Фаворит

День не задался с самого начала. Еще ранним утром от изучения корреспонденции Арсения, ночевавшего у себя во дворце, отвлекли шум и крики со второй половины. Примчавшись на голоса, он обнаружил в комнатах фон Бринкмана переполошившегося графа собственной персоной, выкрикивающего на родном наречии, что дьявол явился по его немецкую душу, и внезапно заголосивший по-русски тонким испуганным голоском дымоход над разожженным камином. Оттеснив в сторону охающую на все лады бесполезную прислугу, Арсений схватил со стола графин с водой и опрокинул содержимое на пылающие угли. Как позже выяснилось, вернувшийся со своего привычного утреннего моциона граф порядком продрог под неприветливым апрельским дождиком и первым делом вздумал самостоятельно растопить камин в покоях. На собственную беду в его отсутствие в дымоход залез мальчишка-трубочист, который, почувствовав снизу жар, начал вопить и причитать, чем изрядно перепугал впечатлительного фон Бринкмана. Вызволив чумазого слугу из его плена, Арсений оставил побледневшего графа на попечение камердинеру, принявшемуся растирать страдальцу виски русской водкой, отдал Дормидонту Аникеевичу распоряжение установить во всех дымоходах во дворце решетки, чтобы предотвратить падение трубочистов в пламя, а сам повел икающего от страха мальчонку к себе в комнаты отпаивать кофием с миндальным молоком, в который, оценив удручающее состояние напуганного, заместо молока налил жженого вина. Маленький трубочист, который благодарил барина за каждое сказанное в его адрес слово и ужасно робел притронуться своими испачканными в золе пальцами к белому фарфору, поначалу морщился от горечи, шумно отхлебывая из чашки, но вскоре заметно повеселел, на вопросы стал отвечать охотнее и даже расхрабрился в конце попросить «еще одну плошечку». Как только щеки несостоявшегося жаркого порозовели, а икать он продолжил уже не из ужаса, Арсений отправил его нетвердой походкой восвояси. На этом хлопоты не закончились. Вернувшись к чтению писем, Арсений с досадой обнаружил, что его хитроумный план по приобретению старинной камеи «Персей и Андромеда» с тем, чтобы руками Славы коленопреклоненно вручить ее в дар Екатерине Алексеевне, давно пристрастившейся к собиранию коллекций античных гемм, полностью провалился. У его надежного комиссионера, посланного в Неаполь для справления купчей и снабженного ни много ни мало шестью тысячами рублями серебром, камею увели прямо из-под носа, да не кто-нибудь, а агент Дмитрия Темуровича! А все, что оставалось Арсению, — только сокрушаться и гадать, кто же из двух позовских кандидатов удостоится чести вручения эффектного презента. Чтобы не расстраиваться из-за очередного тактического провала, он выбрал злорадно думать о том, что никакие дары и ухищрения уже не спасут партию Дмитрия Темуровича после сегодняшнего спектакля и сумасшедшие деньги предприимчивый лейб-медик потратил совершенно напрасно. Сид в исполнении Славы выдался великолепным. Он с одинаковым упоением махал мечом, клялся в любви и мстил за поруганную честь, и ни в одной из этих ипостасей не выглядел глупо или наигранно. Фон Бринкман, несколько раз присутствовавший на репетициях, самозабвенно рукоплескал таланту главного актера и даже был замечен за утиранием слезы на диалоге Родриго и Химены в четвертом действии. Не существовало никаких сомнений, что Екатерину Алексеевну ждала та же участь и никакие новые соблазны уже не избавили бы ее от жребия быть сраженной Славиным гением. Мысль о том, что все маленькое общество друзей станет свидетелями его триумфа, тоже укрепляла воодушевление каменными столпами, но здесь Арсений все же себя осадил, посчитав, как человек военный, недостойным глумливое ликование над поверженными. Но и здесь его поджидали неприятности. Стоячий воротник его сценического костюма оказался погнут, потому что вместо китового уса в каркас додумались вшить хрупкую медную волочильную нить. Пришлось в срочном порядке посылать за портнихой и тратить время на лишнее снятие мерок вместо того, чтобы репетировать и повторять текст. Ах, да. Арсений ведь тоже намеревался нынче стать служителем Мельпомены и выйти на сцену. Не ради потакания собственному честолюбию и совсем не из желания испить чашу победителя, глядя своим недругам в глаза, а просто так уж получилось. Домашний театр Арсения был молод, но не дурен. Его труппа крепостных актеров, конечно, уступала в мастерстве лицедеям шереметевского и юсуповского театров, обучавшимся декламации наравне с воспитанницами Смольного воспитательного общества, но зато искупала свои недостатки рвением и прилежностью. Иногда, к сожалению, чрезмерными. Роль короля Фернандо будто бы пришлась впору представительному мужику Кузьме Гридину, но после нескольких репетиций Арсений схватился за голову. Кузьма был усерден, да не по разуму. Достижение наибольшего сходства с монаршей персоной виделось ему в выпучивании глаз, нахмуривании бровей и произнесении реплик сколь неторопливым, столь же и громогласным тоном. Трагедия с таким королем в одночасье превращалась в скоморошье увеселение. Как ни тщился Арсений, а добиться от мужика естественности не смог и пришел к решению переложить роль государя гордой Кастилии на собственные плечи. Нанимать именитых актеров для домашнего спектакля казалось ему делом неоправданно кичливым, да и бессмысленным — бывалый трагик ведь мог и затмить своим талантом Славино дарование, а искать нового исполнителя среди крепостных было уже поздно — большинство из них даже не знали грамоты, чтобы разучивать стихи. К несчастью для него это исполненное самых благородных помыслов намерение неверно истолковала исполнительница роли Химены — Варенька Щербакова, вздумавшая усмотреть в Арсении наличие к ней чувств деликатного порядка. Дочка приказчика, она в отличие от дворовых девок зачитывалась сентиментальными романами Ричардсона и аббата Прево почти как настоящая барышня. Очевидно, вообразив себя кроткой служанкой Памелой из одноименного произведения, а Арсения — сладострастным эсквайром, покушающимся на ее невинность, Варенька решила претворить сюжет романа в жизнь, поступившись тщательно охраняемой добродетелью героини в угоду приближению счастливой и, безусловно, матримониальной развязки. То обстоятельство, что в готовящейся постановке роли Химены и Фернандо не имели никакого романтического соприкосновения, девицу не смутило — она твердо уверилась, что Арсений потерял голову от страсти и только ради близости к ней решился взойти на сцену. В результате репетиции вечно прерывались паузами для замечаний о том, что в сцене, где Химена требует у короля возмездия, совсем необязательно на словах «молю у ваших ног» не только бросаться перед Арсением на колени, но и пытаться пылко облобызать его бедро, равно как и дышать вблизи государя так истово, натягивая корсет на пышной груди, что от этого колыхались волосы всех стоящих поблизости актеров. Чувствуя приближение спектакля, а вместе с ним и неминуемое окончание совместного времяпрепровождения, Варенька совсем уж впала в любовный раж, отчаянно ища свиданий с Арсением во всех углах и коридорах и