Фаворит

— И что потом? — нетерпеливо потребовал Арсений. — К ручке дозволили приложиться. А следом пожелали доброй ночи и распрощались. — И все? — И все, — вздохнул Слава. Арсений нахмурился и нервно постучал ногтем по столу. — Она пригласила тебя одного из всех в Бриллиантовую комнату, чтобы ты полюбовался блеском регалий, а потом просто разрешила поцеловать руку и выставила вон? — Так точно, ваше высокопревосходительство. — Да не упустил ли ты какого намека с ее стороны, друг мой? Может, фразу, исполненную кокетства? Или взгляд — ищущий, трепетный? — Никак нет, намек был, и я распознал оный преотлично. Как только я позволил себе сжать кисть ее величества чуть крепче и переместить губы выше к запястью, тут-то она и высвободила руку и напомнила мне, что делу время, а потехе час, а мне еще с утра заступать на службу. Куда уж доходчивее. Слава выглядел совсем несчастным. Стояла уже почти середина апреля, а значит, шел шестой месяц осады неприступной монаршей плоти. Екатерина Алексеевна демонстрировала чудеса выдержки, что было бы похвально в любой другой ситуации, но сейчас вызывало лишь недоумение и раздражение. Неизвестность мучила сильнее поражения. — Не кручинься, Вячеслав Юрьевич, — произнес Арсений деланно бодрым тоном. — Мы с тобой люди военные, свою стратегию знаем: крепость, что долго не сдается, обычно берется измором. Екатерина Алексеевна, хоть и необыкновенная, а все-таки женщина, и когда-нибудь, истосковавшись по теплу и ласке, переменит свой нрав. — Уж слишком необыкновенная она женщина, — тускло отозвался Слава. — А вдруг переменит, да не в мою пользу, а, Арсений Сергеевич? По спине от одной мысли об этом пробежала дрожь. Ноготь натужно заскрипел по сукну столешницы, и Арсений, опомнившись, как можно более незаметно распластал пальцы. — А это не твоя печаль, а моя — о конкурентах думать. Твоя наука нынче — фортификация. Все, Слава, ступай, права Екатерина Алексеевна — служба не ждет. И вечером, на приеме, будь весел и свеж. Когда адъютант вышел, Арсений встал у окна и несколько минут молча смотрел на реку. Черные трещины, с каждым днем становившиеся все шире, пестрили потихоньку приходивший в движение лед, но все же, как и государыня, Нева, похоже, пока не собиралась торопиться, брать наступление весны в расчет и обнажать свое темное нутро. Он успел уехать из столицы, вернуться, а пейзаж за окном почти не изменился. По-хорошему, Арсений должен был наведаться в Екатеринослав еще осенью, но история со сватовством цесаревича, случившаяся отставка Жоржа и ее затянувшиеся последствия спутали все планы и вынудили его бессовестно вновь и вновь откладывать поездку в основанный им же город. Затеянное строительство собора, шелковой и суконной фабрик, губернаторского дворца и театра, по донесениям, двигалось со скрипом и сопровождалось хищениями. В начале марта, когда по столице обманчиво рано ударила оттепель, спустя две недели обернувшаяся ледяным дождем, поводов временить с визитом больше не оставалось. Оставив Славу одного против воинств Дмитрия Темуровича и Ирины Валериановны, Арсений скрепя сердце тронулся в путь. Кони быстро выдыхались, вязли копытами в грязном снегу, до безобразия растягивая сутки, в которых, кроме предавания гнетущим мыслям, не оставалось решительно никаких занятий. А в мыслях не оставалось решительно никого, кроме Антона. После тех масленичных блинов у Арсения они с ним, конечно, еще не раз виделись и даже не раз разговаривали, только вот обнаружилась одна любопытная закономерность: всякий раз, когда поблизости оказывался Дмитрий Темурович, тот страстно желал стать третьим участником этой беседы и не отходил от Арсения до тех пор, пока не выдумывал для Шастуна какое-нибудь поручение. Арсений — честно — умом был ему за это даже благодарен, но в глубине души все же желал Позову катиться к черту. Проницательный лейб-медик ведь прекрасно осознавал, чем общество Арсения могло отравить неискушенную душу Антона. Собственную склонность к уранизму он никогда не стремился сделать всеобщим достоянием, но и чрезмерно укрощать плоть тоже не спешил, справедливо рассуждая, что не пристало вельможам его ранга ограничивать сиюминутные наслаждения из-за страха пересудов, поэтому молва об истинных пристрастиях светлейшего князя Попова в свете ходила давно. Любовники, как это случилось со злосчастным шевалье де Вильруа, находили его внимание сами, не смели требовать покровительства и щедрот и обычно надолго рядом не задерживались, понимая и принимая разницу в положениях — а в его статусе она была неизбежна, выше — только государыня и Господь Бог. Поэтому расположение к нему Антона, в котором сложно было разглядеть только лишь куртуазную преданность без малейшего оттенка эроса, тоже не вызвало бы у Арсения никакого удивления, если бы не деликатные обстоятельства их сближения. Главным таким обстоятельством была Екатерина Алексеевна. Арсений наивно полагал, что за южными делами отвлечется от великосветских интриг и собственной сердечной хвори, но вышло наоборот. Наблюдать за тем, как ее величество любезничала с Шастуном, было тоскливо, но куда хуже Арсению пришлось, когда и возможность наблюдать прекратилась, ведь, стоило дверям возка за ним закрыться, воображение принялось рисовать такие картины из глубин опочивальни государыни, что его кинуло в жар. Он ревновал — постыдно, испепеляюще ревновал, и та ревность, что Арсений испытывал в бытность фаворитом по отношению к камер-юнкерам, не шла ни в какое сравнение. Больше не было ни желания, ни сил врать себе, что заветная виктория Славы в борьбе за сердце государыни прельщала его только политическими авантажами; куда более пьянила мысль, что эта виктория навсегда задернула бы полог в императорской спальне пред лицом Антона. Беспокойство и бездействие заставили его завершить визит в Екатеринослав несуразно скоро. В городе он много ругался — благо поводов было предостаточно — и местная чиновная братия тихо робела от сурового тона и обещаний снести головы с плеч. Строительство увязло в зиме и долгах, и если первое обстоятельство Арсений еще готов был принять в расчет, то, заслышав о втором, разгневался не на шутку, заставил всех причастных выворачивать карманы, предъявлять купчие и ведомости и отчитываться по каждой истраченной копейке. Недостроенный собор Арсению не понравился. Там и нравиться-то еще было нечему — два вершка припорошенного мягким южным снегом кирпича и яма — но он заранее убедил себя, что лучше уже не выйдет, и на все обеты и мольбы явиться летом к освящению буркнул грозное «посмотрим, если еще будет, по чью душу являться». Провожали сердитого губернатора приструненные