Фаворит

— …швейцарского сыра, пуд — восемь рублей. Аглицкого сыра, пуд — шесть рублей. Неаполитанской лапши разных сортов, фунт — один рубль. Турецких бобов, пуд — один рубль двадцать копеек. Яшной крупы хорошей, пуд — один рубль. Яшной крупы простой, четверть — пятьдесят пять копеек. Сахарных стручьев… У обер-полицмейстера Виктора Владимировича Щеткова был простой, но приятный хрипловатый тембр, будто созданный для того, чтобы под внимание ему улетать мыслями далеко и предаваться меланхолии, чем Арсений с успехом и занимался последний час, пока чиновник сначала докладывал о происшествиях в столице, въехавших и выехавших иностранцах, а потом принялся зачитывать цены на съестные припасы. В прежние времена, когда дешперация Екатерины Алексеевны была столь сильна, что вынуждала ее выбирать любовников без особого порядку, а не экзаменовать их месяцами, у нее оставалось достаточно времени, чтобы выслушивать обязательные доклады самостоятельно. Сейчас, конечно, ее величеству было недосуг заниматься подобными глупостями: она была слишком увлечена испытанием новой ледяной горки, возведенной на льду Невы аккурат к началу масленичной недели. Компанию ей составляли Слава, Александр и Антон. Пригласить на увеселительные катания Ивана Екатерина Алексеевна, кажется, забыла. Довольствоваться же обществом обер-полицмейстера и его умиротворяющего голоса нынче оставалось Арсению. Окна его покоев с северного фасада Зимнего дворца как раз выходили на ту часть набережной, возле которой была установлена горка, и светлейший мог задумчиво стоять у окна и медленно кивать на заслушиваемые речи, делая вид, что любование чужими гуляниями способствует упорядочиванию мысли. На деле же мысли скакали, бросались врассыпную и ежесекундно заставляли Арсения сомневаться в собственном достоинстве. Народная забава стирала границы между сословиями. Две девчонки в простых цветастых платках, только что с трудом втащившие нехитрые деревянные салазки по лестнице наверх, уже готовились запрыгнуть на них и скатиться вниз, как заметили взошедшую на горку государыню со свитой, испуганно поклонились до дощатого пола и засеменили назад. Екатерина Алексеевна с улыбкой их остановила, потрепала девочек по раскрасневшимся щекам, велела камердинеру одарить каждую расписным пряником, а Славе и Антону — подтолкнуть вниз салазки с визжащими от восторга и смущения детьми. Только после этого ее величество рассудила, что наступил ее черед кататься. Она сама хохотала, как девчонка, когда пронеслась вниз по длинному спуску в обитых сукном позолоченных санях, держась за крепкое плечо сидевшего рядом Славы. За ними скатились Александр с Антоном, да только длинные ноги последнего, видно уж, совсем не были приспособлены для таких развлечений, потому что, не успели еще полозья коснуться горизонта льда, как на какой-то бревенчатой неровности неловко сложенное тело Антона подкинуло вверх и он ударился лбом о загиб полоза, чудом не вывалившись наружу. Слава и Александр от этого зрелища расхохотались, а Екатерина Алексеевна, напротив, растеряла все веселье и с обеспокоенным видом долго трогала пострадавший лоб извлеченной из муфты ручкой, что-то при этом приговаривая, а затем перекрестила и крепко поцеловала. Арсению мгновенно тоже захотелось удариться лбом об оконную раму. Вязкое, противное чувство стеснило горло при виде того, как Антон смущенно улыбался и мотал головой, по всей видимости, успокаивая ее величество. Разумеется, этим чувством было беспокойство, строго приказал он себе. Беспокойство за шансы своего протеже в любовной гонке, которым угрожало внимание ее величества к Антону, только и всего. — Есть в нем живость, но не дерзну назвать ее живостью ума, — поразмыслив, вынес Антону вердикт во время разговора с глазу на глаз Слава, когда Арсений осторожно поинтересовался его мнением о соперниках. Он тогда нахмурился и промолчал, но вскоре нашел ничтожный повод несправедливо отругать Славу, обозначившего в списке караулов вокруг дворца левый фланг первым против привычного правого, и мстительно назвать того болваном. Потом, конечно, переживал из-за глупой размолвки и первым подошел замириться. Наверняка Слава был прав, и приписываемые Антону добродетели существовали исключительно в воображении Арсения, а тот действительно бойкостью мысли не отличался. Решительно, излишние рассуждения о Шастуне плохо сказывались и на его самообладании, и на отношениях с ближайшими союзниками, но деваться от них было некуда — не в положении Арсения, когда чертов кандидат каждый день мелькал перед глазами. Но даже когда он не был на виду, а размышления Арсения не касались его персоны непосредственным образом, его незримое присутствие все равно отравляло сознание. Взять хоть тот случай с выстрелом на крещенской охоте, к которому Арсений вновь и вновь возвращался