вынудив его после каждой репетиции спасаться бегством в Зимний. Без сопровождения Славы или кого-либо из домочадцев по собственному дворцу он теперь ходить опасался. В очередной раз спровадив докучливую девицу к куаферу прилаживать к ее пышной белокурой косе парик из темных волос страстной испанки, Арсений остановился возле первого ряда кресел в зрительной зале и критическим взглядом обвел сцену. Несколько ширм, обтянутых голубой тафтой, изображали улицы Севильи. Над ними висело закрепленное на тросах полотно, расписанное бледно-сизыми красками, — от крепостного художника, никогда в жизни не видевшего иного неба, кроме петербургского, оказалось сложно добиться этюда в пастельных тонах: «Да помилуйте, барин, где ж это вы видали облака цвета розовых лепестков?!» Арсений несколько поморщился — от декораций слишком веяло участью любительской постановки, но при желании в этом можно было отыскать и некий особый шарм. Да и с главной своей функцией бутафория вполне справлялась — не отвлекала взоры зрителей от главного героя. — Ваше высокопревосходительство, — подал из-за плеча взволнованный голос последний. Арсений обернулся. Слава, еще несколько минут назад громогласно произносивший разящий сердца своим пылом монолог со сцены, был кошмарно бледен. — Ты не захворал ли, друг мой? — встревожился Арсений. — Дурно выглядишь. — Тоска иссушила меня, Арсений Сергеевич, — признался Слава, понуро опустив голову. — Если Екатерина Алексеевна и после этого вечера не сменит гнев на милость, клянусь, я наложу на себя руки! — Эй, эй, ты это чего вздумал? — переполошившись, Арсений потряс адъютанта за плечи. — А ну-ка выйди немедленно из трагической роли, это приказ! Уж больно ты предался актерской стезе, я посмотрю. Вспомни, что ты в первую очередь офицер, и не падай духом. Да и с чего бы тебе? Все у нас схвачено: ее величество нынче же откроет тебе объятия, я уверен! — Сердце у меня не на месте, Арсений Сергеевич. Истерзала его любовная мука. Как глаза закрою, так и вижу, как она к груди своей привлекает Сашку за власы! Или того хуже — Антона! Ах, за что она такая жестокая женщина?! Скажите, — голос Славы дрогнул; когда он поднял голову, Арсений заметил в глазах неподдельные слезы, — когда Екатерина Алексеевна была вашей, она тоже истязала вас до тех пор, пока вы не теряли рассудок? Признаться, Арсений оторопел. Слишком увлеченный собственными душевными метаниями, он как-то не уследил за тем, что, оказывается, прямо у него под носом его адъютант сгорал от любви и ревности. Конечно, в глубине души Арсений всегда осознавал, что поставка в императорскую спальню куртизанов была занятием не слишком благородным, но утешался тем, что все его протеже делали это по доброй воле и взамен своего расположения получали авантажи неслыханной щедрости. Сам он, когда-то побывав на их месте, особо не подвергал размышлениям искренность собственных чувств к Екатерине Алексеевне, ведь любовь к государыне во всяком дворянине казалась ему предметом непреложным и нерушимым, как сама держава. Выяснять, чего в действительности в его привязанности к ее величеству было больше — вассальской преданности или чувственного жара, Арсений не утруждался. Пример Жоржа Булаткина доказывал, что у некоторых не было ни того, ни другого. Однако же Слава, как выяснялось, попал в плен искренних чувств, но, похоже, даже не к государыне — к женщине, которою она являлась. — Славочка, дружочек, — как можно более ласково принялся втолковывать Арсений. — Ты же сам себя заставляешь терять рассудок. Екатерина Алексеевна тешится этой игрою в кавалеров, но, видит бог, делает это не из злого умысла. Она натура милосердная и справедливая, и вид чужих страданий никогда не придется ей по сердцу. Потерпи еще немного, друг мой. Я же вижу, что ты люб ей куда более других кандидатов. И глаза ее сияют, когда она смотрит на тебя, а не Ваша или… Антона, — здесь он запнулся, потому что в последнем утверждении сам сомневался из-за собственной предвзятости. — Скоро наше дело сладится, даю тебе слово. — Можете дать другое? — с покрасневших белков Славиных глаз сползла тусклая пелена, и он взглянул на Арсения очень серьезно. — Если же и сегодня после спектакля она не даст мне ответа — того самого ответа — отпустите меня на волю, Арсений Сергеевич, бога ради. Не в отставку, в отпуск, хотя бы на время. Чтобы мысли в покой привести и от меланхолии исцелиться. Ужасно этот настрой перед важнейшим событием их кампании Арсению не понравился — как бы драгоценный кандидат в самый неподходящий момент не развоплотился из образа мужественного Родриго в хандрящего от безответной любви Пьеро! Но и ответить отказом казалось немыслимо; Арсений был не настолько жестокосерден, чтобы не найти в себе очагов сочувствия к человеку, от которого ничего, кроме добра и верности, до сих пор не получал. Хотя за приложенные усилия и растраты было бы очень обидно. Это уж не говоря о том, что с ретирадой Славы с места придворных сражений повышалась вероятность триумфа позовской партии и, что оттуда следовало, разбивания сердца самого Арсения. С какой стороны ни взгляни — кругом сплошные невзгоды. — Бог с тобой, — вздохнул он. — Клянусь, что не буду тебе более докучать, коли не придет к успеху наш сегодняшний прожект. Но я верю, что клятва эта тебе не пригодится и викторией нынче обернутся все твои начинания. Слава благодарно всхлипнул, и уже, кажется, приготовился развить сантименты, как в одну из дверей вдруг впорхнул фон Бринкман — уже порядком оправившийся после утреннего потрясения. — Мой дорогой принц Арсен, верный служитель муз, я знал, что найду вас здесь! За цветущим графом волочился его камердинер, который тащил в руках что-то большое, накрытое красным бархатом, куполообразное и подозрительно стрекочущее. — Как ваше здоровье, граф? — учтиво поинтересовался Арсений, предусмотрительно заслонив собой Славу, чтобы дать тому время утереть глаза. — Не захворали ли вы после неудачной прогулки? Петербургская погода с непривычки может показаться безжалостной. — О, не извольте беспокоиться, мой милый друг, я пышу жизнью, как вино в год удачного урожая! Как раз по поводу сегодняшнего утреннего инцидента я с вами и хотел бы поговорить. Фон Бринкман выглядел несколько сконфуженным, и Арсений насторожился. — Не произошло ли еще каких неприятностей с камином? Я теперь переживаю, что оставлю в ваших глазах впечатление дурного хозяина. — Ах, совсем нет, как раз наоборот. Милый принц, мне так совестно вспоминать, что я побеспокоил вас в день премьеры вашего маленького представления и чуть было не сжег слугу приютившего меня дома. Я бы не простил себе подобного конфуза! В качестве искреннего и нижайшего извинения позвольте вручить вам небольшой презент. Прежде я планировал порадовать вас им перед собственным отбытием на родину, но раз уж так сложились обстоятельства, не могу более терпеть… Да и к вашей премьере он придется кстати! Густав, прошу! Молчаливый камердинер послушно сдернул ткань со своей ноши, и красный бархат эффектно взметнулся у Арсения перед лицом, спустя мгновение явив ему клетку с маленьким глазастым капуцином. Ослепленное