подчиненные, кланяясь в ноги и едва ли не целуя подол платья, и не подозревали, что ни их лень, ни казнокрадство не гневили его так, как собственные пороки. Сам с собой он теперь старался быть честен — хотя бы сам с собой, потому что на сердце и так было неспокойно от невольно нарушенной клятвы ее величеству не красть ее избранников. А ведь он пока еще даже никого не украл (и даже не намеревался красть! Христом Богом — не намеревался!), но уже чувствовал себя ужасным преступником и предателем. На обратном пути окна возка залепило грязью, окружив Арсения полумраком, где его давешние фантазии о Екатерине Алексеевне в объятиях Антона стали обрисовываться яркими красками, будто на старинной картине, по которой прошлась бритва реставратора, обнажив мясистый слой масла. Это спровоцировало новые подозрения. Как бы сильно Арсений ни опасался, что внимание Шастуна могло его погубить, еще сильнее он боялся, что с наивностью влюбленного дурачка усмотрел в чужих словах то, чего там никогда не было. Спасая исстрадавшееся сердце, Арсений на очередной станции запросился из своей тьмы на облучок, чем изрядно сначала удивил, а потом и обрадовал заскучавшего кучера. Летевшие в лицо из-под копыт брызги и норовящий забраться за ворот шубы ветер не сильно справлялись с тем, чтобы утихомирить тревогу в груди, но зато бранные прибаутки, которые кучер изящно вкраплял в любой разговор, немного разогнали хандру. Не выдержав, в какой-то момент Арсений выпросил себе поводья и потом втайне с гордостью записал на собственный счет то, что в Петербург они приехали на день раньше срока. Антона в первый раз после возвращения он увидел на всенощном бдении перед Вербным воскресеньем. Тот стоял в самом конце шлейфа ее величества, после всех генералов и сановников, как показалось Арсению, осунувшийся и исхудавший. Завидев его, Шастун в волнении так резко дернул рукой, что задел кандило. Подсвечник угрожающе качнулся, едва не подпалив волосы фрейлине Яровицыной, а обернувшийся на шум Дмитрий Темурович поскользнулся на лужице пролитого лампадного масла. Антон с Вашем поспешно схватили под локти потерявшего твердь под ногами покровителя, и, пока они устанавливали его на место, Арсений воспользовался суматохой, чтобы юркнуть вперед и скрыться от любопытных глаз. Минут шесть простоял смирно, не ерзая, но, когда генерал-прокурор Косицын попросил передать свечу, все же обернулся и тут же нашел на себе секретарский взгляд. Заметив, что его внимание обнаружено, Антон приоткрыл рот, но будто бы позабыл, что хотел с ним сделать: нижняя губа удивленно оттопырилась для вдоха, уголки уже ползли наверх, а верхняя задрожала, словно он намеревался расплакаться. Надежно закрепленный на уже обезжиренном месте Дмитрий Темурович почти незаметно ткнул его локтем, и Антон смиренно опустил голову, так и не сотворив из своего огромного рта никакой явственной фигуры. Арсений тоже отвернулся, очень вовремя, как раз когда зычный бас архиерея пропел: «Господу помолимся», и трижды перекрестился, надеясь, что за голосами хора и шелестом одежды не было слышно, как восторженно колотилось его сердце о грудную клетку. «Было! Было! — вопило сердце, не смиренное молитвою. — Все ж таки было в его словах все то, что ты в них уразумел! Это не заблуждение!» Молчи, глупое, цыкнул на него Арсений и для верности сжал грудь рукой, попутно обнаружив, что капнул на нее горячим воском и даже не заметил. В довершение ко всем напастям почти сразу после возвращения как снег на голову на Арсения свалился граф фон Бринкман, к несчастью, не позабывший взятое с него впопыхах обещание навестить Петербург весной. Арсений и рад был бы переложить необходимость нянчиться с прилипчивым немцем на плечи своих адъютантов, но правила гостеприимства не позволяли. Да и неудовольствие графа русским приемом могло плохо отразиться на с таким трудом слаженной помолвке цесаревича с принцессой Гедвигой. Почти целиком заняв со своею свитой правое крыло дворца на Воскресенской улице, граф методично пытался проникнуть и в левое, живо интересуясь всеми превратностями личной и государственной жизни Арсения. Он с удовольствием присутствовал на репетициях «Сида», расхваливая мастерство Славы, по утрам, если Арсений не заседал в Сенате, тащил его гулять в Летний сад, а по вечерам — вдоль набережной, донимая расспросами о местном быте и традициях. Впечатлительность и любознательность графа, безусловно, объяснялись задачами прусской дипломатической миссии, но Арсений много значения этому обстоятельству не придавал: некогда хорошо смазанное колесо российской политики за последние полгода так отсырело и разбухло, еле проворачиваясь, что и разнюхивать-то здесь было особо нечего. Екатерина Алексеевна, разумеется, тоже почтила высочайшим вниманием друга короля Фридриха, несколько раз пригласив посетить приемы в честь маленького общества друзей, от которых фон Бринкман пришел в восторг, восхитившись убранством Зимнего и Эрмитажа. Но, конечно, больше всего гость обрадовался вестям о готовящемся маскированном балу в Зимнем, знаменовавшем возвращение к низменным страстям после Пасхи. Во времена правления любившей веселье царицы Елисавет в свете были весьма популярны «маскарады-метаморфозы», куда мужчины являлись в женском платье, а женщины — в мужском. Особенно заядлой поклонницей таких проказ была сама императрица, потому что, как вспоминала Екатерина Алексеевна — а тогда еще всего лишь великая княгиня, Елизавета Петровна обладала удивительно стройными и изящными ногами, которые пышные фижмы не позволяли демонстрировать во всей красе. Царствование же Екатерины Алексеевны ознаменовалось свирепствованием во дворце духа французского Просвещения, и о не совсем благопристойных маскарадах вскоре позабыли. Однако вновь пробудившийся в государыне вкус к увеселениям требовал новых утех. Ее величество вспомнила о балах, проводившихся в годы ее молодости, и велела на грядущий пятничный маскарад дамам обряжаться в штаны, а кавалерам — в юбки. За исключением новичка столицы фон Бринкмана, мужская половина приглашенных восприняла царский указ с неудовольствием. Многие из офицеров даже сочли эту авантюру оскорблением чести мундира, хотя вслух, конечно, роптать не посмели, да и кто бы их мнения спрашивал. Кроме требования пренебречь гардеробными традициями, завязанными на принадлежности к тому или иному полу, приглашения иных предписаний по части костюма не содержали, и эта вольность, как и любая неопределенность, поставила Арсения в тупик. Сначала он хотел было схитрить и нарядиться в традиционное маскарадное домино, чьи мужские и женские версии не имели особых различий, но вскоре, устыдившись собственного порыва, рассудил, что спасение подобной уловкою унизило бы сам дух забавы, и решился повиноваться установленному правилу во всей его строгости.              