в раздумьях. Лесть и подобострастное отношение окружающих никогда не вводили его в заблуждение: Арсений прекрасно осознавал, что при дворе у него достаточно недоброжелателей, желавших ему не только свержения, но и гибели. В его положении относиться к происшествию в лесу как к курьезу было бы легкомысленно и опасно. Но вместе с тем он чувствовал, что даже если выстрел был предумышленным, человек, его осуществивший, едва ли готовился к нападению заранее. Если Арсению и стоило опасаться покушения на свою жизнь, то рассчитывать следовало, скорее, на поднесение чашки кофе с бриллиантовой пылью, нежели на запальчивый выстрел впопыхах. Версия Антона о том, что стрелок, какие бы мотивы его ни преследовали, сам испугался или устыдился своего глупого порыва, довольно сильно походила на правду, и можно было надеяться, что более такое досадное недоразумение не повторится. Когда они вернулись в шатер, Арсений украдкой пытался рассматривать нижние края одежд всех собравшихся, но ничего не добился: глубокий снег оставил мокрые следы на облачении тех участников охоты, кто хоть раз спешился, а таковых было большинство. Так эта тайна и осталась нераскрытой, но Арсений ловил себя на том, что во всей этой малоприятной истории присутствовало хотя бы одно приятное обстоятельство: Антон оставался вне подозрений. Екатерина Алексеевна тем временем вновь прошествовала к лестнице на горку, на этот раз опираясь на локоть Шастуна, а Арсений вдруг обнаружил, что, увлеченный тревожным наблюдением, и не заметил, что приятный голос обер-полицмейстера давно уж затих и тот с готовностью выжидал его указаний. — Да-да, Виктор Владимирович, — Арсений медленно отвернулся от окна и напустил на себя приличествующий обстановке сановный вид, — давайте-ка вот как поступим. Вы говорите, фунт говядины нынче по четыре копейки? Получается, с начала года стоимость в два раза увеличилась? — Все так, ваше высокопревосходительство. Из-за недостаточного пригона скота лавочникам пришлось пойти на повышение цен, тут уж ничего не поделаешь. — В таком случае потрудитесь передать в камер-коллегию, чтобы закупили скот на казенные деньги и, как только Великий пост завершится, начинали продавать мясо на рынке — так и собьем цены. Расставляйте приоритеты правильно, Виктор Владимирович. Спокойствие и довольство жителей столицы укрепляют положение престола и способствуют снижению волнений. А я напомню вам, что укрощение волнений входит в круг ваших должностей. Вот и думайте. Хорошо бы еще было, чтобы та, которая восседала на этом престоле, оценила заботу Арсения о ее репутации среди народа. А ему самому стоило внять собственным же советам о расстановке приоритетов. Масленичная неделя входила в беспробудный раж гедонистического наслаждения перед неминуемым концом, который сулило приближение Великого поста. В полночь воскресенья на праздничном балу в Зимнем должен был прозвучать наставительный звон колокола, возвещая о переходе к христианскому воздержанию и завершении увеселений на шесть долгих недель. Пользуясь этим поводом, Арсений придумал пригласить все маленькое общество друзей к себе на блины во дворец на Воскресенской набережной, чтобы, пока государыня в компании гардеробмейстера Карцева будет заниматься выбором бального туалета, в узком кругу предаться одному из последних дозволенных пирований. А еще — понаблюдать на своей территории за графом Фаустом, чье появление на опушке вскоре после выстрела все не давало Арсению покоя. Но поскольку приглашать графа к себе для личного разговора вышло бы слишком подозрительно, Арсений решил воспользоваться созданной ее величеством компанией для отвода глаз. Когда вслед за этой блестящей идеей быстро пришло понимание, что ее осуществление неизбежно влекло и личное приглашение Антона в свою обитель не касаемо государственных дел, в Арсении ненадолго вступили в борьбу настроения рассудка (недаром же китайская мудрость гласила, что держать врагов при себе стоило еще ближе, чем друзей), чувства самосохранения (но не тогда, когда один из врагов был слишком уж приятен взору) и сердца (но каким же сладким томлением внутри отзывалась мысль о том, чтобы увидеть его у себя на правах гостя!). Победил рассудок, а чтобы союзное ему сердце не слишком радовалось и не записывало этот триумф на свой счет, Арсений распорядился посадить Антона в самый дальний от себя угол стола. Сначала он планировал позвать только тех соперников, что очевидно представляли для него опасность, но впоследствии, передумав, пригласил и Ирину Валериановну с Абрамовым, чтобы княгиня не затаила на него новую обиду. Да и все же лучше было, когда все его милые друзья оставались на виду. В Бежевой гостиной был накрыт стол на восемь кувертов с аппетитно дымящимися блинными стопками и всевозможными угощениями: осетровой икрой, малосольной