огнями животное испуганно заверещало и заметалось между прутьями. — Сей примат, доставленный из Новой Гранады через Амстердам, пережил два шторма и одного голландского капера, — перекрикивая стрекот, торжественно объявил выглядящий очень довольным фон Бринкман, и Арсений подумал, что утреннее врачевание нервного потрясения водкой, похоже, не обошлось одним лишь наружным применением. — Мне было бы ужасно приятно, милый принц Арсен, если бы вы приняли его как знак моей бесконечной благодарности за ваше гостеприимство и расположения всего прусского двора. Обезьяну зовут Марсель. — Как коня Антона, — пробормотал смятенный Арсений по-русски. — Что вы сказали, простите? — Нет-нет, ничего. Я растерял все слова от признательности, любезный граф. Это было недалеко от правды. Когда невозмутимый Густав приоткрыл дверцу клетки, перепуганный Марсель выпрыгнул прямо Арсению на грудь и отчаянно вцепился лапками в его батистовую сорочку. Арсений незамедлительно порадовался, что успел сменить сценический костюм после последней репетиции, иначе королю Фернандо пришлось бы вскоре выходить на сцену в рваном. Возле уха о чем-то жалобно и возмущенно проскрипели. — Какой экзотичный подарок, мой дорогой друг, — выдавил наконец из себя Арсений, неловкими успокаивающими движениями баюкая капуцина на груди, как дитя. — И сколь экзотичный, столь же и неожиданный. Ваша щедрость не знает границ, как и мое восхищение. — Ну вот, вы уже и поладили! — умилился фон Бринкман, наблюдая за тем, как Марсель принялся ворошить Арсению волосы в поисках других живых организмов. — Какое чудо: Марсель обрел и дом, и отца под одной крышей! Когда я утром имел честь лицезреть, как вы успокаивали того извлеченного из трубы отрока, абсолютно уверился в том, что воспитание младенцев — это ваше истинное призвание. Полагаю, его высочество принц Иоганн, утративший настоящего отца в столь юные годы, тоже обязан вам твердостью своего характера. Как же повезло нашей маленькой Гедвиге! — Вы мне льстите, — просипел Арсений, потому что Марсель в чувственном порыве чересчур сильно стиснул шею своего названного отца. — Ваше высокопревосходительство, — пришел ему на помощь находчивый Слава, — позвольте, я на время заберу у вас обезьянку. Помнится, вы собирались убедиться, что все готово к спектаклю и приезду важных гостей, а время уже поджимает. — О мой бог, и опять я помешал чему-то важному! — замахал руками фон Бринкман, впрочем, не выглядящий особо расстроенным. — Не смею больше утомлять вас своим присутствием. Еще раз примите мою благодарность и пожелания успешной премьеры, дорогой принц! С нетерпением буду ждать начала! Марсель недовольно закричал, стоило Арсению попытаться расцепить его объятия, но, оказавшись на шее у Славы, тут же передумал скандалить и с любопытством завозился в его белокурой куафюре. — Я начинаю жалеть о собственном выборе союзников, — пожаловался Арсений, стоило графу скрыться из виду. — Эти немцы доставляют кучу хлопот. — Обезьяна кажется мне довольно милой, — пожал Слава плечами. — Милой, да, — вздохнул Арсений и пощекотал Марселя под мордочкой, за что едва не заработал разгневанный укус пальца. — Только вот куда мне ее девать? Передаривать нехорошо, фон Бринкман обидится. Отдать отпрыскам прислуги? Так ведь замучают бедного малютку, сами дети неразумные. Бог с ним, подумаю на досуге. Передай его пока Дормидонту Аникеевичу да вели накормить как следует. — Так точно, ваше высокопревосходительство! — Слава щелкнул каблуками и тут же задорно чихнул. — Прошу прощения, пыль! — Будь здоров. И, Слава, — окликнул его Арсений, когда тот уже почти стоял на пороге; длинный хвост любовно обвивал шею, — не горячись с заявлениями о наложении на себя рук. Как бы все ни сложилось, не стоит того ни одна любовная мука. Слава виновато поджал губы, ничего не ответил и вышел, даже не кивнув. Из-за кулис послышалась приглушенная брань: кажется, кому-то из мужиков, таскавших декорации и реквизит, придавило ногу. Арсений опять поморщился, но не из-за шума, а из-за того, что сам собою остался недоволен. Он, в сущности, не очень верил в то, что сказал Славе, потому что уже пару месяцев как являлся заложником собственных тревожных мыслей. О сведении счетов с жизнью из-за невозможного амурного приключения, конечно, не помышлял, но вместо этого ежедневно выдумывал себе новый повод для расстройства. После маскарада и случившегося поцелуя в руку, например, принялся терзаться сомнениями об искренности Антоновых намерений. Грезилось ему, что внимание того к персоне Арсения было вовсе не проявлением светлых чувств или хотя бы порочных устремлений плоти, а тщательно спланированными кознями Дмитрия Темуровича, призванными его погубить. А почувствовавший в Арсении слабость Антон наверняка готовился использовать ее в своих интересах. Даже в наличии на той стороне двух кандидатов Арсений теперь усматривал коварный замысел: один-де, настоящий, Позову был нужен, чтобы волочиться за Екатериной Алексеевной, а второй, подставной, — чтобы отвлекать дурака-светлейшего, развесившего уши от сладких речей. Сквозь эти соображения порой прорывался голос надежды, который твердил, что Дмитрий Темурович, хоть и формально считался Арсению недругом, но в откровенных подлостях все же замечен не был, да и его подчеркнутое противление всем встречам между Арсением и Антоном не вписывалось в эту картину. Однако перепуганное сознание, пытаясь защититься, с надеждою не считалось и списывало это противоречие на попытки усыпить собственную бдительность. Потом он, напротив, воображал Антона несчастной влюбленной жертвой своих жестокосердия и тщеславия и, зная, что никогда не сможет ответить тому взаимностью, еще пуще предавался самобичеванию — зачем, мол, вообще было нужно возбуждать в нем напрасные чаяния своими разговорами да неискоренимым кокетством? Только раны бередить. Тут уж Дмитрий Темурович виделся ему спасителем заблудшей души, силящимся предотвратить тяжкое прегрешение и отвести от своего подопечного удар двуличного искусителя. Одним словом, не в том состоянии душевного равновесия был Арсений, чтобы давать Славе советы личного характера. Бестолковые хлопоты и думы так и сожрали добрую половину важного дня. Гостей ждали к восьми, и в шестом часу Арсений у себя в комнатах, нервно потирая руки, в последний раз пробегал глазами по строкам текста. Негромкий и несколько растерянно звучавший стук в дверь не смог сразу оторвать его от занятия. — Да-да, — пробормотал Арсений, не поднимая головы от бумаги. Скрипнули двери и половицы, но голоса так никто и не подал. — Ну что там такое? — Арсений Сергеевич, батюшка, взгляните, напасть-то какая приключилась, — обеспокоенно квохчущий тон Дормидонта Аникеевича очень Арсению не понравился, и голову он поднял с большой неохотой, уже ожидая новостей о какой-нибудь новой подлянке от своего прусского гостя. Прав он оказался лишь отчасти. Камердинер стоял в дверях, придерживая некоего странного господина смутно знакомой наружности — то ли калмыка, то ли китайца. — Что у вас ко мне? Дормидонт Аникеевич, я же приказывал: нынче всех просителей выставляй