***

       В восьмом часу, когда слуги в залах, отведенных для праздника, уже раз в третий снимали оплавившийся воск со свечей, Арсений все еще стоял в своих комнатах перед зеркалом, напряженно вслушиваясь в доносившиеся снизу звуки музыки и смеха, будто по ним можно было распознать чужой выбор туалетов. Да даже если бы и можно было, для Арсения это вряд ли бы что-то изменило — другого женского платья он все равно не приготовил. То ли дело был Рождественский маскированный бал, темой которого был объявлен национальный балет «Семира» и на котором Арсений плясал камаринскую в платье киевского боярина. Или январский маскарад «Торжествующая Минерва», посвященный десятилетию коронационных празднеств ее величества, что шел три дня и долженствовал порицать пороки и прославлять добродетели, одной из масок которых и выступил Арсений, олицетворяя Разум. В нынешнем же его образе разумного было мало. Верный Дормидонт Аникеевич, которому на своем веку случалось и впопыхах глотать тайные документы, и вытаскивать голыми руками из трясины продовольственный обоз, пока над головой свистели пули, не справился с такой вроде бы нехитрой задачей, как шнуровка дамского корсажа, дважды порвав ленты, так что пришлось звать на помощь камеристку статс-дамы Ахмедовой. Молоденькая дуреха споро и ловко сладила и с корсажем, и с натягиванием на каркас верхней юбки, но ужасно много хихикала, заставляя Арсения то краснеть от смущения, то бледнеть от того, как на каждом резком затягивании ленты из груди выбивало весь дух. Результат, безусловно, стоил унижения и ощущения близости подкрадывающегося обморока. Такой тонкой талии у Арсения не было даже в младые годы, когда у его желудка возникла личная неприязнь к университетской трапезе и около месяца он сидел на воде и черном хлебе. Пестрый шелк любовно обвивал изгибы, о существовании которых он до этой минуты и не подозревал. Узор из красных, желтых, синих и пурпурных ромбов перетекал с талии на пышную юбку, так что затеряться в толпе в столь ярком уборе можно было и не пробовать. Круглый воротник-горгера прикрывал шею, однако ключицы оставались бесстыдно обнажены. Арсений смущенно попытался подтянуть к горлу линию лифа, показавшуюся ему слишком низкой, но не преуспел. Повернулся к зеркалу одним боком, потом другим, чтобы рассмотреть высокий пепельный парик, который колыхался при каждом движении, а все ж таки задержался взглядом дольше на изящных тонких линиях рук и позвоночника. Вспомнил слова Антона про то, что тому довелось на своем веку пощупать немало мужских спин, и закусил губу. Он всегда гордился своей молодцеватой статью и выправкой, но и не представлял, что в женском платье они примут совершенно иной вид. И надо сказать, что вид этот, пусть и неразумный, ему приглянулся. Арсению, привыкшему к славе неколебимого вершителя судеб и оплота государства, как выяснялось, нравилось порой и чувствовать себя хрупким и воздушным. «Назвался Коломбиной — полезай в комедию», — подумал он, бросив в зеркало последний взгляд, вздохнул, надел черную полумаску, вышитую по краям стеклярусом тех же цветов, что украшали платье, и вышел из покоев. В приглашениях значилось, что гостям надлежало воспользоваться входом во дворец со стороны Посольского подъезда, и к подножию одноименной лестницы Арсений спустился тайным ходом. Лестница оказалась на удивление пустынна, если не считать сбитую невысокую бабенку в платье лилового сукна, чьи фижмы занимали треть длины ступени. На очередном шаге бабенка нечаянно наступила на подол, споткнулась и растянулась на ступенях, огласив своды дворца подозрительно знакомой хрипловатой площадной бранью. — Маска, ты напутала: нынче не твоя очередь падать ниц; этим вечером падать должны пред тобою, — приблизившийся Арсений, усмехаясь, протянул руку. Сквозь прорези в лиловом бархате блеснули сердитые черные глаза, в которых спустя секунду зажглась радость узнавания. — Даже если маска нынче изволит быть во хмелю? — Особенно, если во хмелю, маска. Пусть уж в таком случае тебя будут носить на руках. Кряхтя, Серж Матвиенко поднялся на ноги и окинул Арсения любопытным взглядом. — Судя по твоему убору, маска, ты, верно, явилась сюда с твердым намерением, чтобы на руках носили именно тебя. И ведь будешь права! Удивительное дело: прозвучав из уст Сержа, комплимент заставил Арсения всего лишь самодовольно усмехнуться и подбочениться, а вовсе не задыхаться в чувственном томлении, мучаясь сотней сомнений и предрассудков одновременно. Вот бы всегда так выходило с этими комплиментами! Судя по платью Сержа, он долго голову над маскарадным образом не ломал, а позаимствовал его из гардероба очередной зазнобы, причем не погнушавшись пренебречь условностью ношения корсета. Но осуждать товарища за избрание легкого пути Арсений не стал, заметив, что хоть отороченный кружевным ангажантом вырез платья облегал грудь ряженого не так плотно, как это приличествовало в благородном обществе, но зато оная грудь была тщательнейшим и добросовестнейшим образом избавлена от густоты южных волосяных покровов. Восхитившись обстоятельностью Сержа, Арсений предложил ему руку, чтобы в таком виде проследовать наверх. Нетанцующих гостей в Белой галерее оттеснил к стенам неторопливый ритм полонеза. Чинное шествие из порядка шестидесяти пар выписывало по анфиладе парадных зал восьмерку и мало бы чем отличалось от обычного открывающего танца на балах, если не обращать внимание на то обстоятельство, что в этот раз дамы казались гораздо корпулентнее кавалеров. Приглядевшись к обезличенным танцующим фигурам, Арсений обрадованно отметил про себя, что далеко не все представители его пола, струсив, прибегли к спасительным силуэтам домино. Многие из них гордо щеголяли в таких смелых туалетах, в которых не всякая записная красотка решилась бы показаться в свете, а на лицах выделялся не один слой румян и сурьмы. — Нет ли каких дипломатических вестей с давно интересующего тебя, маска, северо-восточного фронта? — спросил Серж, постаравшись придвинуться к уху Арсения как можно ближе, чтобы музыка не заглушала речь, но не особо в том преуспев: разница в росте и широкие фижмы делали задачу почти невыполнимой. — Обстановка остается сложной, — вздохнул Арсений. — Наш северный союзник непреклонен. Переговоры ведутся уж почти полгода, но он все не торопится подписывать кондиции. — Неудивительно, — Серж хмыкнул. — Игрок столь высокого уровня предпочитает подольше изучить партнеров, чтобы