стерлядью, севрюгой в укропном рассоле — отстоявшими как можно далее от Арсения, печеным гусем под ягодным соусом, паштетом из рябчиков, густой сметаной, липовым и гречишным медом, различными вареньями, сбитнями и винами. Поскольку во время поста всякая музыка, кроме духовной, считалась недопустимой, вознамерившийся амфитрионничать Арсений распорядился собрать у себя лучшие капеллы столицы и напоследок оглушить своих гостей богатством звука. Ирина Валериановна, явившаяся на блины в традиционном русском костюме, едва заслышав из залы пение молдаванских скрипок, ехидно поставила Арсению в упрек отказ от национальной музыки. На это он только пожал плечами и щелкнул пальцами: по сигналу скрипки выплыли из дверей, а их место занял хор голосистых волжанок. Ирина Валериановна незамедлительно насупилась, чем невольно только усилила свое сходство с провинциальной русской барынькой, и первые десять минут трапезы провела в презрительном молчании, сурово поглядывая на окружавших ее мужчин. — Позвольте восхититься вашим тонким разумением русской красоты, ваше сиятельство, — обратил наконец внимание на туалет княгини Мягковой Александр, который пока больше говорил, чем ел. — Редкое удовольствие взору доставляет такой убор: тут и парча искусной выделки, и шелк с мягчайшим переливом. Подобное равновесие я прежде встречал лишь в тканях работы византийских мастеров. Ирина Валериановна взглянула на Ваша с деланным неудовольствием и вызывающе промолчала. — А вы, Александр Александрович, хорошо разбираетесь в парче? — поинтересовался Арсений. — Так у меня же, ваша светлость, батюшка — швея, — словоохотливо ответил Ваш. — А поскольку матушка моя выбрала своей планидой вспоможение батюшке во всех его делах, можно сказать, что и она тоже швея. Да что уж там, в детстве я столько времени проводил на отцовской мануфактуре, что уж осмелюсь и сам называться швеею. — Благодарю вас, Александр Александрович за столь лестную похвалу, — княгиня все же сменила гнев на милость и соизволила вступить в беседу, пусть и не слишком любезно. — Хоть и из ваших англоманских уст такое наблюдение звучит двояко: полагаю, вдали от родины вы наверняка забыли, как должна выглядеть истинно русская женщина. — Мне известно лишь то, что женщины прекрасны всюду, но в наших краях особенно, — ухмыльнулся Александр. — Ты ошибаешься, Саша, — Абрамов с видом знатока отпил рейнского. — Русские женщины слишком избалованы вниманием и оттого зачастую забывают, в чем их главное предназначение — блюсти себя достойно мужу. А теперь вспомни наших многоуважаемых матрон, что после разрешения от бремени совершенно себя запускают и становятся похожими на коров! — Уж не хотите ли вы, сударь, сказать, что и государыня наша похожа на корову? — схватился за сердце Дмитрий Темурович. — Не забывайте, что она тоже является матерью — не только всему православному миру, но и великому князю Ивану Петровичу. Отсутствие ее величества в кругу, который она сама же и сформировала, отразилось на присутствующих увеличением и без того привычно высокого градуса колкостей. Разговор явно не обещал вертеться вокруг Пунических войн или коллекций мелодично звучащего стекла. Арсений не мог не ликовать, с усмешкой поглядывая на своих гостей поверх кромки бокала. Абрамов, осознав свой промах, ужасно покраснел. — Екатерина Алексеевна — не женщина, а императрица! Она, конечно, стоит особняком и ее благонравие с красотою не подвергаются сомнению. Грешно вам, господин лекарь, даже предполагать во мне наличие подобных воззрений. — Все женщины — и императрицы, и обыкновенные прачки — с точки зрения природы ничем не отличаются друг от друга, — подал монотонный голос Фауст, до сих пор не притронувшийся к своей тарелке. — Прошу вас, княгиня, не обижаться на столь прагматическое наблюдение, ведь сходное суждение я могу вынести и в сторону всех мужчин. Всякий человек устроен примитивно и лишь самого себя почитает существом возвышенным, чтобы не сойти с ума от унизительной ничтожности своего существования. — А ваше, граф, существование вам, вероятно, вовсе не кажется унизительным? — Дмитрий Темурович, до сей поры отдававший должное паштетам, отвлекся от трапезы и даже отложил прибор. — Меня, сударь, сложно отнести к роду людскому ввиду особенностей появления моего на свет. Я родился в Месопотамии две тысячи сто двадцать пять лет тому назад. В тот год и в тот час произошло извержение вулкана Везувий. Вероятно, вследствие этого знаменательного совпадения часть энергии вулкана передалась мне. Вас, вероятно, изумляет столь древняя дата моего рождения? — Изумляет не дата, а то, как вам удалось сохранить за истекшие годы столь чистый цвет лица! — воскликнул Слава. — Прабабушка моя, царствие ей небесное, умывалась огуречным рассолом с каждым восходом и закатом солнца, и то не смогла уберечь