой встрече? — Я… — Шастун замялся и, как показалось Арсению, даже смутился, — я шел за борзыми по следу, но заблудился. В неловкой паузе Арсению почудилась какая-то недосказанность, но давить он не решился. Лошадь Антона заинтересованно потянулась мордой вперед, к Маркизу, и хозяин поспешно взял ее под уздцы. — Тихо, Маруська, не мешайся. Вы нас простите, Арсений Сергеевич, мы твари пугливые, но очень уж охочие до общения. Фраза была построена несколько двусмысленно, будто Антон говорил не только от имени Маруси, но и от своего собственного, однако шутливый тон не позволял зацепиться за это всерьез. Маруся возбужденно переступила передними копытами и выпустила пар. Уж не додумался ли горемычный позовский кандидат приволочь на охоту течную кобылу? На всякий случай Арсений тоже перехватил поводья покрепче, задерживая Маркиза на месте, и только здесь заметил, что Антон сжимал ремни голыми руками. — Где ваши перчатки, Антон Андреевич? — Ох, такая ужасная глупость произошла, вы себе не представляете, Арсений Сергеевич, — весело начал рассказывать Антон, мимолетно поглаживая лошадиную морду. — Очередной сигнал рога напугал Маруську, мне пришлось спешиться и снять перчатки, чтобы успокоить бедное животное. Вы замечали, что лошади сильнее реагируют на прикосновения голой кожи? А когда испуг отступил, я обнаружил, что то ли обронил перчатки, то ли оставил их где-нибудь на ветке. Поиски ни к чему не привели, вот и остался я с голыми руками. Смешно даже, но со мной вечно такие курьезы приключаются. Если бы Арсений очутился на январском морозе с непокрытыми руками, он бы вряд ли смог найти в этом повод для веселья, но спорить не стал. — Должно быть, вы успели замерзнуть? — Честно говоря, как цуцик, ваша светлость. И тут Антон отпустил присмиревшую Марусю, склонил лицо к ладоням и очень медленно выдохнул на них игриво закрутившееся облачко пара. А затем повторил это еще раз. И еще. Вот что это было за непонятное движение, понял Арсений. Он отогревал руки дыханием. Нехитрая процедура в исполнении Антона походила на какой-то строго регламентированный ритуал. Он аккуратно вытягивал губы, складывал их идеальным кольцом, так что проваливались щеки, и постепенно, неторопливо выталкивал воздух наружу, будто опасался, что тот быстро закончится и новой порции придется ждать еще долго. Когда прозрачно-белые нити пара таяли на коже, завороженно следивший за ритуалом Арсений мог рассмотреть ладони Шастуна. Это были очень красивые, очень мужские, хоть и покрасневшие от холода ладони. Отнюдь не холеные руки лежебоки — на сгибе указательного пальца правой руки обозначился старый след от мозоли, а ногти были коротко, совсем не аристократично подстрижены — но все же очень изящные сухие кисти. Пястные кости образовывали четкий рельеф, легко угадывающийся под кожей, особенно когда между ними ложилась тень, подчеркивая геометрию ладони. О постоянном труде мышц говорили чуть выступающие вены на тыльной стороне, которые тягуче переползали с одного сухожилия на другое при каждом движении. В длинных пальцах, постепенно сужающихся к кончикам, читались подвижность и гибкость. Пытаясь скорее согреться, Антон быстро беспорядочно шевелил ими, и узловатые, но аккуратные костяшки задерживали на себе невольный взгляд, когда кожа собиралась в тонкие складки у сгиба фаланги и белела от натяжения. От всего этого зрелища Арсений ощутил неуемное желание закусить губу и отвернуться. Или же вовсе никогда не отворачиваться — он не мог выбрать. Самое смешное, что Антон ведь даже не старался, чтобы производить подобное впечатление, как это делал, например, шевалье де Вильруа, когда смотрел на Арсения из-под полуопущенных ресниц. У Антона все выходило само собой, и это было гораздо, гораздо хуже. Собственные пальцы нащупали горлышко фляжки на боку и схватились за него, как утопающий за обломок мачты. — Извольте, — слегка охрипший голос можно было списать на стужу, так что поводов для беспокойства по этой части не существовало. Антон приподнял увлажнившееся от дыхания лицо и вопросительно взглянул на протянутую флягу. — Выпейте водки, это согреет вас куда быстрее. Было видно, что Шастун несколько колебался — уж не ожидал ли он, что светлейший князь решил его отравить? — но все же подчинился и с благодарностью принял флягу