заручиться поддержкой самого многообещающего для укрепления державы. Но ведь у прусского представителя на руках все карты, не так ли? Там и военная мощь, и надежность тыла. — Да, — Арсений издал смешок. — За тыл я бы отвечал… отвечала головой. Но, видимо, недостаточно этого для нашего северного друга. — Экая коллизия! А что там у французов, маска? — Их бы я вообще списала со счетов, но больно уж упрямые галлы заносчивы и приставучи. Полагаю, их участие в переговорах выгодно северному союзнику лишь для того, чтобы другие делегации не растеряли прыти. Глядя на кислую мину, которую лицо Арсения наверняка представляло собой даже под маской, Серж рассмеялся. — Как же наш северный союзник умен и предприимчив! Но ты скажи мне, маска, а вот тот загадочный, м-м, представитель австро-итальянской коалиции, если его можно так назвать, что случайно оказался посреди театра военных действий, и вправду так серьезен, как о нем говорят? — Ах, маска, я бы сама желала знать ответ на этот вопрос! Вписать свое имя в кондиции на тех условиях, что и другие участники переговоров, он вроде бы не жаждет, однако же его затянувшееся нахождение в ставке главнокомандующего северной армией вызывает опасения. — Гм. Гм. Это занятно. А как тем временем обстоят дела у эллинских парламентеров? — О, эти своего не упустят! То обстоятельство, что их делегация вдвое превосходит по численности все остальные, безусловно, играет им на руку. — Зато состав делегации, говорят, не так и силен? Слыхала я, что одному из парламентеров лоску да изворотливости не хватает для дипломатического дела. — Не хватает, да, — Арсений нахмурился и обвел залу взглядом, пытаясь угадать в цветастой толпе ряженых Антона. — В том его и сила. Серж посмотрел на него с удивлением, но донимать расспросами не стал. С завершением последней фигуры полонеза гусиная вереница танцующих рассыпалась на отдельные пары и кружки, а галерея зазвенела бессмысленной мазурочной болтовней. Просторные залы Зимнего, впустив под свои высокие чопорные своды маскарадную кутерьму, боязливо сжались под натиском яркости сотен огней, путающихся в хрустале люстр и рикошетящих от драгоценных украшений, и превратились в подобие огромного, но тесного балаганного шатра. Вместо Шастуна Арсений обнаружил Ваша, который не особо-то и стремился покрыть свою личность тайной: бойкие глаза Александра прикрывала лишь тонкая полоска полупрозрачной алой органзы. При взгляде на него Арсений почувствовал легкий укол зависти: в воздушном многослойном хитоне, искусно драпированном парчой, бархатом и муаром, Александр походил на античную царевну, рядом с которой все другие гости казались замарашками. — Ах, маска, что за выделка! Что за тончайшее золотное шитье! — громко восхищалась вцепившаяся в его рукав «дама» с сильно набеленным под маской лицом, в которой Арсений благодаря сильнейшему немецкому выговору без труда узнал графа фон Бринкмана. — Да ты арбитр вкуса, гений элегантности, маска! Раскрой секрет: где шьют такие ткани? Александр тонко посмеивался и что-то отвечал, прикрывая рот веером, на котором, не целясь, натягивали тетиву румянозадые купидончики. К медленно фланирующим вдоль галереи Арсению с Сержем приблизилась одетая гусаром женщина. — Маска, позволишь украсть тебя у очаровательной Коломбины? — подмигнула она Сержу. Арсению показалось, что то была его давняя знакомая, вдовствующая баронесса, романы которой, по слухам, и способствовали ее преждевременному вдовству. У Сержа вроде бы с ней тоже что-то когда-то было, но Арсений так давно упустил линию повествования летописи его увлечений, что ручаться бы не стал. — Ну как отказать такому бравому гусару! — промурлыкал тот, церемониально вложил ладонь в хрупкие пальчики и без угрызений совести оставил друга в одиночестве. Впрочем, оно продолжалось недолго. В густом от ароматов пудры, духов и воска воздухе Арсений вскоре стал задыхаться. Теснота корсажа тоже не давала о себе забыть, так что он засобирался в сторону буфетных, чтобы охладиться оранжадом, но, когда миновал Кавалергардскую залу, где уже готовилась первая кадриль, за локоть его бесцеремонно схватила чья-то рука в женской перчатке. Хозяином руки (хотя в данном случае уместнее было бы сказать — хозяйкой) оказался танцмейстер Сергей Мигельевич Шестеперов, сын арапа царицы Анны Иоанновны, чье смуглое лицо даже белоснежная маска-баута не спасала от узнавания. — Нет-нет, куда же ты, маска? Как только оттанцевались полонезы, все дамы бросились врассыпную — поди слови их! Идем же, нам не хватает пар для первой кадрили! Как же нелегко оказалось быть дамой! Решительно никто не собирался считаться с его мнением и выслушивать отказы! Не успел Арсений и слова произнести, как уже был поставлен в квадрат в центре колонны из сорока пар справа от невысокой женщины под маской Скарамуша. Покоряясь судьбе, он, как водится, учтиво улыбнулся ей и присел в книксене, а его партнерша столь же изысканно поклонилась, изменяя привычной роли в танце. Арсений повернулся лицом к «кавалеру» из пары напротив, снова присел, но движение это вряд ли бы поразило кого-то изяществом и совершенством линий, потому что он едва ли не дернулся, обнаружив в прорезях вердрагоновой полумаски «дамы» из второй пары глаза, которые бы не спутал ни с одними другими на свете. Дело было даже не в узнаваемых цвете или разрезе — дело было в столь знакомом, почти родном уже ощущении, как от затылка к пояснице, не считаясь со слоями пудры и ткани, заспешили мурашки. Сердце на секунду застыло, а следом, будто наверстывая упущенное, пустилось в темпе, на несколько тактов обгоняющем ритм контрданса. Никто никогда не смотрел на него подобным образом: нежно, кипуче и так обожествляюще, что одна лишь возможность отвести взгляд казалась святотатством. Происхождением платья Антон, по всей видимости, тоже был обязан мануфактуре патриарха рода Вашей, хоть и не мог похвастаться тем великолепием кроя и выделки, которое демонстрировал наряд Александра. Светло-зеленый пеплум с полупрозрачным верхним слоем тоже был выполнен в греческом вкусе, и вытянутый силуэт визуально еще больше удлинял его фигуру — на вкус Арсения, весьма комплиментарно, хотя он имел основания подозревать себя в необъективности. На острых плечах сверкали хризолитовые аграфы, удерживая струящуюся вниз ткань, которая под грудью уже была перехвачена золотым поясом, как на картинах, изображавших богатых гетер. Лентой такого же цвета вокруг лба были небрежно собраны волосы, а к ногам, спускаясь через плечо, ниспадала вышитая канителью тога. Арсений очнулся, почувствовав настойчиво-недоуменное прикосновение своей партнерши к