такую гладкость кожи, а ведь скончалась, будучи всего лишь восьмидесяти четырех лет отроду, считай, девочкой. А правду ли говорят, ваше сиятельство, что климат древней Месопотамии был поразительно схож с климатом в нашей Могилевской провинции? Арсений с умилением и гордостью огладил взглядом своего невинно хлопавшего ресницами адъютанта и даже пожалел, что Екатерина Алексеевна не стала свидетельницей этой выходки. Демонстрация острых зубов никогда не оставляла ее равнодушной. Не все же одному Дмитрию Темуровичу было отдуваться на этом поприще. Последний сопроводил Славин дерзкий вопрос уважительным хмыканьем, Ваш усмехнулся, Абрамов тоже улыбнулся, поспешно спрятав губы за салфеткой, и даже княгиня Мягкова соизволила приподнять уголки рта. Антон же, специально посаженный так, чтобы Арсений не имел возможности его полностью видеть, кажется, едва не подавился угощением и закашлялся. Он вообще с начала обеда больше всех молчал, и Арсений поскорее объяснил это себе недостатком ума, чтобы поддержать светскую беседу. Все, как и говорил Слава. Не было совершенно никаких оснований выдумывать в позовском кандидате существование потайных дум, возможно, очень опасных. — Не могу знать, капитан, — и бровью не повел Фауст. — Тело мое за годы скитаний стало совершенно невосприимчиво к переменам климата. Зато оно воспитало в себе множество других полезных умений. Видите эту вилку, капитан? Хотите, я ее съем? — Сделайте такое одолжение, — Слава подался вперед, сотворив из всей своей фигуры символ внимания и подобострастия. — Помилуйте, граф! — напротив, вскричал Арсений, оскорбленно затрепетав ноздрями. — Неужто наша южная севрюга настолько отравляет ваш воспитанный веками вкус, что вы, скорее, отдадите предпочтение хладному металлу?! Признаюсь, я сам не испытываю особой любви к гадам морским, но, если уж они вам до такой степени отвратительны, извольте в таком случае отведать тертого хрена! Каким хозяином вы меня выставляете? Ему показалось, что с того края, где сидел Антон, раздался звук, похожий на спешно подавленное хихиканье. Вместо ответа Фауст поместил вилку целиком в ротовую полость зубцами вниз, с задумчивым видом пожевал губами и громко, выразительно сглотнул. Ирина Валериановна ахнула. От Арсения, однако, не укрылось, что число приборов из севрского сервиза, заботливо уложенных слугами рядом с расписанной детскими фигурками «д’анфан» тарелкой графа, не уменьшилось ни на единицу. — Да, это от души, — невозмутимо заметил Дмитрий Темурович, возвращая свое внимание к блинам с паштетом. — Достойно восхищения. Ложки у меня пациенты много раз глотали, не скрою, но вот чтоб так, за обедом и острый предмет… Замечательно! — Эх, Дмитрий Темурович, это вы просто в Лондоне не бывали, — весело возразил ему Александр. — Если бы вы, господа, насладились ярмарочным зрелищем мастерства шпагоглотателей, вас бы уже ничего не удивляло. — О да, судя по тому, что говорят о любви светлейшего князя к, кхм, острым развлечениям, он бы особенно насладился, — ехидно вякнул Абрамов, стрельнув глазами в сторону Арсения. Он, конечно, не удостоил того и взглядом — не хватало еще разменивать свое острословие на подобных субъектов. Видит собака молоко, да рыло коротко. — Это что ты, Жан, имеешь в виду? — немедленно заинтересовалась Ирина Валериановна, но верный Слава заглушил ее голос своим вопросом: — А расскажи, Сашка, про аглицкие обычаи, страсть как интересно послушать. — Изволь, друг мой. Англичане дорожат порядком: очередь в лавке у них идет без крика, договоры исполняются с точностью, а если возникает спор, его несут не к покровителю, а к судье. Никаких длиннобородых купцов, извозчиков и мужиков в овчинных тулупах с топорами, заткнутыми за ременными поясами, каковых можно встретить на Невской перспективе. Да и сами лондонские улицы и мосты мощены ровно, без тех ухабов и ям, к которым в Петербурге относятся с христианским смирением. В дождь там не утопаешь в грязи, зимой не вязнешь в колее, и кареты не трясутся так, что боишься за собственные кости. Не то что в наших краях, где сами почвы противятся усилиям тех, кто тщится воздвигать на них каменные дворцы. — Далеко не так вы, Александр Александрович, описывали Лондон, когда государыня-матушка просила попотчевать ее анекдотами о местных нравах, — покачал головой Арсений. — Тогда ваши речи куда более напоминали эпиграммы, нежели оды. — Так я не о нравах сейчас веду разговор, ваша светлость, а о порядках, — не растерялся Ваш. — Поверьте, я Петербург люблю, но искренне озабочен участью славного града, выстроенного на скорую руку в столь неблагоприятном месте. — Смею вас уверить, сударь, что и век спустя, когда из наших с вами косточек уж давно будет произрастать чертополох, петербургские дворцы не рухнут за недостатком свай. — Ну уж чертополох из вас, Арсений