вон! — Да как же его выставить-то, болезного, — лепетал Дормидонт Аникеевич. — Мымы ма, Мава, — прогудел незнакомец, который, видать, совсем не умел изъясняться по-русски. Ну точно китаец. Раздраженный очередной проволочкой, Арсений пошел навстречу вошедшим, но с каждым шагом его поступь становилась все настороженнее. Вблизи новый человек совсем уж не был похож на иностранца, а, скорее, на пасечника, вздумавшего сунуться в улей в самый неподходящий момент. — Мамше мымомомемымемво, — снова жалостливо замычал пасечник, но так неразборчиво, что было не совсем понятно даже, из какого отверстия извлекался этот звук. — Слава?! — ахнул Арсений, наконец узнав в новоприбывшем своего адъютанта. — Ма. Мамо ма, — невесело кивнул тот, шмыгнув носом. Благообразное лицо Славы совсем нелестно преобразилось. Белки глаз почти полностью скрылись под разбухшими веками, ноздри покраснели, тонкая кожа губ сделалась натянутой, как барабан, и вообще вся физиономия вдруг стала рябой и покрылась мелкой сыпью. «Оспа!» — промелькнула страшная мысль. С трудом поборов недостойный порыв отшатнуться, Арсений подхватил чихающего адъютанта и рявкнул на обмершего Дормидонта Аникеевича построже: — Что стоишь, остолоп? Лекаря, лекаря зови! — Дак ведь… — робко заикнулся тот. — Молва дурная пойдет, коли узнают… А как же представление ваше, Арсений Сергеевич? — Какая молва, дурак! — сердито бросил Арсений через плечо, ведя безвольного Славу к креслу. — Уж до представления ли тут! Бегом! В отсутствие камердинера Слава пытался что-то объяснить, но распухший язык делал его речь совершенно нераспознаваемой. Арсению приходилось сочувственно кивать невпопад, понятия не имея, с чем соглашался, и гнать от себя позорный страх смерти, заботливо прикладывая к прохладному, впрочем, лбу мокрый компресс. Вот тебе и наложил на себя руки запечалившийся адъютант. — Сенная лихорадка, — невозмутимо вынес вердикт домашний доктор Андрей Георгиевич Бебуришвили, осмотрев пациента, и Арсений облегченно выдохнул, чуя, как отлегло от сердца. — Носовые пазухи увеличены, глаза слезятся, но жара нет, а сыпь не несет характер поветрия. Это не оспа. Глаза воровато зашарили по комнате в поисках образа, не нашли, поэтому Арсений, мысленно отругав себя, безбожника, порывисто закрестился на макушку собора, выглянув в окно. Сидевшие на карнизе вороны сорвались с места с глумливым карканьем, и их непристойное поведение несколько осадило святую искреннюю молитву и заставило Арсения призадуматься над услышанным. — Подождите, какая еще сенная лихорадка? — насторожился он, не сотворив до конца очередного крестного знамения. — В юном-то месяце апреле? В старых парках еще снега не везде сошли, где ж тут летней простуде от цветения взяться? — Мумымемно, мумума? — поддержал его сомнения Слава. Андрей Георгиевич задумчиво пожевал губами. — Быть может, подо льдом зацвели каналы, и миазмы от гнилостной воды возбудили заражение — науке причины зарождения подобных недугов пока доподлинно неизвестны, — изрек он не слишком уверенно. — На кой черт тогда нужна ваша наука, если ей известно примерно столько же, сколько кухарке Дуняше, которая считает, что гром гремит, когда Илья-пророк по небу на телеге катается? — рассердился Арсений. Он привык считать доктора Бебуришвили знатоком своего дела, но убеждение это, если задуматься, зиждилось на той благополучной данности, что Андрей Георгиевич, исправно получая жалование, раз в полгода слушал через трубку грудь Арсения, никогда не находил у него никаких хворей и только после, за обедом, вздыхал с завистью, закусывая: «Мне бы такое отменное пищеварение, ваша светлость». Довольные друг другом, они расставались до следующего визита. Сейчас квалификация лекаря уже не казалась Арсению такой несомненной. Он напряженно потер виски и еще раз с сомнением взглянул на своего протеже: нос Славы по размерам и цвету уже больше походил на подосиновик. — А, черт с ним! — выругался он, хлопнул по столу рукой и повернулся к камердинеру: — Вели послать человека в Медицинскую коллегию за директором Позовым. Пусть хоть на коленях умоляет, но привезет его сюда!.. Дмитрий Темурович, надо отдать ему должное, даже вопросов лишних задавать не стал и сел в карету, едва взглянув на короткое (и, возможно, излишне темпераментное) послание от Арсения. Явился он как есть, в казенном мундире, который не успел переменить на светское платье, и первое, что сделал, взглянув на больного, — распорядился удалить из покоев всех присутствующих, включая Андрея Георгиевича и даже самого Арсения. Изрядно посрамленный уже одним тем обстоятельством, что пришлось поступиться гордостью и просить помощи у своего главного политического неприятеля, Арсений вспыхнул, но перечить не осмелился. Спустя ровно двенадцать минут (Арсений, мающийся от бездействия и волнения, внимательно следил за чертовски медленно ползущими стрелками брегета, успел заметить, что каждый раз, достигая цифири IX, секундная едва различимо вздрагивала, незначительно отставая, и в отчаянии от навалившихся невзгод уже чуть было не послал за часовщиком) Дмитрий Темурович вышел из комнаты. Вид у него был озадаченный, но все же не трагический, и Арсений позволил себе немного проникнуться надеждою на лучшее. Позов, дав ему знак немного подождать, сначала подошел к Андрею Георгиевичу, задал какие-то вопросы и, выслушав того, недоверчиво покачал головой. — Что ж, ваша светлость, — наконец смилостивился он до личной аудиенции с хозяином дома, который уже едва ли не лез на стенку, — думаю, у нас тут не самый обычный случай, но, впрочем, и не самый зловещий. Не могу согласиться с мнением своего коллеги по поводу сенной лихорадки — уж больно сезон для нее не подходящ, но пациент действительно выказывает симптомы, свидетельствующие о раздражении телесных соков. Видите ли, есть такие состояния, когда тело, будучи чувствительно к некоему предмету или испарению, восстает против него чрезмерным образом. Французские лекари именуют подобное идиосинкразией натуры. — Идио… чем? — Особливой непереносимостью, Арсений Сергеевич. Что для одного безвредно, другого повергает в хворь. — Откуда же она взялась? Еще пару часов назад Вячеслав Юрьевич был вполне бодр и крепок. — Вот именно о его утренних и дневных часах я вас и хотел расспросить, — Дмитрий Темурович оживленно потер руки. — Решусь утверждать, что вы с распорядком дня Вячеслава Юрьевича ознакомлены более других и сможете поведать ценную для медицинского заключения информацию, а то сам господин капитан-поручик сейчас не самый словоохотливый собеседник. Итак, ваша светлость, не переменял ли он нынче пищи? Не употреблял ли новых духов, табаку, заморских фруктов? Не был ли рядом с животными или экзотичными растениями? — Дмитрий Темурович, дорогой, смею напомнить вам, что Вячеслав Юрьевич с самого утра был в заботах, посвященных грядущему театральному представлению, над которым сейчас нависла страшная угроза, — запальчиво сказал Арсений. — Недосуг ему, знаете ли, было нюхать цветы и духи или пробовать новые кушанья. Что же до животных… Коня Вячеслава Юрьевича я знаю примерно столько же, сколько