руке, сообразил, что за бесстыдным созерцанием двух трогательных выступов ключиц напротив едва не пропустил начало первой фигуры танца, вспыхнул и опустил пылающее лицо. Увлекаемый рукой Скарамуша, он поспешил вперед, вливаясь в «английскую цепь» и меняясь местами с противоположной парой, однако головы так и не поднял. В центре линии Арсений машинально протянул правую ладонь вперед, чтобы ее сжали пальцы «кавалера» из второй пары, но прикосновения почти не ощутил, потому что в то же мгновение к столь необдуманно оголенному изгибу левого плеча на долю секунды прижалось лихорадочно горячее плечо Антона. Арсений едва уловимо вздрогнул: корсаж будто стал еще теснее. Внутри, чуть ниже солнечного сплетения, кто-то поджег лучину, и она тлела, как лучине и положено: монотонно, тускло, болезненным спазмом обжигая внутренности. Сделав куцый вдох, он постарался сосредоточить внимание на мелькающих из-под подола носках собственных бальных туфель: подсчет шагов и тактов не только помогал справиться с дыханием, но еще и упрощал задачу не сбиться и не перепутать дамскую партию с привычной ведущей ролью. Все как в танцевальном классе много лет назад, когда за неимением дам приходилось по несколько раз за урок меняться с товарищами местами. Просто, как по учебнику: первые восемь тактов — классическое шен англез, три шага шассэ, жетэ, ассамблэ дважды. После прохода «гребенкой» подать левую руку партнерше и вращаться с ней рука об руку до положенного места. Следующие четыре — балансэ с шагами глиссад, сиссон, жетэ, ассамблэ, сначала вправо, затем влево. Еще четыре — тур де мэн: три шассэ, жетэ, ассамблэ, вложить ладони в руки партнерши и сделать круг по часовой стрелке до своего места. Восемь тактов — шен де дам, три шассэ, жетэ, ассамблэ дважды. Выйти в центр линии, протянуть руку, сжать ладонь «дамы» из противоположной пары, меняясь с ней местами, нечаянно поднять глаза… Воздух закачался перед лицом, смазывая все огни и краски залы в бестолковую аляпистую палитру. Единственным четким цветом в этом безумии остался зеленый и его оттенки: хризолит аграфа, вердрагоновая полумаска, стремительно приблизившиеся до расстояния вздоха болотные глаза. Пальцы Арсения непроизвольно дернулись, удерживая тепло чужой перчатки на мгновение дольше нужного. За одно это короткое движение навстречу друг другу, которое длилось не дольше такта, Арсений успел до мельчайших подробностей запомнить, как едва качнулись светлые ресницы, расширились под краем полумаски крылья носа и приоткрылись полные губы, хотя, спроси его кто в ту секунду, какого цвета и фасона был наряд его партнерши, с которой он протанцевал уже целую фигуру, он бы вряд ли нашелся с ответом. Потом его ладони вновь зацепили руки — других, чужих людей, и он опять ничего не почувствовал. Глаза Арсений опускать больше не смел, послушно улыбался, приседал и разгибался, вовлекался в круг, вращался, вытягивал носок, поднимал и опускал руки, как положено, и позволял себе одну-единственную вольность: больше не избегал смотреть на Антона. За нее он был вознагражден сторицей, потому что Антон, который, кажется, был перепуган их короткими неизбежными по законам кадрили прикосновениями ничуть не меньше его самого, теперь снова радостно, светло улыбался каждый раз, когда выдавалась возможность развернуться к Арсению лицом, а в разрезах его полумаски мерцали кротость и растерянное ликование. Лучина внутри догорела до основания, рассыпалась снопом покалывающих, но не жалящих искр, и все следующие пять фигур Арсений исполнил безукоризненно, чувствуя себя неоправданно, незаслуженно счастливым. Сергей Мигельевич смилостивился над танцующими и новых фигур выдумывать не стал. Как только замолчала последняя скрипка, Арсений дежурно улыбнулся, сделал перед Скарамушем книксен и позволил ей отвести себя в сторону. Перед глазами оказалась малиновая розетка с орденом на чьем-то мундире, которую он принялся отрешенно рассматривать, в то же время настороженно прислушиваясь к вздрагивающему смехом шуму вокруг. — Поверишь ли ты, маска, если скажу тебе, что за моим корсажем спрятана бумага с подсказками–схемами танцев? — раздался за плечом тихий взволнованный голос, которого он так ждал и одновременно боялся услышать, и, прежде чем повернуться, Арсений на секунду зажмурился, чтобы справиться с этой противоречивой напастью. — Поверишь ли ты, если скажу тебе, что меня это ничуть не удивляет? — от этой полностью оправданной антуражем возможности говорить ему «ты» у Арсения нежно пело под ребрами. — Открою тебе страшный секрет: не менее чем у половины сегодняшних гостей за корсажами и обшлагами хранятся точно такие же документы. А некоторые даже привезли с собой под масками собственных танцмейстеров, с тем чтобы в уголке вспоминать с ними пируэты и фигуры. Ничего зазорного в этом нет. — Сдается мне, ты меня утешаешь из жалости, маска, — полные яркие губы лукаво изогнулись, и Арсений отстраненно подумал о том, не были ли они нынче тронуты кармином. — Ты ведь в таких советах и ухищрениях ничуть не нуждаешься, кадриль это замечательно продемонстрировала. — Сейчас, быть может, да, но так было не всегда. Скажи, маска, — он заговорщически понизил тон, и Антон тут же с готовностью подался вперед, вызвав улыбку, — ты умеешь хранить тайны? Потому что у меня есть секрет еще страшнее. — Слово чести, я тебя ни за что не выдам, — пообещал Антон с умилительной искренностью в голосе, будто действительно был готов сложить голову за выведанные секреты. — Ты мне веришь? — Разве, — Арсений на секунду запнулся, но тут же рассердился сам на себя за нерешительность и закончил чуть громче нужного, — разве могут лгать такие красивые глаза? От очень поверхностного, совсем неизящного комплимента дыхание сбилось, будто он прыгнул с разбега в ледяную воду. Это была его первая попытка удостоить объект страсти похвалы, и по всем великосветским правилам она вышла провальной. Но если где и стоило пробовать быть честным в своих чувствах, то здесь, на маскараде, где границы и между сословиями, и даже полами были размыты, где не существовало жесткого диктата чинов и рангов. Ведь не было здесь ни светлейшего князя Арсения Попова, ни коллежского секретаря Антона Шастуна, а были только бойкая Коломбина и утонченная гетера, флиртовать которым никто не мог воспретить — даже императрица, ведь ее в мире масок тоже не существовало. — Осторожнее, — судя по разлившемуся от нижнего края маски вдоль скул румянцу, даже столь простой комплимент все же пришелся Антону по душе, — я могу решить, что такими льстивыми речами ты пытаешься меня запутать. — В этом нет нужды, потому что секрет, который я