из рук. Перетянутые мягкой кожей пальцы на одно мгновение коснулись чужой порозовевшей ладони, и какая-то безрассудная часть Арсения пожалела, что он тоже не снял перчатки. Быстро выяснилось, что, избавившись от лицезрения того, как Антон дышит на руки, Арсений заполучил на свою долю иное мытарство — лицезрение того, как дергается его кадык над коротким воротом во время неглубоких, нечастых, но жадных глотков. Шастун пил, откинув голову назад так, что с него едва не свалилась шапка, и Арсений мысленно сделал себе замечание впредь наполнять флягу до краев, чтобы такой безбожной необходимости задирать донышко больше не возникало. Когда все это несусветное представление завершилось, Антон поморщился, коротко провел тыльной стороной ладони по губам и вместо того, чтобы, как подобает, еще раз поблагодарить своего спасителя и вышестоящее лицо, молча протянул флягу назад. Да еще так, что его рука почему-то оказалась на уровне подбородка Арсения. Не понять намек было бы трудно. — Ваш черед, ваша светлость. Уважьте, а то мне неловко одному угощаться. Дмитрий Темурович всегда говорит: «Водка губит тело, но душу лечит, а русскому человеку душа завсегда нужнее тела». «Легко Дмитрию Темуровичу эдак рассуждать, будучи греком», — подумал Арсений, но вслух, конечно, этого не произнес. — За здоровье вашей души, господин секретарь, — он отсалютовал Антону и тоже сделал несколько быстрых глотков, постаравшись не сморщиться. Водка обожгла гортань ласковым жаром, но еще жарче было от того, что губы коснулись того же места, которого только что касались губы Шастуна. Антон неусыпно следил за каждым его движением. Зрачки его, кажется, даже расширились. Такую бы похвальную наблюдательность — да агентам, приставленным следить за Фаустом. — Маруся — довольно странное прозвание для лошади, — прокашлявшись, сказал Арсений, чтобы избежать возникшей неловкости. — В наше время все больше Цезарями да Буцефалами полнятся конюшни. — Разве странное? — искренне удивился Антон и нежно погладил отогревшимися пальцами темные лошадиные губы — Маруся в ответ едва ли не замурлыкала, за что Арсений ее отнюдь не осудил. — Это матушка так переиначила, батюшка-то совсем по-другому жеребенка назвал, но все привыкли. Видите ли, Арсений Сергеевич, моя матушка умеет изъясняться лишь по-русски, так что я, проведя последние годы в ее обществе, отвык от других наречий. Вы уж простите, что я и с вами беседу веду на родном языке. — Меня это совсем не обижает, говорите, как вам удобно, — пожал плечами Арсений и после короткой паузы спросил: — Вы с матушкой, должно быть, очень близки? С политической точки зрения разговор с Шастуном был малоинтересен, но возможность назло Дмитрию Темуровичу задержать дурака тут подольше и отвлечь от Екатерины Алексеевны весьма прельщала. Арсений прекрасно отдавал себе отчет в том, что с ним творилось: он попал в плен очарования чужими привлекательностью и непосредственностью. Антону, узнай он, что происходило у Арсения в душе, однако не стоило бы обманываться: его общество сделалось приятно светлейшему лишь по той причине, что было отрадно и волнительно смотреть на его пальцы и губы, но эта причина не являлась столь уж весомой, чтобы не попробовать хоть один раз отступить от собственных принципов и ради дела сделать вид, будто Антон действительно ему интересен. — Чрезвычайно близки, ваша светлость, — при упоминании матери глаза Антона загорелись неподдельным светом. — Расставание с нею в юношестве, когда я уехал учиться, далось мне гораздо легче: я был исполнен романтических настроений и надежд обрести верных друзей, а потому был несколько равнодушен к чувствам моей доброй родительницы. Лишь повзрослев и узнав цену чужим поступкам, я осознал, как много для меня сделала эта прекрасная женщина. После смерти батюшки и некоторых финансовых неурядиц мы наконец стали друг другу лучшими друзьями. Несчастье роднит крепче семейных уз, знаете ли. К сожалению, новые сложности вынудили меня вернуться в Петербург, но не проходит ни дня, чтобы я не думал о том, как там поживает моя милая старушка. — Вы поэтому бросили флот и вернулись в поместье? Чтобы быть с ней рядом? Шастун посмотрел на него очень внимательно и удивленно, и Арсений запоздало сообразил, что проболтался о своей излишней осведомленности