и его самого, и не решусь возводить напраслину на этого преданного и неутомимого скакуна. Дмитрий Темурович на вспышку раздражения не обиделся и только понимающе усмехнулся. — Быть может, кто-то из дворовых людей привел во дворец пса? Дитя прислуги игралось с котенком? — Да не было здесь никаких детей и… Стойте, — Арсений замер на полуслове, вспомнив про недавний подарок фон Бринкмана, о котором за последний час и думать забыл. — Обезьяна! Сегодня утром мне преподнесли в подарок диковинку — капуцина из Новой Гранады. Слава возился с ней, пока я разбирался с делами… Неважно! Что же это такое? Вы хотите сказать, у него лицо выглядит так, будто его крапивой хлестали по щекам три дня, из-за маленькой обезьянки?! — Если он касался ее, вне всяких сомнений, — Дмитрий Темурович выглядел очень довольным обнаружением разгадки. — Да будет вам известно, что звери несут на шерсти своей испарения и тончайшую пыль, к коей некоторые люди оказываются необычайно чувствительны. Тело воспринимает их как вред и отвечает бурным воспалением кожи и дыхательных путей. Оттого и сыпь, и затрудненное дыхание, и отечность. — И… — Арсений растерянно оглянулся на закрытые двери, за которыми на подушках возлежал сраженный обезьяньим недугом Слава. — И что теперь делать? Это серьезно? Дмитрий Темурович деловито открыл саквояж, извлек из него казенные бланки, без стеснения попросил чернил и пера и заправскими движениями принялся заполнять бумагу. — Не извольте беспокоиться, ничего с вашим верным Роландом не случится, ежели удалить его от источника заражения. Проветрить покои, переменить белье и омыть кожу теплою водой с мягким уксусным раствором. Подавать отвар из ревеня три раза в течение первых суток, чтобы умерить возбуждение крови. Организм у Вячеслава Юрьевича крепок, так что через пару-тройку дней сыпь сойдет, а чихание с насморком прекратятся. — Пару-тройку дней?! Дмитрий Темурович, а нельзя ли ускорить процесс выздоровления? Я распоряжусь сварить весь ревень в округе, коли нужно! — Ну если душа просит, варите, кто ж запретит, а уж тем более вам, — Позов внимательно посмотрел на Арсения поверх пенсне, причем как на человека, которому требовалась помощь явно посерьезнее отваров. — Но Вячеслава Юрьевича ваше варильное производство вряд ли так вдохновит, что мгновенно поставит на ноги. Тут важен полный покой. — А спекта-а-акль? — проблеял совсем раздавленный Арсений, будто надеялся своими стенаниями уговорить Дмитрия Темуровича переменить медицинский вердикт на «легкую простуду». Позов вздохнул. Как показалось Арсению, сочувственно, а не злорадно, но что он об этом хитроумном греке мог понимать. — Придется повременить с вашим «Сидом», Арсений Сергеевич, ничего не поделаешь. Ну или ищите срочно нового исполнителя центральной роли, потому что от Вячеслава Юрьевича сегодня будет мало пользы. Не гнушаясь присутствия главного оппонента, Арсений взвыл и схватился за скрученные папильотками волосы. Отступившая тревога за здравие своего адъютанта уступила место заботам более насущным. Отменить или перенести спектакль значило навлечь на себя позор и осмеяние: они со Славой за пару месяцев успели протрещать все уши маленькому обществу друзей, расхваливая достоинства своей постановки, а помимо государыни и ее свиты во дворец на Воскресенской улице должна была съехаться еще и половина вельможного Петербурга. Да и до прибытия гостей оставалось немногим больше часа, так что ни о каком переносе не могло идти и речи. Про то, что основная цель события изначально заключалась в покорении сердца Екатерины Алексеевны, Арсений уж и не вспоминал: до того ли было, когда все понеслось коту под хвост. Тут бы не заполучить титул главного столичного шута, и на том спасибо. Одна мысль зудела в голове еще с тех пор, как он только увидел разбухшего Славу у себя на пороге. Беспокойная, противоречивая, соблазнительная и одновременно губительная мысль. Не оставляла она Арсения, и когда он велел послать за Дмитрием Темуровичем: было предчувствие, что животворными припарками, способными в одночасье исцелить любую хворь, этот визит не исчерпается. Конечно, было. Арсений даже не назвал бы это предчувствие плохим. Если быть до конца честным, его можно было бы назвать даже будоражащим. Волнующим. До такой степени, что это делалось уже не столько предчувствие, сколько предвкушение, но сознаваться даже перед самим собой в таком было стыдно: Слава же все-таки мучился. — Дмитрий Темурович, — собрался наконец Арсений с духом и впервые в жизни посмотрел на Позова умоляюще — это оказалось неприятно, но еще неприятнее был страх отказа. — Как вы думаете, Антон Андреевич согласится выручить меня в такой деликатной ситуации? Во взгляде Дмитрия Темуровича отразились осуждение пополам с жалостью. Как же хорошо было, что Арсений за долгие годы учения и службы преотлично научился расправляться с первым и игнорировать второе.              

***

       Позов мог сколь угодно изобретательно выдумывать для Антона случайные поводы сторониться присутствия Арсения, но дать ему приказ ответить отказом на личную просьбу светлейшего, которая никак не подпадала под юрисдикцию вверенного Дмитрию Темуровичу ведомства, конечно, не посмел бы. Явившись на отчаянный зов в рекордные сроки, первое, что Антон сделал, — очень обеспокоенно поинтересовался самочувствием захворавшего приятеля (хотя какой, в сущности, Слава был ему приятель!), и это было совсем некстати, потому что вот такие деяния очень сильно мешали Арсению убеждать себя, что симпатия к Антону была только лишь блажью его истосковавшейся по ласке плоти, а не некой живой материей, чьи интересы пересекались еще и с душой. Хотя нет, это не совсем верно сказано. Первое, что сделал Антон — это с любопытством и замешательством уставился Арсению на макушку, и тут он успешно вспомнил, что так и не удосужился снять папильотки и вообще имел вид весьма затрапезный. Антон, впрочем, тоже не был при параде и выглядел так, будто сорвался с места, едва по его душу явился гонец от Арсения, а до этого просто стоял на том самом месте и преданно ждал прибытия вестника. И благодаря этому наблюдению Арсений, хоть уже и собирался смутиться и расстроиться из-за своего дезабилье, все же передумал это делать. — Выручайте, Антон Андреевич, — просто сказал он, беспомощно разведя руками. — Я весь ваш, — горячо ответил Антон. Конечно же, его услужливость и искреннее участие не могли в одночасье поставить все с головы на ноги и спасти положение. Арсений уже почти и не надеялся на удачу: слишком мало времени оставалось до начала представления и слишком много его прошло с тех пор, как Антон разучивал трагедию Корнеля для ученической постановки, так и не увидевшей свет. Кое-в-чем фортуна им все же благоволила: выяснилось, что тот в свое время готовился к роли Родриго по переложению «Сида» на русский язык, выполненному александрийским стихом для придворного театра императрицы Елизаветы Петровны, и Арсений возблагодарил небеса за то, что избрал для своего театра то же сочинение, а не принялся со свойственным себе усердием собственноручно слагать переводные вирши. Пока Антон