хочу тебе поведать, принадлежит не мне и компрометирует не меня. Но за достоверность его я могу ручаться головой. Слушай же, маска. Много лет назад один светлейший князь, на которого сейчас боятся лишний раз взглянуть, не вздрогнув, еще будучи камер-юнкером, впервые пробовал себя на балах и маскарадах и ужасно стеснялся собственной неотесанности. Перед каждым таким выходом он усердно чертил мелом на полу в своих комнатах фигуры гавотов и менуэтов, а в итоге весь вечер оставался стоять у стены, боясь оскорбить своими неумелыми танцевальными позитурами какую-нибудь нежную барышню. Но если тебе, маска, этого будет мало, чтобы избавиться от напрасных сомнений в себе, вот еще один старый позорный секрет будущего светлейшего князя: когда-то этот щеголь, стесненный в средствах, не мог даже отправить письмо домой, потому что тратил всю бумагу на завивку волос. Антон мягко, мелодично рассмеялся — ничуть не обидно. — Обещаю, маска, что я унесу эту тайну с собой в могилу, хотя и разуметь не смею, о каком светлейшем князе ты ведешь речь. Да мы, скорее всего, и не знакомы с ним — где же мне водить дружбу со столь влиятельными особами? В этих словах Арсению послышался легкий упрек, но он сегодня не был склонен хандрить по пустякам. — Но ты ведь тоже можешь водить меня за нос! А вдруг под этой маской вердрагонового цвета и скрывается тот самый князь? И я своими неосторожными сплетнями рискую навлечь на себя праведный гнев? — Маска, я клянусь: во мне от светлости только чистота помыслов и намерений! — хихикнул Антон. — По твоим словам, тебя эта история не касается, и поскольку причин лгать мне у тебя нету, я принимаю все на веру. А раз уж ты и я остаемся вне подозрений, в поисках князя я бы пригляделась к более заметным фигурам. Быть может, он прячется вот под той маской строгой тучной монахини? Или видишь ту хохочущую цветочницу? Чем не государственный исполин? Или это вовсе… Глаза Антона внезапно расширились, и он испуганно вжал голову в плечи, оборвав речь на полуслове. — Что стряслось? — забеспокоился Арсений. — Тише! Видишь человека в багрецовом домино? Вон там, у дверей, с веером из павлиньих перьев, что озирается по сторонам. Мне ни в коем случае нельзя попадаться ему на глаза! Арсений пригляделся к элегантному багрецовому домино внимательнее, и даже издалека приземистая фигура и умные проницательные глаза его обладателя показались ему знакомыми. — Я уже час бегаю от этой маски, скрываясь в толпе, — понуро признался Антон. — У меня есть некие обязательства, от которых я имела неосторожность сегодня увильнуть. Чувствую себя из-за этого ужасно. — Это домино тебе докучает? — понимающе кивнул Арсений, заслоняя собой силуэт Антона, хотя с его ростом это было нелегкой задачей. — Нет, но… — Антон замялся и вздохнул. — Понимаешь, маска, это один мой очень верный приятель… то есть, я хотела сказать, приятельница. И как всякий друг, она желает мне самого благого, вот только взгляды на то, каким образом должно составиться мое счастие, у нас несколько разнятся. Я очень многим ей обязана, и всей душою стремлюсь отплатить добром за добро, но существуют категории духа, над коими нет власти моих совести и чувства долга, а есть только власть сердца, которое я должным образом муштровать так и не научилась. — Разве не говорила ты минуту назад, что помыслы твои чисты? — пожурил его Арсений, хотя дыхание перехватило от этого признания. — А теперь так легко сознаешься в том, что ты не в ладах с совестью? — И то, и другое есть истина, — Антон вдруг перешел на шепот, и Арсений, у которого самого першило в горле, почувствовал, что это не только из потребности понизить голос. — В намерениях своих я чиста: не лгу ни тебе, ни себе, и мое сердце не знает корысти. Но совесть мою тяготит тайное желание, которому мне все сложнее сопротивляться с каждым днем. — А если… — Арсений облизал пересохшие губы — под зеленой бархоткой на шее Антона тут же нервно дернулся острый кадык, — если это желание разрешить, твоя совесть успокоится? Нет, не было в этой беседе решительно ничего скандального, твердил он собственной возмущенно встрепенувшейся совести. Вели ее персоны, себя не назвавшие, предмет диалога оставался амфигурически запутанным, а высказанное предложение разрешить потаенное желание не несло в себе никакого намека или провокации, ведь и суть оного желания не была озвучена вслух. Кто знает, быть может, Антон безумно алкал выучиться играть на лютне большими пальцами ног? Тот открыл было рот, чтобы ответить, но рядом гаркнул залп мещанского гогота, и Арсений был вынужден недовольно обернуться. За спинами хохочущей ватаги в испанских костюмах он опять наткнулся взглядом на багрецовое домино, подол которого вдруг пришел в волнение. Похоже было на то, что маска засобиралась именно в их сторону. — Бежим! — без лишних раздумий Арсений схватил чужое запястье и нырнул в пеструю толпу. Зала завертелась, завозилась вокруг Арсения и хихикающего сзади Антона, скрывая шумом и калейдоскопом ярких масок и домино их следы. Перевести дух остановились возле буфетных. Не придерживаясь более этикета, Арсений осушил долгожданный бокал оранжада в пару глотков, почувствовал, что жажда осталась не утолена, и продолжил малагой с тем же усердием. Антон наблюдал за ним с восторженным весельем. — Ну даешь… — протянул он восхищенно, и Арсений покраснел больше от удовольствия, нежели от вина. По зале, рассыпаясь звонким смехом, пропорхнула тонкая девичья фигурка, одетая в маску Труффальдино и подозрительно напоминающая фрейлину ее величества девицу Пересильд. Тесные сшитые из разноцветных лоскутов панталоны совершенно не скрывали стройности ее точеных ног. Сбоку Арсений услышал тяжкий, исполненный невыразимой муки вздох. Он с любопытством обернулся: за Труффальдино молча наблюдали два мужских силуэта в одинаково черных домино и масках с клювообразными носами, не отяготивших себя ношением веера, несессера или каких-либо иных дамских принадлежностей. — Какое же бесстыдство, — недовольно раздалось из-под той маски, что была чуть выше ростом и шире в плечах. — Можно ведь соблюдать маскарадный этикет и не выглядеть при этом как блудница! Эти девицы только изображают радение о добродетели, а на деле это истинные Мессалины, готовые с головой нырнуть в пучину разврата с младых ногтей! — Да, кхм, да-да, — вторая маска, которая только что вздыхала, звучала не столь уверенно. — Безобразно, просто безобразно. — Как же я завидую вам, ваше высочество! Говорят, ваша будущая невеста принцесса Гедвига, воспитанная в немецкой строгости, являет собою ярчайший пример нравственности и невинности. Берлинский и версальский дворы