по части жизненного пути Антона. — Во время того приема у Екатерины Алексеевны, где она наградила вас табакеркой, вы отвечали ей, что учились в кадетском корпусе, — быстро нашелся он. — Нетрудно догадаться, что однажды что-то заставило вас переменить намерения стать моряком, а упоминание вами сближения с матерью после смерти отца только подтверждает мою теорию. — Вы довольно проницательны, Арсений Сергеевич, — улыбнулся Антон. — Отчасти да, я не мог оставить овдовевшую мать одну. Но все же решение не продолжать службу во флоте пришло ко мне задолго до того, как батюшка отправился к праотцам. Видите ли, все детство я слушал его рассказы о морских странствиях и дальних странах и, будучи мечтательным ребенком, ни разу не покидавшим пределы губернии, не слишком отдавал себе отчет в том, что все мореплавания батюшки были сопряжены с военными действиями. Я слышал только то, что хотел слышать, и видел во снах далекие прекрасные земли, где никогда не бывает снега. Однако, когда уже в младшем классе сразу после урока Закона Божия меня заставили изучать основы баллистики, я постепенно начал понимать, что служение мое Отечеству на морях едва ли пройдет под мирным флагом. А воевать, ваша светлость, мне уж очень сильно не хотелось. Ах, вот оно что. Истинной причиной бегства юного мичмана из Петербурга оказались вовсе не сыновние любовь и преданность, а обыкновенная трусость. Как скучно и банально! Это позволяло Арсению взглянуть на своего визави совсем другими глазами. Казалось бы, сие обстоятельство только играло ему на руку — Екатерина Алексеевна презирала трусов, однако ж сердце все равно сентиментально кольнуло какое-то неприятное чувство. Арсений внимательно пощупал в районе грудной клетки — разочарование. Поди ж ты. Вот тебе и хваленые принципы. Вот тебе и воспитанное придворным опытом хладнокровие. — Не сочтите мои слова за проявление неуважения к вашим ратным подвигам, ваша светлость, но вида чужого страдания и унижения я не переносил с детства и потому мысль о морских сражениях еще во время обучения сделалась мне сильно не мила, — продолжал тем временем Антон, по всей видимости, и не подозревая, как низко пал в глазах Арсения. — Даже когда моих товарищей учителя секли за провинности, я был вынужден отворачиваться. Представить же себя отдающим приказ стрелять из орудий по чужому корвету я и вовсе не мог. Нет, разумеется, если бы я оказался поставлен в положение, в котором мне бы пришлось защищать свою честь или неприкосновенность Отчизны, я бы не смог сопротивляться приказу. Но все же моя нынешняя должность пришлась мне куда более по сердцу. Если уж быть до конца откровенным, Арсений Сергеевич, и свою позицию вокруг острова давеча я покинул не потому, что заблудился, а из нежелания видеть, как собаки терзают бедного зверя. Это признание несколько остудило пыл исполнившегося презрения Арсения. Антон, конечно, мог и привирать, чтобы не казаться таким уж жалким, но последние его слова слишком сильно перекликались с тем, что Арсений сам испытывал по поводу насильственной смерти. Да и свежо еще было воспоминание о том, как безоружный Шастун защищал честь леди Андерсон от нападок наглого ротмистра. Может, и рано было ставить крест на его понятиях о достоинстве. — Смотреть не желаете, однако же воспрепятствовать кровопролитию не пытаетесь. Как удобно вы устроились, — все же проворчал Арсений, так и не определившись со своим отношением. — Да, вы правы, — Антон вздохнул. — Это не самое благородное поведение. Знаете, Арсений Сергеевич, если бы я не был отягощен всеми теми оковами, что меня связывают, то мечтал бы стать человеком, который способствует недопущению в государстве любых браней и конфликтов. Что-то вроде посланника, с той только разницей, что посланники, кажется, наоборот ставят своей целью как можно больше развязать войн и загубить душ в угоду собственным желаниям. Интересно, подумал Арсений. А Дмитрию Темуровичу ты свои гуманистические взгляды уже излагал? А то, коли выйдешь в фавориты, плакал его греческий проект, в основание которого положена конфронтация с турками. Это все, конечно, были пустые разговоры о несбыточном, и в том случае, если бы Антон действительно задержался подле трона, деятельный Дмитрий Темурович быстро бы нашел способ его миролюбивый нрав переменить. Но