Сергеевич, вряд ли решится расти, — вдруг пробормотал Дмитрий Темурович, но посмотрел почему-то не на Арсения, а в сторону Антона. — То культура неблагородная, попросту говоря — сорняк. Не вашего уровня семейство. Да и погостов с гранитными усыпальницами, в коих вне всяких сомнений будут покоиться ваши останки, чертополох обычно сторонится. Если уж что и осмелится проклюнуться из вашей исполинской могильной плиты, то разве что лавр, да и тот — с оглядкой. Арсению показалось, что в словах Позова проскользнул какой-то намек, но расшифровать его не сумел. Но с Дмитрием Темуровичем иначе и быть не могло: за скоростью его дум далеко не всякий поспевал, даже Арсений. — Уж и не знаю, стоит мне радоваться или беспокоиться из-за того, что вы, Дмитрий Темурович, оказывается, так много размышляете о размерах и целостности моей будущей гранитной плиты. — Не более чем о своей, ваша светлость. Однако я как врач о чертополохе и его свойствах знаю куда больше, чем о граните, вот и берусь с вашего дозволения рассуждать о потенциале этого растеньица — невеликом, прямо скажем. И другим тоже рекомендовал бы не соваться в области, их ума не касающиеся. — Так вот, Лондон! — Александр задорно прервал ненадолго повисшую после этого странного заявления напряженную тишину, будто ее и не было. — Лондон — это еще и театральная столица Европы, господа! Клянусь, вы бы по-новому взглянули на наши доморощенные крепостные таланты, если бы хоть раз увидели на сцене мистера Чарльза Маклина в роли Шейлока — о, это само олицетворение трагедии внутри комедии, чума во время пира… — Кстати о театре, — немилосердно перебила его княгиня Мягкова, которая изрядно заскучала в отсутствие внимания. — Арсений Сергеевич, Вячеслав Юрьевич, позвольте поинтересоваться, каковы ваши успехи в исполнении пожелания ее величества? Помнится, вы обещали в скором времени осчастливить нас лицезрением некоего представления с участием господина капитана. Судя по насмешливому тону, Ирина Валериановна планировала быть осчастливленной созерцанием откровенного Славиного провала. — Негоже разыгрывать представления во время Четыредесятницы, ваше сиятельство, — пожурил ее Слава, молитвенно сложив руки на груди. — Но смею вас заверить, что мы с его высокопревосходительством уже обеспокоились выбором подходящей драматической почвы и надеемся порадовать ее величество взошедшими плодами с наступлением Светлой Пасхи. Слава не лукавил. Арсений, который первоначально отнесся к затее Екатерины Алексеевны с досадой, неожиданно нашел процесс выбора пьесы для постановки увлекательным и перспективным для своего кандидата. Сперва он даже исполнился рвения сочинить трагедию своими силами, чтобы выписать для Славы героя и доблестного, и пылкого, и благородного, и уже мысленно набросал фабулу истории про юного послушника Таисия, к которому является призрак древнего графа, нуждающегося в человеческой крови, но сдался еще на этапе выдумывания имени для вурдалака и обратился к трудам более именитых сочинителей. — И на чем же остановился ваш выбор? — кисло поинтересовался Абрамов. — На трагедии «Сид» Корнеля. Я сыграю дона Родриго — образец несокрушимой чести, сыновней верности и отваги. Согласитесь, господа, роль достойная, — все эти качества действительно стали весомым аргументом в пользу выбора героя, но еще, о чем Слава благоразумно не упомянул, на решение повлияла возможность предъявить его взору Екатерины Алексеевны в испанском костюме с короткими плундрами, замечательно демонстрирующими стройность ног. — О, — с притворным недоумением вскинула брови княгиня. — И снова выбор не в пользу отечественных мастеров жанра. Занятные у вас приоритеты, светлейший. Арсений хотел было ответить, что похвальная преданность Ирины Валериановны всему исконно русскому была бы достойна еще больших рукоплесканий, если бы свои замечания она высказывала на родном, а не французском языке, но его неожиданно прервал голос, звучавший на фоне их устоявшегося пересудного семиголосия так инородно, что все присутствующие повернулись на него, как на резкий свист. — Какое удивительное совпадение! — волей-неволей Арсений теперь тоже должен был посмотреть на заговорившего Антона: тот действительно выглядел удивленным. И, кажется, немного воодушевленным. — Еще в бытность мою в кадетском корпусе я тоже пробовал свои силы в этой роли в ученическом спектакле. Он, к сожалению, — здесь взгляд Антона быстро метнулся к Арсению, и тот поспешно опустил глаза в тарелку, потому что не придумал, что испытывать по этому поводу, — не состоялся, но я получил истинное удовольствие от репетиций. — Довольно странное решение в распределении ролей, — Ирина Валериановна мстительно сузила глаза на перебившего ее Шастуна. — Будь я на месте ваших наставников, Антуан, выбрала бы для вашего склада характера и наружности совсем