не допускают дам до таких вольностей, какие позволительны в наших краях. По достижении двадцати пяти лет француженки уже не могут танцевать на балах, и я считаю это прекраснейшим уроком всему женскому сословию! С другой стороны, по прибытии в Петербург бедняжка-принцесса, должно быть, ужаснется местной распущенности. — Я, друг мой, знаешь ли, переживаю о другом, — хмыкнули из-под второго клюва. — Зная, кто был отправлен в Берлин заботиться об устройстве моей помолвки, я не удивлюсь, если в итоге под венцом меня будет ждать не невеста, а жених. Арсений невольно напряг челюсть. Мужчины не особо заботились тем, чтобы понижать тон, и их беседа все больше становилась достоянием не только стоявших поблизости Антона и Арсения. Многие гости, прислушиваясь к необычному для маскарада разговору, в котором в открытую звучали титулы и имена, уже начинали посмеиваться. Однако заботило Арсения не их мнение и не глупая насмешка над его именем, а то, из чьих уст эта насмешка прозвучала. Чем ближе становилось совершеннолетие цесаревича, тем сильнее он уверялся в мыслях, что переменить его нрав по отношению к себе на более кроткий вряд ли удастся в обозримом будущем. А ведь Екатерина Алексеевна была не вечна. — Тут не могу не согласиться, ваше высочество! — обрадованно поддакнула первая маска. — Его светлость князь Попов действительно мог все перепутать и устроить по собственному вкусу. Да и много ли времени у него оставалось на то, чтобы решать вопросы вашей женитьбы? Оказавшись на чужой земле, где вокруг столько соблазнов, кто же будет заниматься государственными делами? Гораздо ведь приятнее мысль о том, чтобы угоститься немецкими сосисками! — клюв мелко затрясся от смеха. — А еще поговаривают, что финальный выбор светлейшего был обусловлен не интересами Отечества, а пенсионом в две с половиной тысячи талеров, который ему посулили… За две с половиной тысячи талеров Арсений был готов разве что плюнуть в рожу Абрамову, который, вне всяких сомнений, и озвучивал возводимые на него напраслины. Однако, не успел он ни плюнуть, ни принять какое-то другое, более благоразумное решение о том, что делать с клевретом княгини Мягковой, как ткань его платья на предплечье шелохнулась, задетая стремительным движением тоги, а уже спустя секунду Антон возвышался над черными домино. — Уж ежели вы, сударь, осмеливаетесь произносить вслух ваши неосторожные суждения относительно персоны, которая в условиях маскированного бала вам ответить не может, то потрудитесь хотя бы обнажить свое недостойное лицо. Его ровный, твердый голос оборвал и смех, и шепотки вокруг. Иван Петрович растерянно застыл, не шелохнувшись. В глубине души Арсений его прекрасно понимал: едва ли наследника престола когда-либо готовили к подобной ситуации. Лица его тезки, к которому Антон и обращался, Арсений хоть и не видел, однако же был уверен в том, что Абрамова охватила мертвенная бледность. Он тоже сохранял молчание — то ли потому, что струсил, то ли потому, что не нашел достойного ответа. — Не хотите? — продолжил Антон; Арсений с удивлением отметил про себя его совершенное спокойствие. — Что ж, давайте тогда я подам вам пример. И с этими словами он поднял руки к затылку, где узлом были скреплены завязки его маски. Рукава платья обнажили локти и поползли вниз, и здесь Арсений, будто вырвавшись из оцепенения, осознал, что назревает ужасный, непозволительный скандал. Снимая маску, Антон не оставлял Абрамову выбора: после этого жеста он, как честный человек и дворянин, обязан был тоже назвать себя. А за нанесенным при свидетелях оскорблением немедленно последовал бы вызов, чья и без того вопиющая неуместность еще больше обострялась присутствием цесаревича. Что же Антон натворил!        Арсений сорвался с места, еще не до конца понимая, как именно собирается остановить творящееся бесчинство, но принимать скоропалительных решений ему, как ни странно, не пришлось. — Ах вот она где спряталась, красавица! — радостно прокатился по буфетным голос графа фон Бринкмана. — Вот и все в сборе, настал час суда! В сторону застывшего с трагически возведенными к голове руками Антону, который, слава богу, так и не успел снять маску, приближалась целая процессия. Возглавлял ее упомянутый граф рука об руку с Екатериной Алексеевной, легко угадываемой благодаря царственной осанке даже в облике Фальстафа, за которыми гуськом следовали «дамы» — Ваш и Слава. Последний поймал вопросительный взгляд Арсения и растерянно пожал плечами. — Три богини собрались под твоим справедливым взором, о прелестнейший из юношей, чтобы рассудить древнейший спор — кто из них прекраснее, — краснобайствовал фон Бринкман, оборачиваясь к Екатерине Алексеевне. — Вот богиня любви Афродита, — он указал на Александра, — вот покровительница всех воинов Афина, — потрогал рукав Славиного платья, — а вот охранительница семейного очага Гера, — Антон, непонимающе хлопая глазами, вложил свою ладонь в протянутую ему руку и встал в одну линию с названными. — Только твое слово, юный Парис, способно разрешить их тяжбу! Назови же имя прекраснейшей из прекрасных! Наряженная в расходящийся на животе дублет, под который, вестимо, были хитрым маневром умещены подушки для изображения пышности форм, Екатерина Алексеевна сейчас меньше всего на свете напоминала злосчастного троянского царевича, но фон Бринкман, очевидно, был готов закрыть глаза на отсутствие в образах внешнего сходства в угоду собственной потехе. Слава явился на маскарад в колоколообразном роброне, в котором к богине войны отсылала разве что лента на корсаже, вышитая золотыми стрелами, но зато в фасонах платьев Антона и Александра в самом деле прослеживались античные мотивы. Арсений, впрочем, не стал бы придираться к достоверности разыгрываемой мизансцены, даже если бы все присутствующие лица были обряжены индейскими петухами. Внезапно проснувшаяся страсть фон Бринкмана к древнегреческой трагедии пришлась очень кстати и избавила свет от безобразной развязки наиглупейшего конфликта. Абрамов, судя по всему, понимал это не хуже Арсения и, пользуясь тем, что все внимание переключилось с него на других, начал тихонько, бочком, ползти по стенке в сторону. И правильно — ему в этом пантеоне места не нашлось бы. Граф выудил не пойми откуда яблоко — такое зеленое и круглое, будто похитил его с какого-нибудь натюрморта, — и с поклоном протянул Екатерине Алексеевне. — Пусть коснутся сего плода уста той богини, чей лик услаждает твой взор более всего, справедливый юноша. Ее величество поднесла яблоко к лицу так близко, что край полумаски оставил неглубокую вмятину на тонкой кожице, глубоко вдохнула аромат, а затем обвела