освежал в памяти подзабытые за давностью лет строки, Арсений наскоро приноравливал действие к новым стесненным обстоятельствам. Отрепетированной до безукоризненности и горячо полюбившейся ему сценой поединка между Родриго и доном Санчо, призванной демонстрировать и изящество, и фехтовальное мастерство Славы, пришлось, к великому сожалению, пожертвовать, как и парой хореографических этюдов. Антону даже при самом образцовом рвении не удалось бы разучить все сложные движения за отведенный ничтожный срок, да и смысла в этом уже никакого не было: не хватало еще и в придачу преподнести Екатерине Алексеевне новый повод очароваться Шастуном. Сам же Арсений с куда большим удовольствием исключил бы из постановки сцену из четвертого действия, в которой ему предстояло произнести: «Но дай король тебя обнимет на прощанье», — и привлечь Родриго в свои объятия. Покуда эту роль исполнял Слава, сцена не приносила никаких нравственных мук, но с появлением Антона ситуация заметно осложнилась. Арсений только диву давался, что с ним вдруг сделалось — когда-то ведь не боялся бросаться вперед напролом через длинное поле под картечным огнем, а сейчас едва ли не трясся от понимания, что в скором времени на глазах у полного зала, освещенный масляными огнями рампы, прижмется всем телом к тому, чьим именем были заполнены все мысли. Услышит чужое сердцебиение, вдохнет смешанный с запахом пудры и духов аромат кожи, быть может, мимолетно заденет губами угол гладко выбритого подбородка над кромкой воротника… — Арсень Сергеич! — звонко протрещал над ухом голос Вареньки, и Арсений едва не выронил страницы с текстом из рук. Он поднял голову: над нею колыхался пышный бюст, заслоняя лицо говорившей. Он вообще имел свойство появляться в поле зрения куда раньше самой Вареньки. — Арсень Сергеич, миленький, извелась я вся! Мочи нет, как страшно на сцену идти! Ажно сама государыня смотреть-то будет — а ну как смеяться станет, ежели я слова напутаю?! — Варенька заохала, и перси закачались в такт еще пуще. — Ах, как же сердечко в груди клокочет — того и гляди, выпрыгнет наружу! Дайте-ка руку, послушайте! Идея заключить в объятия Вареньку не вызывала в Арсении такой гаммы чувств, как идея заключить туда Антона, но на то, чтобы осуществлять ее, находилось еще меньше резонов. — Состояние, которому вы, Варвара Юрьевна, себя подвергли, — произнес он, ловко уворачиваясь от протянутой руки, — называется агитацией духа и свойственно любому человеку перед грядущим важным событием. Поверьте, я испытываю те же чувства, — на последнем слове губы Вареньки сладострастно зашевелились, и он поспешил исправиться: — то есть, я хотел сказать, сомнения и тревоги. Нет в этом ничего ужасного, более того, особам впечатлительным такая встряска организма даже идет на пользу. А насчет государыни не страшитесь: ее величество так благородно воспитана, что ни за что не посмеет поднимать безвинную душу на смех. — О, — завывала Варенька, не сдаваясь, — в глазах темнеет от ужаса! Позвольте я, Арсень Сергеич, на вашу руку обопрусь, а то боюсь чувств лишиться… — Обопритесь для надежности лучше о софу, Варвара Юрьевна, — посоветовал Арсений и мягко, но уверенно подтолкнул актрису к диванчику в углу. — А я пока разыщу Андрея Георгиевича и пришлю к вам, чтобы валериановых капель накапал, с вас все расстройство нервов как рукой снимет! Мы уже скоро начинаем, крепитесь, Варвара Юрьевна! — Арсень Сергеич!.. — слышалось сзади удивленное и немного обиженное, но Арсения уже и след простыл. Начали они, конечно, совсем еще не скоро. Спектакль пришлось задержать на добрый час, чтобы дать Антону время отрепетировать хотя бы пару важных сцен, а музыкантам и всей труппе — приноровиться к внесенным изменениям. Благо, кажется, бо́льшая часть прибывших во дворец заминки или не заметила, или списала ее на слишком вычурный подход хозяина к представлениям такого рода. Принимала гостей вместо дворовых толпа ряженых в испанских костюмах: у подъезда кареты встречали мавританские стражи, перед парадной лестницей раскланивались пажи в плащах с гербами Севильи, наряженный испанским грандом Дормидонт Аникеевич басовито гудел: — Двор Кастильский приветствует благородных гостей! В анфиладе залов представлялись живые картины и интермедии, изображающие сцены цыганских гаданий и корриды, гитара с флейтой под щелчки кастаньет выводили темпераментную сарабанду, а нанятые танцоры исполняли стилизованное фанданго. Все это великолепие красок и звуков было рассчитано на то, чтобы поразить воображение прибывших и подготовить его к основному действию, но внезапно пришлось очень кстати и как отвлекающий маневр. Оставалось лишь уповать на то, что закруженные в испанском вихре страсти гости не придадут особого внимания тому обстоятельству, что музыканты играют одну и ту же сюиту уже третий раз подряд. Когда чарующая испанская гитара исчерпала весь потенциал, а взмокший от изображения севильской неги Дормидонт Аникеевич украдкой сообщил, что ее величество начала недоумевать, почему же хозяин и его труппа заставляют себя ждать, Арсений понял, что оттягивать неизбежное доле невозможно, и скрепя сердце велел проводить гостей во флигель, где и была размещена сцена. Музыканты заиграли увертюру, а Арсений осторожно чуть отвел тяжелый бархат кулисы в сторону, чтобы рассмотреть зрительную залу. Екатерина Алексеевна обмахивалась страусиным веером в центре императорской ложи, а рядом с ней восседали Ирина Валериановна и Дмитрий Темурович, успевший переменить чиновное платье на парадный камзол. В первом ряду партера Арсений заметил Сержа Матвиенко, графа Фауста, беззаботно чирикающего фон Бринкмана, который навряд ли подозревал, какую тяжкую юдоль учинил пригревшему его на груди Арсению, и как обычно одетого с иголочки Ваша. Иван Петрович и Абрамов, приглашение которому после скандала на маскараде Арсений милостиво решил не отзывать, презрительно лорнировали публику с высоты ложи бенуара. Положение Абрамова при дворе заметно ухудшилось, и Арсений с неясным удовлетворением отмечал, что произошло это даже без его непосредственного участия. Он понятия не имел, донес ли кто Екатерине Алексеевне о безобразном происшествии во время маскарада, но та вдруг стала забывать приглашать Ивана на вечера в узком кругу и, как ни ломала княгиня Мягкова в отчаянии рук, Абрамов оставался вхож в Эрмитаж лишь благодаря протекции приятельствующего с ним цесаревича. Выбывание его из любовной гонки было, похоже, обстоятельством свершившимся и бесповоротным. И поделом. Занавес качнулся, величаво пополз наверх, обнажая задники, и Арсений быстро осенил себя крестным знамением: выручай, Господь! Перси Вареньки уже показались зрителям первых рядов, но она успела оборотиться и послать Арсению исполненный жгучей надежды взгляд, прежде чем выплыть на сцену. Зрительная зала стихла, и действие началось. До пятого явления зрители сохраняли почтительное молчание, но когда на сцене наконец появился Антон, по рядам прокатился удивленный шепот. Взволнованный, Арсений снова выглянул из-за кулис: более всех озадаченной предсказуемо выглядела Екатерина Алексеевна, которой