иное амплуа, не столь героическое. Роли воспитательниц инфанты или Химены подошли бы к вашим хрупким чертам куда лучше. — Вы удивитесь, ваше сиятельство, но я сам был застигнут врасплох таким решением, — Антон вовсе не казался оскорбленным чужими предрассудками. — Будь моя воля, я бы предпочел платье Леонор или Эльвиры латам Родриго с тем, чтобы заучивать меньше стихов — каюсь, был ленив, но, к сожалению, дамские корсеты, которые казначей заказал для нашей постановки, оказались мне тесны, и пришлось примерять образ гордого дона. — Что за безнравственный век, — Абрамов возвел очи горе. — Даже в заведениях, воспитывающих офицеров — истинных сынов России, при устроении ученического спектакля уделяют больше внимания выбору дамских корсетов, нежели пьес! Какой пример будущим поколениям: обращаться к какому-то Корнелю, когда у нас есть Сумароков и Фонвизин! Княгиня Мягкова закивала на его слова так, что зазвенели жемчуга в ее серьгах работы, как мог догадываться Арсений, неаполитанского мастера. — Зато вы, Иван Андреевич, — не выдержал он и смерил Абрамова насмешливым взглядом, — сейчас, должно быть, так счастливы, что сумели избежать этой постыдной участи. Я слышал, что вы тоже когда-то мечтали обучаться в артиллерийской шляхетской школе, но уберег господь, верно? Иван с невероятно приятной сердцу Арсения поспешностью захлопнул рот, затем что-то тихо буркнул и снова спрятал рот за бокалом рейнского. Карминный цвет вина благородно оттенял его позеленевшее лицо. — Не вижу ничего постыдного в наследии Корнеля, — невозмутимо изрек Фауст. — Мы с ним были знакомы — славный малый, хоть и несколько склонный к меланхолии. Это было почти сто сорок лет назад, когда я приехал в Руан по приглашению епископа изгонять дьявола из одного из монахов аббатства Сент-Уэн… Из-за стола Арсений вышел в необычайно добром расположении духа, несмотря на то, что разговор так и не разрешил его сомнения по поводу отношения Фауста к злополучному выстрелу. Сладость злословия и лести, столь тонкой, что в ней подчас можно было и не разглядеть насмешки, текла по венам успокаивающей волной. После трапезы бо́льшая часть гостей казалась сонной и неповоротливой, однако осевшее в желудке угощение отнюдь не утомило болтливого Ваша, который изъявил желание увидеть военные трофеи из коллекции Арсения, и тому ничего не оставалось, кроме как повести всю компанию в турецкую залу. Правда заключалась в том, что посещать эту огромную галерею, где даже рисунок паркета напоминал о строгом строе армейских колонн, Арсений ужасно не любил. С точки зрения дипломатии его коллекция не один раз уже сослужила добрую службу, оказывая довлеющее влияние на послов иностранных государств осознанной демонстрацией силы. Гости его, по всей видимости, считали турецкую залу фатоватым памятником арсеньевским амбициям и проявлением бахвальства, однако в действительности для него весь этот блеск клинков ятаганов и перламутровых прикладов мушкетов служил не более чем напоминанием о не самом приятном периоде жизни, хоть и неразрывно связанном с понятиями долга и чести. Выстроенные вдоль стен надорванные полотнища османских штандартов со следами крови и копоти в его глазах были символом не парадной победы, а неподдельных боли и страданий, которые к ней вели. Внутри залы на Арсения набросился Абрамов, выспрашивая историю каждого захваченного трофея и антиквитета с неустанным любопытством сурового экзаменатора, будто надеясь вывести на чистую воду прикидывающегося героем самозванца. — А вот когда его сиятельство граф Петр Иванович Панин отдал приказ о штурме Бендер, сколько людей насчитывала вторая армия? — Лично не пересчитывал, Иван Андреевич, — вздохнул Арсений. — Знаете ли, недосуг было. Полагаю, что-то около тридцати тысяч душ. — В ночь осады крепости в корпусе его сиятельства было тридцать три тысячи семьсот сорок четыре человека, включая восемнадцать тысяч пятьсот шестьдесят семь пехотинцев, три тысячи пятьсот семьдесят четыре артиллериста и инженера, шесть тысяч триста семьдесят пять кавалеристов, четыре тысячи триста девяносто восемь казаков и восемьсот тридцать раненых, — отчеканил Иван, с укоризной посмотрев на Арсения. — А сколько весила мина, которой были подорваны стены Бендер, вы тоже запамятовали? — Буду невероятно вам признателен, если стряхнете пыль с моих воспоминаний. — Четыреста пудов пороха, ваша светлость. Поразительно, что вы не смогли сохранить в памяти столь важные подробности одного из блистательнейших дней славы русского оружия! — Грешен, каюсь. Зато в очередной раз не могу не восхититься вашими проницательностью и мудростью, Иван Андреевич. Если бы в своих юных летах вы отдали предпочтение военной службе, как много бы потеряла отечественная канцелярия, лишившись ваших незаурядных математических способностей. Уж теперь-то я за