Антон ведь там и не окажется, если, конечно, Арсений клювом щелкать не будет. — Не такие уж и тяжкие на вас оковы, Антон Андреевич, — заметил он. — Благодаря покойному императору, батюшке цесаревича, вы вольны сами избирать свою судьбу. Хотите — служите в столице, хотите — отправляйтесь к себе в поместье и сидите там. Это одно из немногих свершений его бывшего величества, за которые его стоило бы благодарить. — Уж точно не единственное. Как минимум мы с вами можем быть благодарны Петру Федоровичу за его преждевременную кончину. Вряд ли без нее мы оба сегодня оказались бы здесь, подле Екатерины Алексеевны. Вернее, может, и оказались бы, но совсем в других статусах. — Какое дерзкое наблюдение. — Как же мне не быть дерзким, ваша светлость, коли вы, можно сказать, сами влили водку в мое горло. — Туше, — Арсений улыбнулся и тут же поджал губы — тон беседы начинал опасно походить на флирт. — Однако же вам еще рановато говорить о статусе. — Черт возьми, вы снова правы! Быть может, и вовсе не придется о нем говорить. Я фаталист, Арсений Сергеевич, привык доверяться судьбе. Знаете, я всегда думал, что мы с вами еще раз встретимся, и вот — так оно и вышло. — Еще раз? — Арсений нахмурился. Антон коротко кивнул. — Вы этого, конечно же, не помните, но мы уже виделись однажды. Хотя вернее будет сказать — я вас видел однажды. Это было давно, я тогда уже звался не кадетом, а гардемарином, и в корпусе готовились большие торжества в связи с победой над турками. Прибытия блистательного генерал-майора Попова, героя Хотина и Фокшан, мы, воспитанники, ждали с особым трепетом. В вашу честь готовился праздничный ужин и даже театральное представление с участием лучших учеников. Я, признаться, попал в их число по чистой случайности: тех, кто удостоился высшего балла, просто не хватило на количество действующих лиц, а я славился умением быстро разучивать стихи. — Да, кажется, что-то такое припоминаю, — соврал Арсений, застигнутый этим заявлением врасплох. В те годы только начинался его роман с Екатериной Алексеевной, и какой-то ученический спектакль, конечно, затерялся в ворохе блестящих воспоминаний. — Представление вроде бы удалось? — Да ведь не случилось никакого представления, ваша светлость, — Антон усмехнулся. — После ужина примчался адъютант со срочным донесением, и вы, извинившись, быстро распрощались. Так и не суждено вам было увидеть меня на сцене. Но хотя бы во время ужина получилось на вас поглядеть. Я, признаться, тогда вышел из-за стола полуголодным, хоть праздничное кушанье удалось не в пример нашей скудной солдатской трапезе, но уж так не хотелось опускать глаза в тарелку, пока вы сидели за столом напротив. Арсений постарался не придавать этим словам большого значения. Конечно, не было ничего удивительного в том, что на юного гардемарина встреча с фигурой уровня Арсения произвела такое сильное впечатление. Ничего, кроме почтения и трепета перед героем войны, за этим эпизодом, очевидно, не стояло. Или все же нет?.. — И что же, оправдал я тогда ваши ожидания? — спросил он наконец. Шастун как будто задумался над ответом. — Это как посмотреть. В чем-то, наверное, нет. Еще до вашего прибытия я неоднократно слышал шепотки о том, что вы самый красивый мужчина в Петербурге. — И это оказалось неправдой? — Арсений приподнял бровь. — Возмутительной ложью, ваша светлость. В тот день я увидел перед собой самого красивого мужчину в империи. Хорош, невольно восхитился Арсений. То ли водка так заострила язык Шастуна, то ли он успел поупражняться в искусстве воскурения фимиама на досуге, но первое впечатление деревенского простофили с каждой минутой разговора все больше казалось обманчивым. Далеко пойдет господин коллежский секретарь. — Светская лесть тоже входила в число академических занятий? — насмешливо уточнил Арсений, сделав вид, что комплимент никак не сказался на его душевном равновесии. Антон усмехнулся и уже собирался что-то ответить — наверняка что-то, что снова озадачило бы Арсения — но его вдруг бессовестным образом прервало событие из ряда вон. В воздухе раздался оглушительный хлопок выстрела, так что заложило уши, и старая армейская привычка заставила Арсения пригнуть голову, почуявшую совсем рядом движение пули. Притаившиеся на макушках деревьев вороны с беспокойным