в течение двух месяцев обещали искусную демонстрацию актерского мастерства Славы, а вместо этого предъявили другого кандидата. На лице Дмитрия Темуровича особого энтузиазма не отразилось: кажется, он не находил эту рокировку удачной для своей партии, но Арсений испытал к нему благодарность уже только за то, что Позов, пользуясь возможностью, не растрещал ее величеству о случившемся со Славой конфузе. Вздохнув еще раз, он оставил бередящие душу попытки угадать реакцию гостей на неожиданный поворот и воззрился на исполнителя главной роли. Как Антон ни старался и ни повторял стихи, перехитрить время ему все же не удалось, поэтому декламация его часто прерывалась паузами, в которых на помощь приходил суфлер, а пару раз он совершил попытку уйти в другую кулису. Впрочем, Арсений ожидал худшего, и готов был признать, что для человека, не участвовавшего ни в одной репетиции, Антон справлялся с ролью вполне достойно, разве что на Вареньку смотрел больше с ужасом, нежели тоской и вожделением. Сшитый по Славиным меркам колет был ему явно тесноват, и это обстоятельство почему-то осложняло жизнь Арсения гораздо сильнее, чем жизнь самого Антона. Заточенные в ничтожно короткие плундры ноги в свете рампы казались совершенно обнаженными и невообразимо длинными, так что Арсений почти усомнился в верности собственного рассудка. Судя по тому, что во время реплик Фернандо зала не заходилась глумливым хохотом, рассудок все же удалось сохранить и нести роль с присущим достоинством, но Арсений, к сожалению, помнил, что главные испытания — суть общие сцены короля и Родриго и в особенности приснопамятный эпизод с объятием — были еще впереди, так что надеждами не тщился. К тому же, как назло, когда со сцены Антон проникновенно и очень подкупающе произносил: — Я сам себе отмстил, отмститель оскорбленья; А вы мне смеете внушать позор забвенья! Бесчестье равное волочит за собой Тот, кто предаст любовь и кто покинет бой. Мне ль запятнать себя такой изменой темной? Отважная душа не станет вероломной. Священной верности ненарушим завет; Я связан до конца, хотя надежды нет; Не в силах ни забыть, ни возвратить любимой, Я только смерть зову, терзаньями томимый, — — Арсению не удавалось справиться с ноющим чувством под ребрами и не усмотреть в сочиненных более века назад строфах жестокую насмешку над самим собой. Перед четвертым действием был объявлен антракт, и Арсений, пытаясь собраться с духом накануне финала, направился было в комнаты, где актеры наносили грим и причесывались, но там снова объявилась Варенька, и пришлось спешно спасаться бегством обратно в зрительную залу. Здесь, однако же, до сих пор оставались некоторые зрители, показываться которым на глаза в сценическом платье до конца представления Арсению казалось неуместным, но и побороть соблазн прислушаться к чужим голосам, обсуждающим постановку, он не смог. Прислонившись ухом к изнанке занавеса, он напряженно пытался уловить знакомые интонации и тембры, когда из-за плеча раздалось сдавленное покашливание. — У вас какой-то вопрос ко мне касательно спектакля, Антон Андреевич? — намеренно сурово уточнил Арсений, поворачиваясь к нему. — Я ожидал, что вы воспользуетесь перерывом с тем, чтобы повторить стихи. Этих менторских ноток он тотчас же устыдился: в конце концов, это он был обязан Антону за то, что тот не бросил его на произвол судьбы в безвыходной ситуации, а не наоборот. — Я уже повторил, ваша светлость, да и не так уж много там осталось текста, — немного виновато признался Антон. — Простите мне мою навязчивость, но я боюсь упустить момент. После поклонов вас будут поздравлять с премьерой и завалят вопросами гости, и не будет у меня больше минутки, чтобы объясниться. — Объясниться в чем? — насторожился Арсений, затравленно высматривая на чистом челе признаки замышляемой подлости вроде той, что приключилась в конце маскарада. — Я не такой дурак, каким вам вижусь, — нет-нет, дозвольте, я закончу, не возражайте — и прекрасно понимаю, что мое внезапное участие в спектакле случилось совсем не по вашей воле. Так уж сложились обстоятельства, не оставив вам особого выбора. И тем не менее позвольте выразить горячую признательность за эту возможность — вы не представляете, как много она для меня значит. — Да что вы такое говорите, Антон Андреевич, — встревожился Арсений, замотав головой. — Это я вас должен благодарить за то, как вы меня выручили, хотя ничем не обязаны были… — Нет, пожалуйста, дайте мне договорить. Я это все прекрасно понимаю, но, боюсь, вы не понимаете, — Антон сконфуженно потупился, но продолжил. — Для вас это все, пожалуй, ничего не будет значить, но я бы хотел излить душу. Эта пьеса всегда для меня была безразрывно связана с вашей фигурой. Еще до того, как я вас впервые увидел, Арсений Сергеевич, я много думал, грезил о том, что вы за человек. Блистательный герой, увенчанный славой — вас сложно было представить обычным смертным из плоти и крови, и в моих юношеских фантазиях вы виделись незыблемым каменным монументом, пред которым можно было только преклоняться, но никогда — дотронуться. Я учил стихи, помогал зашивать прорехи на занавесе — и думал только о том, как, должно быть, несподручно быть личностью такого масштаба. На репетициях, пытаясь понять своего персонажа — национальную гордость, тоже заслужившего почет бранными подвигами, задавался вопросом, могли ли вы испытывать те же сомнения, что и он. По всему выходило, что нет — у каменных глыб ведь не бывает сомнений. А потом увидел вас воочию — на праздничном смотре перед ужином и тем неслучившимся спектаклем. Вы стояли совсем близко, шагах в десяти от нашей колонны, и я не мог перестать смотреть на маленькое темное пятнышко у вас на щеке, вот здесь, — он потянулся вперед, и рука замерла возле скулы, разумеется, ее не коснувшись, но этого хватило, чтобы Арсений задержал дыхание. — Должно быть, испачкались о пыльную сбрую, когда спускались с коня, и не заметили. Но я все глядел на это пятнышко, потому что так оно было не похоже на все то, что я навоображал себе об этом каменном рыцаре без страха и упрека, так не вязалось с возведенным на пьедестал образом. А потом вы ужинали вместе с нами, гардемаринами, вкушали те же разносолы, шутили с нашим директором, и у меня никак не получалось взять в толк, как этот румяный добрый офицер, красивее которого я не встречал ни одного человека за свою недолгую жизнь, мог совмещать в себе все это. Когда вам пришлось срочно уехать, не увидев спектакля, я огорчился не из-за того, что все кропотливые старания и рачения, исколотые иголками пальцы, бессонные ночи, проведенные за зазубриванием стихов, пошли насмарку, а из-за того, что не довелось хотя бы на минутку заслужить ваш взор, ваше безраздельное внимание. — Мне ужасно жаль, Антон Андреевич, что в тот вечер я не смог остаться в корпусе, — тихо вымолвил Арсений, чувствуя, как от смутной вины рдеют щеки. — И я ведь даже не помню, что заставило меня уехать. — Не печальтесь, зачем жалеть о былом. Зато теперь я уже знаю вас — не так близко, как хотел бы, но все же ближе, чем когда-либо мог мечтать. Хотя, признаюсь, разгадать