академическую казну спокоен! — с почти неподдельным благоговением ответил Арсений, попутно насладившись тем, как Абрамов презрительно поджал губы. Насилу от него отделавшись, Арсений хотел было спастись в компании Славы, но тот оказался захвачен ярым спором с Дмитрием Темуровичем и Фаустом касательно ослабления влияния Блистательной Порты на политику европейских стран. Ваш внимательно рассматривал вытканную серебряной нитью восьмиконечную звезду на багряном знамени, Ирина Валериановна со скучающим видом торчала в центре залы возле постамента с аллегорической композицией из орла, клюющего полумесяц, и только Шастун из всех заслуживающих внимания предметов коллекции почему-то выбрал картину, никакого отношения к военным свершениям не имевшую. Полотно, подражая мастерам итальянской школы с их венероподобными красавицами, изображало обнаженную одалиску в тюрбане, полулежащую спиной к зрителю на подушках и покрывалах лазурного цвета. Арсений, несмотря на звание почетного любителя Академии художеств, никогда себя большим знатоком изобразительного искусства не мнил, а с портретами его дела обстояли особенно худо, потому как он вечно находил собственные изображения очень мало похожими на оригинал и тем самым обижал художников, однако даже ему было очевидно, что портрет одалиски, мягко говоря, вышел никудышным. Поза женщины казалась неестественной, стан — излишне вытянутым, а безжизненное выражение лица навевало скуку. Решительно ничего, что могло бы захватить внимание надолго, в этом полотне не было, однако же Шастун какого-то черта не сводил с него глаз уже добрых пять минут. Любопытство в Арсении превозмогло здравый смысл, и он приблизился. — Не заскучали ли вы, Антон Андреевич? Наслаждаетесь искусством? Шастун вздрогнул, повернулся и, увидев подошедшего, уже так привычно расплылся в улыбке. Арсений тут же нашел еще одну причину для нелюбви к этой зале: обилие света, проникавшего сквозь длинную галерею арочных окон, было рассчитано на то, чтобы блеск металла и драгоценных камней в орудиях сверкал ярче и поражал пуще, но сейчас лучи полуденного солнца, судя по всему, бросили все свои силы на то, чтобы высветлять распущенные на английский манер локоны Антона сусальным золотом, сотворяя уж совсем неправдоподобный образ непорочного агнца. «Ну вы уж слишком-то меня за идиота не держите», — рассердился Арсений непонятно на что — то ли на локоны, то ли на лучи. Сам он был одет и причесан почти по-домашнему, то есть тоже обходился без парика, и любопытный взгляд Шастуна задержался на его уложенных в прическу «крыло голубя» волосах, которые Арсений обычно стеснялся обнажать или не покрывать пудрой из-за недостаточно аристократичного темного цвета. Но Антон смотрел так, что смущаться хотелось совсем по другой причине. — Теперь уже не так, как компанией, ваша светлость, благодарю за участие. Но картина действительно любопытная. — Вы находите? — Арсений покосился на него с недоверием. — Большинство моих гостей или вовсе ее не замечают, или скользят по ней безразличным взглядом и проходят мимо. — Не разделяю их мнения, — покачал головой Антон. — Я никогда не видел на подобных портретах такой нетипичной мускулатуры. Вглядитесь в ее спину, — он сделал шаг вперед и зашевелил губами, будто что-то пересчитывая про себя, — такой длинный изгиб, здесь, кажется, изображено несколько лишних позвонков! Он подался назад очень неудачно — чуть правее того места, где стоял раньше, и незамедлительно задел плечом плечо Арсения. — Разве вы сведущи в этой области? — Арсению самому пришлось отодвинуться, потому что Шастун, похоже, совсем не был смущен тем обстоятельством, что костяшки его кисти мазнули по чужой ладони. — Я бы мог ожидать подобного наблюдения от знатока человеческого организма уровня Дмитрия Темуровича, но от его секретаря — едва ли. — Бросьте, Арсений Сергеевич, простого жизненного опыта тут будет достаточно. За годы обучения мы с другими гардемаринами изрядно наупражнялись не только в управлении шлюпками на Неве, но и в том, чтобы вечерами разминать друг другу ноющие мышцы и кости. Уж чего-чего, а утружденных позвоночников я на своем веку пощупал немало. На этих словах Арсений опустил взгляд на широкие плечи и представил Антона, управляющего веслами. — Вы с чем-то не согласны, Арсений Сергеевич? Просто вы так головой сейчас помотали. — Это для гимнастики шейного отдела. Вам, как чиновнику Медицинской коллегии, это должно быть понятно. Прошу, продолжайте. — Кхм, извольте. Но меня не столько заинтересовала ее спина, сколько взгляд. У нее такое холодное и презрительное лицо… А что, если это маска? — Арсений повернул к нему голову в удивлении: судя по выражению лица, Антон вроде бы не шутил. — Наверняка же ее анатомия доставляет ей немало страданий. Такому скелету трудно будет ходить и стоять. Болит