карканьем бросились врассыпную, Маркиз с Марусей испуганно встрепенулись, натягивая поводья, Антон ойкнул и тоже присел. Как только звон в ушах застыл, Арсений осторожно выпрямил шею, оглядываясь по сторонам. Вокруг снова стояло миролюбивое беззвучие, и ничто не выдавало присутствия поблизости стрелка. Арсений прислушался: сквозь тугую тишину все же можно было различить лай, звуки свистков и рога, но они явно раздавались издалека. Охота по-прежнему шла совсем в другой стороне леска. — Что это было? — тревожно спросил Антон, распрямляясь вслед за ним. Арсений только пожал плечами. Выстрел на псовой охоте можно было услышать нечасто. Хоть ружья и являлись привычной частью снаряжения охотников, использовались они лишь в тех случаях, когда охота велась на крупную дичь, а зверь вел себя непредсказуемо и бросался на кого-то из участников. С какой бы стати кому-то взбрело в голову палить по запуганному зайцу — это был хороший вопрос. Еще лучше — как вообще стрелок оказался здесь, на опушке вдалеке от острова? И куда тут же подевался? — Взгляните-ка, Антон Андреевич. Кора ближайшей сосны за их спинами на уровне голов оказалась стесана сбоку до рыжеватого лубяного слоя. Арсений подошел, снял перчатку и потрогал свежую нерукотворную выемку. Выстрел был, по всей видимости, сделан из-за деревьев с другого края опушки, то есть не менее чем за пятьдесят казенных саженей от того места, где стояли Арсений с Антоном. — Крупноват калибр для охотничьего ружья, — Арсений цокнул языком. — И дальность выстрела великовата. — Вы же не думаете… — с сомнением покосился на него Шастун. — А что тут думать? Или же вы считаете, что один из заплутавших выжлятников увидал нас с вами, почему-то решил, будто эта несчастная сосна нам ужасно угрожает, и вознамерился застрелить ее? Очень сильно сомневаюсь. — Быть может, выстрел был ненамеренным? — предположил Антон и тоже потрогал поцарапанный пулей ствол. — Ружье могло выстрелить случайно, а тот, кто его держал, перепугался и убежал поскорее. Или же это какой-то насмешник пытался нас с вами припугнуть, без особо злого умысла. Со мной очень часто что-то в этом роде приключается, поверьте. Однажды, когда я еще был кадетом, один из моих товарищей вообразил, что будет очень остроумно подбросить мне в кашу пиковую десятку. Дежурный инспектор заметил карту в моих руках, что было строжайше запрещено уставом, и приказал меня выпороть. С тех пор я никак не могу заставить себя отведать ни одно блюдо, приготовленное из сарацинского зерна, а личность того балагура так и не раскрыл. Или же вот в другой раз… — Идемте-ка посмотрим следы на той стороне, — нетерпеливо перебил его Арсений. Но смотреть оказалось особо не на что: стрелок, очевидно, отходил по тому же пути, которым сюда пришел сам Арсений. Следы их мало того, что перепутались, так еще и оказались смазаны, будто кто-то, возвращаясь назад, снял шубу и намеренно волочил ее за собой по снегу. — Пойдем по этому следу и посмотрим, куда он нас выведет? — предложил Шастун. — А какой в этом смысл, Антон Андреевич? След, конечно же, выведет к просеке, которая уже истоптана вдоль и поперек, там и затеряется. Стоило раньше начинать преследование, а теперь уж мы будем искать вчерашний день. Поблизости послышался неторопливый хруст снега. Насторожившись, Арсений положил руку на рукоять шпаги, но спустя минуту из-за деревьев показался безоружный всадник в черном. — Ваше сиятельство? — растерялся Антон. — Господа, — Фауст тоже выглядел удивленным или же делал удивленный вид — по нему с этой его привычкой монотонно растягивать слова всегда было сложно прочитать эмоции. — Какая приятная встреча. Я возвращался к шатру, но, боюсь, сбился с пути. — Вы ушли в другую сторону, граф. — Антон вытащил из кармана брегет, взглянул сначала на него, потом на свою длинную рябую тень и указал рукой направо. — Лагерь вон там. Быстрым цепким взглядом Арсений оглядел одеяние вновь прибывшего. Фауст был одет в длинную шинель, полы которой разметались по крупу коня. Грубая ткань делала из фигуры неопределенный прямой силуэт, оставлявший простор для раздумий: мог ли под ней скрываться не только эфирный огонь, но и короткоствольный мушкет? Следов снега на подоле Арсений не разглядел, но кто сказал, что сбежавший стрелок не мог использовать в качестве