глазами троицу кандидатов. Александр поймал ее взгляд и, кокетливо взмахнув веером, изогнулся в изящном реверансе, Слава стиснул руки на груди и весь подался вперед, с жадностью впитывая каждый жест государыни, Антон остался стоять на месте истуканом. Хоть Арсений до сих пор был на него разгневан за неуместную и совершенно бессмысленную попытку защитить его честь, внутренне он все же порадовался, что багрецового домино поблизости не было, а то не избежать бы Антону тумаков и долгих внушений. — Ничего хорошего от этих яблок, одни только дрязги, — покачала головой Екатерина Алексеевна, поманила пальцем мальчишку-буфетчика, что-то шепнула ему на ухо, отправив восвояси, а затем вновь повысила голос: — Юноша Парис был красив, но очень глуп. Мужчины вечно винят в начале троянской войны Елену Прекрасную, забывая, что это их брат не справился с важнейшей дипломатической миссией. Уж если и искать в легендах судью, достойного подражания, то свой выбор стоит остановить на мудром Соломоне и разрешить все противоречия с помощью хладного клинка. Буфетчик скоро вернулся и протянул Екатерине Алексеевне небольшой серебряный нож. — Благодарю. Давайте же не будем обижать ни одну из красавиц, — продолжила Екатерина Алексеевна, ловко разрезая сочную мякоть на ровные дольки. — Ибо все они достойны похвалы и преклонения. Фон Бринкман картинно поаплодировал решению, хоть и довольным не выглядел, но до него и мотивов прусского двора в этой затянувшейся придворной игре сейчас никому не было дела. Екатерина Алексеевна угостила яблоком не только кандидатов, но и всех находившихся поблизости гостей; не досталось лакомства только Ивану Петровичу, который ретировался с места событий еще раньше своего тезки, едва завидев мать. — И уж совсем неразумно было бы в споре о красоте обойти вниманием вечно юную, как весна, Персефону, — последнюю дольку Екатерина Алексеевна протянула Арсению и подмигнула. — Улыбнись, красавица! Арсений послушно раздвинул губы, принимая угощение. За плечом у Екатерины Алексеевны продолжал в отчаянии ломать руки бедный Слава. О, боги. Терзающий Антона призрак в багрецовом домино вскоре настиг его, чуть позже нашлись и одетая казаком Ирина Валериановна, и Фауст в привычном черном облачении, и с этого момента вечер покатился по привычной колее приемов для маленького общества друзей, разве что в чуть более шумной компании. Очарование мнимой свободы, которой Арсений упивался в первый час своего пребывания на маскараде, развеялось и сменилось заунывной мигренью. Конечно же, все в этом вечере было фальшью и ничего подобного он — настоящий он, а не легкомысленная дурочка Коломбина — не мог себе позволить: ни притворяться кем-то, у кого не было громкого имени и титулов, ни носить туалеты, от которых у самого в тайне захватывало дух, ни бесстыдно флиртовать с тем, при одном взгляде на кого сладостно вздрагивало сердце, а чрево наполнялось истомой. После ужина на восемьсот кувертов и праздничной иллюминации, еле избавившись от общества приставшей к нему после тура котильона дамы под плащом Панталоне, подвыпившим голосом требовавшей «показать локотки», Арсений вновь понуро спускался по Посольской лестнице. Уже стягивая осточертевшие перчатки, он заметил у выхода из дворца знакомый высокий силуэт. Антон уже успел переменить наряд на мужское платье и снять маску, и только спускавшиеся вниз мягкими волнами ото лба волосы напоминали о его недавнем преображении. Звук шагов привлек его внимание, он повернул голову и хотел уже, по всей видимости, улыбнуться, но, заметив, что Арсений был явно не в духе, нерешительно приподнял брови. Почему-то именно эта вновь разыгрываемая карта невинности и наивности нанесла финальный удар по арсеньевским нервам и вместо будничного умиления вызвала злость. — Вы в своем уме, сударь? — прошипел он, ускоряя шаг. Длинный подол мешался, Арсений нетерпеливо глянул под ноги, но из-за ограниченного угла обзора мало что разглядел, зато вспомнил, что так до сих пор и не избавился от маски. — Что за беспутную трагикомедию вы нынче устроили? Кто вас просил защищать мою честь? С чего вы вообще взяли, что я нуждаюсь в защите, тем более вашей? На последней ступени он остановился, потому что Антон как раз подошел к подножию лестницы, молча и очень внимательно рассматривая обнажившееся лицо, впервые смотревшее на него сверху. Арсений невпопад подумал, что на сопревшей под маской коже наверняка безобразно размазалась пудра, смешавшись с потом, мгновенно смутился и закончил свою обличительную речь уже тише, без прежнего праведного апломба. — Я знаю, что вы человек при дворе новый, но нельзя же поступать так безрассудно. Бог со мной и моим поруганным достоинством — и не такие его ругали, а супротив Абрамова я уж как-нибудь да сдюжу, но нынче вы могли скомпрометировать его высочество. Все ваше усердие могло вмиг обратиться прахом. Образумьтесь, Антон Андреевич, вы ходите босиком по битому стеклу. Антон столь же пристально вглядывался Арсению в лицо еще несколько секунд, после чего вздохнул, сделал еще полшажка вперед и к полной неожиданности последнего поймал кисть его руки. — Прошу прощения, ваша светлость, за мою неосторожность. Никого я не желал подвергать опасности — ни себя, ни вас, ни его высочество, — подушечка указательного пальца медленно нарисовала крошечный круг на мякоти внутренней стороны ладони. — Обещаю, что более такого не повторится. Но внять вашему последнему совету я, увы, не могу. — Почему? — бестолково спросил Арсений, завороженно переводя взгляд с одного расширенного черного зрачка на другой и уже, честно говоря, позабыв, о чем там говорил и что советовал. — Потому что уже слишком поздно для меня образумливаться. Не отрывая взгляда от лица напротив, Антон припал на одно колено и аккуратно, как если бы дотрагивался до крыла бабочки, коснулся губами тыльной стороны его руки. Щеки вспыхнули, будто Арсений прижался к жаровне. — Доброй ночи, ваша светлость, — произнес этот мучитель, выпустил ладонь из пальцев и, оставив бессловесного Арсения торчать на ступенях, вышел из подъезда. Он стоял там до тех пор, пока сверху не послышались голоса и смех, спугнувшие его и заставившие поспешно нырнуть в потайной ход. Только оказавшись вновь в собственных покоях, Арсений осмелился зажечь свечу и поднести к ней руку. Место, которого коснулись мягкие губы, казалось, было отмечено клеймом. Он посмотрел: ладонь как ладонь — ни следа на ней не осталось, разве что дрожала она слишком сильно для того, чтобы объяснить это обычной усталостью. Один только однозначный вывод по ней можно было сделать: губы Антона Шастуна нынче точно не были тронуты краской.