спина, ноют ноги. Что, если это положение — единственное, в котором она не испытывает мук, и все это равнодушие — напускное? — Я… Я никогда об этом не задумывался, — пробормотал Арсений, испытывая непонятно почему вспыхнувшее смущение и желание оправдаться. — Я и приобрел-то эту картину почти случайно на парижском салоне. Хотелось привезти Екатерине Алексеевне в подарок какую-нибудь французскую диковинку. Эта одалиска привлекла мое внимание яркостью драпировок и вниманием к деталям: взгляните только на эти заломы и складки ткани. Лишь в Петербурге, рассмотрев ее как следует, я счел, что такой женщине найдется место, скорее, в Кунсткамере, нежели в галереях Эрмитажа, и, поразмыслив, так и не решился оскорбить вкус ее величества. — Но все же оставили портрет у себя во дворце. Пожалели, значит, убогую. Стало быть, не чужды вам милосердие и кротость. Зря, получается, все говорят, что светлейший князь Попов грозен и суров. — И вы так просто мне это в лицо говорите? — изумился Арсений. — А почему нет, ваша светлость? Простите, я еще неопытен в дворцовых интригах и этих колких недосказанностях, которыми ваши гости пытались перещеголять друг друга за столом. Все же, кого вы нынче блинами потчевали, понимают, что не ради трапезы сюда прибыли, а чтобы изучить соперников. Думаем мы все об одном и том же, а вслух никто ничего не произносит. Только вот зачем друг друга за дураков-то держать? Цели у нас у всех разные, а способ их достижения один. В том, что я только что произнес, для вас никакой тайны все равно не было. Его бесхитростность возмутительно попирала все нормы великосветской беседы. — А в чем состоит ваша, Антон Андреевич, цель, позвольте полюбопытствовать? — Моя цель — чтобы каждый, кто мне люб, был здоров и радостен. — А что насчет ваших недругов? — Им я тоже зла не желаю. Какой дурак, подумал Арсений. — Вот вы сейчас думаете, что я дурак, не так ли? — рассмеялся Антон, и Арсений испугался на секунду, что произнес это вслух. — И, пожалуй, правы. — Ежели что-то в моих речах или обхождении вам, Антон Андреевич, показалось оскорбительным, раз уж заставило подозревать меня в подобных предрассудках, то мне ужасно жаль, — порывисто начал Арсений. — Я никогда не желал обидеть вас, поверьте. Напротив, ход ваших мыслей оказался настолько своеобычен, что застиг меня врасплох. Я теперь, возможно, откажусь от прошлых своих убеждений об этом портрете и еще подумаю над тем, чтобы все-таки вручить его в дар Екатерине Алексеевне. Она ведь так любит созерцать прекрасное. — В таком случае понятно, почему она так и не смогла отказаться от вашего общества. Вот тебе и агнец непорочный — один флер. Выпитое за столом вино выбрало именно этот момент, чтобы согреть пищевод яркой вспышкой. Или вовсе не вино это было, но сколько же сил Арсению стоило тогда не поддаться своей слабой натуре и не улыбнуться лукаво в ответ на комплимент. — Антон Андреевич, — он медленно сделал вдох и постарался не прикрыть глаза, — сохраняйте благоразумие. — Прошу прощения, если мои слова вам показались неосторожными. Но я всего лишь хотел… — Антон Андреевич! — раздался сзади громкий оклик так неожиданно, что они оба едва не подпрыгнули на месте. — Ты, друг мой, кажется, совсем замучил бедного радушного Арсения Сергеевича своей неуемной болтовней. Голос неслышно приблизившегося Дмитрия Темуровича звучал преувеличенно весело для того подозрительного взгляда, что он медленно переводил с Антона на Арсения, будто застал их за каким-то малоприличным занятием. — Как же вы, Дмитрий Темурович, несправедливы. И к вашему подчиненному — его очень интересные суждения об искусстве я бы никогда не осмелился назвать неуемной болтовней. И ко мне — чтобы меня замучить и довести до состояния «бедного», одним разговором не обойдешься, уж поверьте. Позов прищурился и с сомнением покачал головой. — Вы слишком добры, ваша светлость. С Антоном Андреевичем на его беду иногда случаются неожиданные приступы красноречия в самые неподходящие моменты. Арсений покосился на Антона: скулы у того стали нежно-коралловыми, под цвет камзола, и он опустил голову, как нашкодивший ученик. — Пойдем, друг мой, — продолжил Дмитрий Темурович, уже поворачиваясь, — я тебе один ятаган хочу показать, весьма любопытный. Прошу нас извинить, ваша светлость. Приглашение его звучало больше как назидание. Шастун, не переча ему, поплелся следом, но напоследок обернулся к Арсению и застенчиво, словно извиняясь, приподнял плечи и уголки губ. От улыбки на его лице четко обрисовались две полуокружности щек, на нижней дуге каждой из которых невидимый чертежник аккуратно поставил по точке-ямочке. Антон улыбался очень просто, совсем не великосветски. Дмитрий Темурович был, конечно, очень прав, выбрав изначально кандидатом в фавориты не его, а Ваша. И в то же время очень сильно не прав.