средства для заметания следов любую другую ткань? — Благодарю вас, — Фауст учтиво кивнул им и повернул коня в указанную Антоном сторону. — Как жаль, что он так быстро ушел, — негромко произнес Арсений, как только черная фигура скрылась из виду. — Я даже не успел поинтересоваться, почему же он спросил дорогу у нас, простых смертных, а не обратился к своему врожденному дару предвидения. — Я погляжу, вы его очень сильно не любите, ваша светлость, — усмехнулся Антон. — Я вообще довольно сдержан в вопросах любви, Антон Андреевич, не обольщайтесь, — резко выдохнул Арсений. Улыбка сползла с лица Шастуна, обнажив смущение и уязвимость в уголках глаз и рта, и он тут же устыдился грубого порыва. Помолчав, продолжил уже куда мягче: — Но к обманщикам моя душа действительно не лежит сильнее, чем к кому-либо другому. Вы же знаете, что никакой он на самом деле не итальянец? В Вене и Риме его знают как Базилио Бейнаруччи, но это не то имя, что было дано ему при рождении. Этот проходимец — уроженец Могилева-на-Днепре, выходец из белорусской шляхты, причем из такого захудалого рода, что самый нищий из моих крестьян покажется вам родовитее. Наш блестящий мастер животного магнетизма в действительности самый обыкновенный Васька. И все его фокусы, все рассказы о приключениях — такая же выдумка, как и графский титул. — Я не знал, — Антон приподнял брови, но все же сильно пораженным или рассерженным этим откровением не выглядел. — Что ж, по нему сразу видно, что человек он непростой, и речь тут не про мистические способности. Однако же мне кажется несправедливым осуждать честолюбие в людях низкого происхождения. На обман и ухищрения редко идут от хорошей жизни. Должно быть, когда-то с ним поступили довольно подло, раз уж в нем пробудилось это желание вырваться из своего круга любой ценой. Ежели он, не имея ни средств, ни связей, сумел обратить свой ум и амбиции так, чтобы вознестись до престолов сильнейших государств Европы, можно только восхититься его выдержкой и усердием. После таких выводов Арсений с трудом удержался от того, чтобы изумленно приоткрыть рот. Шастун, конечно, ужасно разбирался в интриганах и их мотивах, но все же, возможно, немного знал, о чем говорил: с его семьей когда-то тоже обошлись жестоко и несправедливо. — Вы, Антон Андреевич, явно придерживаетесь лучшего мнения о людях, нежели я, — ответил Арсений, когда наконец нашелся со словами. — Разве в этом есть что-то дурное? — Нет, но если вас послушать, окажется, что и тому, кто в нас давеча стрелял, можно найти оправдания. — Я все же склоняюсь к тому, что это была чья-то очень неудачная шутка. В ответ на это заявление Маркиз глумливо заржал. Арсений, в целом, разделял его скептицизм, но, чтобы совсем уж не обижать наивного Антона, укоризненно шикнул на коня. Маркиз, однако, ничуть не посрамленный, совсем распоясался и на этот раз сам заинтересованно потянулся мордой к Марусе. — Кажется, ваша кобыла вскружила голову моему коню, — заметил Арсений, немного понаблюдав за милующимися лошадьми. — Да? — Антон бросил на него быстрый взгляд. — В таком случае мне стоит взять у Маруськи пару уроков. — Не скромничайте. Вам грешно жаловаться на отсутствие высочайшего внимания. — А я и не про высочайшее, ваша светлость. Пора было прекращать этот фарс, потому что Арсений уже не мог различить, говорил ли Шастун серьезно или же пытался его дразнить. Да и волшебное развязывающее язык действие водки на морозе удручающе быстро подходило к завершению, а это означало, что более поводов водить в лесу беседы с представителем враждебной партии у Арсения не оставалось. — Давайте-ка возвращаться к шатру, Антон Андреевич, совсем мы с вами припозднились. Вот уже и рог зовет обратно, слышите? Да и ваши руки жалко. Спорить Антон не стал, задумчиво покивал, потянул поводья на себя, отрывая Марусю от обнюхивания ушей Маркиза, и уже повернулся в сторону проторенной тропы, как вдруг передумал и с хитрым видом оглянулся через плечо. — Арсений Сергеевич, дозвольте последнюю дерзость. Вы ошиблись, у меня не кобыла. Это тоже конь. Его зовут Марсель. Арсений перевел взгляд на покачивающийся круп и обнаружил под хвостом неопровержимые доказательства правоты Антона. Лишнее подтверждение тому, что в его присутствии ясность ума Арсения прискорбно улетучивалась.