ваш секрет мне так и не удалось, да и есть ли в том смысл? Ведь вы воздали мне куда большим, чем то, на что я, щуплый гардемарин, мог бы рассчитывать, стоя перед вами на сцене. Теперь я буду стоять на ней рядом с вами — и это мне самая ценная награда. — Антон Андреевич… — Арсений был тронут до глубины души, хотя и не мог подобрать достойных слов для ответа, но ему и не дали такой возможности. — Ах, простите, я ввел вас в заблуждение, это еще не все, что я хотел сказать, — он заметно заторопился. — Мыслью разливаюсь, а главного так и не произнес. Все эти признания — не ради того, чтобы лебезить перед вами, вам того и без меня хватает. Я лишь хотел, чтобы у вас не оставалось сомнений в моей искренности. Давеча на маскированном балу вы сердились, и я испугался, что составляю о себе неверное впечатление. Мне бы не хотелось, чтобы вы думали, будто я ищу выгоду, добиваясь вашего внимания, — Арсений вздрогнул, ведь именно такие крамольные мысли его и одолевали. — Поэтому вот он я, перед вами — со всеми моими помыслами, чаяниями и прегрешениями, как на ладони. Решайте, ваша светлость, что с этим делать. Голос его звучал твердо, но Арсений заметил, как быстро и дергано пальцы перебирали кружево на рукаве — Антон нервничал. Нервничал и продолжал жадно, умоляюще ощупывать его глазами. Ничего же, ничего не было в таком мраке видно, а он все равно рассматривал. Арсений тоже нервничал и молчал, потому что — что он мог ему сказать? Прочесть нравоучительную отповедь, способную заставить его одуматься? Какое право он имел отвечать на эту простодушную, чистую, хрупкую, как хрусталь, речь грубыми доводами долга и здравого смысла — а ответить что-либо иное было не дозволено. Не ему и не Антону. Они, быть может, еще долго так стояли бы в нерешительном молчании, но где-то совсем рядом послышался шелковый шорох и настойчивый голос Вареньки: — Арсень Сергеи-и-ич! Ау! Арсений встрепенулся, не думая схватил охнувшего от неожиданности Антона за грудки и не глядя потащил назад, куда-то в темный угол. Неготовый к такому напору, Антон неудачно задел ногой тяжелый металлический лист, по которому стучали, чтобы изображать звук грома, и уши в ту же секунду заложило от ужасного грохота. Спина болезненно уткнулась во что-то твердое, преграждающее путь, и дезориентированный Арсений замер, не мигая глядя в очутившееся непристойно близко лицо. Антон тоже застыл, прижимаясь к нему грудью так плотно, что заскрипели, столкнувшись, пуговицы на колетах. — Арсений Сергеич, где же вы? — натужно перекрикивала Варенька звон в ушах. Шелковый шорох вопросительно повертелся на одном месте шагах в пяти от их убежища, потом послышался обиженный вздох, а следом — удаляющиеся шаги. — А зачем мы… — начал было Антон пару мгновений спустя, но Арсений грозно шикнул на него, заставляя перейти на шепот. — Тише! А то она вернется и опять начнет плакаться, что, дескать, готова лишиться чувств от треволнений. — Треволнения — это нехорошо. Особенно для нервической барышни ее возраста. — Антон Андреевич, перестаньте печься о моих людях больше меня самого, вы заставляете меня испытывать муки совести. Антон улыбнулся. — Ну вот и опять мы с вами прячемся. То от Дмитрия Темуровича, то от Варвары Юрьевны. — Когда это мы прятались от Дмитрия Темуровича? — буркнул Арсений, безуспешно стараясь обнаружить спиной пути к отступлению. — Не припомню. — Вы правы. Я, наверное, спутал нас с какими-нибудь дамами. Они вечно от него бегают. Арсений постарался взглянуть на него с порицанием, но со зрением вышло что-то другое, скорее исследовательское. Глаз у Антона было два. Большие, сверкавшие в темноте влажными белками. Ноздрей Арсений тоже насчитал две штуки. Рот один — широкий, зараза, и заманчиво приоткрытый. Совершенно обычный человек, заключил рассудок Арсения. Не было никаких оснований для того, чтобы от его близости перехватывало дыхание и подозрительно сжималось чрево. Сердце отчего-то с рассудком не соглашалось. Арсений хотел уйти. Правда-правда хотел, и даже сделал движение вперед, пытаясь отодвинуть Антона, но получилось обратное: тело вжалось в тело, и он ощутил каждую шероховатость, каждую впадинку, каждую выпуклость. Выпуклости особенно задержали его внимание. Ужасно кружилась голова, и Арсений побыстрее, пока не выискались другие причины, списал это на усталость и духоту. Вокруг пахло пылью, поэтому мысль о том, что нужно будет обязательно сделать выговор дворецкому, стала последней, что Арсений смог четко сформулировать, прежде чем провалиться в омут пространного бездумья. — Душно, — вторя его наблюдениям, хрипло поделился Антон и облизал губы, запекшиеся в уголках. Арсений это знал, потому что смотрел на них последние секунд — а черт его знает, сколько секунд — не отрываясь. — Вы умеете читать мои мысли? — озвучил он подозрение, которое посещало уже не в первый раз. — Не все, — Антон помотал головой, и его дыхание теплой волной оросило лицо от щеки до щеки. — Но некоторые — да. Вот эту, например. И прижался к его губам поцелуем. Самое ужасное, что потом у Арсения не было никаких оправданий. Он не мог обманываться тем, что Антон приблизился внезапно, что застиг его врасплох. У него было достаточно времени для того чтобы положить руку тому на грудь и оттолкнуть, чтобы возмутиться: «Что вы себе позволяете, сударь?!» Антон весьма недвусмысленно обозначил свои намерения и дал ему возможность избежать того, что должно было произойти. Но Арсений этого не сделал. Вместо этого он прикрыл глаза, что, конечно же, было кошмарной ошибкой. Лишившись одного из беспристрастных органов чувств, он стремительно начал терять и благоразумие. Первыми сдались губы, и это было унизительнее всего, ведь Антон даже не напирал. Он почти и не касался Арсения, только едва поглаживал кончиками пальцев линию подбородка, будто успокаивая раздраженную от трения о чертову горгеру кожу, да легонько прихватывал нижнюю губу своими — горячими и чуть мокрыми. Но Арсений зачем-то приоткрыл рот и вместе с выдохом спорадически быстро тронул языком мягкую плоть. В ответ Антон часто задышал и сжал его челюсть сильнее — незначительно, но этого хватило, чтобы Арсений окончательно потерял голову. Он сам вслепую попытался обхватить чужую шею, но рука наткнулась на жесткие зубчатые края воротника-ребато. Арсений недовольно замычал, царапая об игольчатое кружево подушечки пальцев, которым спустя мгновение все же удалось добраться до влажного тепла кожи, и опять замычал — на этот раз уже весьма довольно. Собственный язык уже ему не принадлежал: он был где-то там, в жарком скользком плену, и — господи боже! — кто же знал, что капитуляция может быть так сладка и упоительна! Это противоречило всему, что Арсений прежде знал о поражениях, но сейчас и было самое время подвергнуть все свои представления о сущем сомнениям, ведь как он ни пытался вспомнить, почему же целовать Антона ему было нельзя, так и не смог. Зато обнаружилось множество причин целовать Антона: то, как он еле слышно стонал, если провести ногтями по нежной коже за остроконечным ухом, как судорожно вдыхал воздух, отрываясь от Арсения на долю секунды лишь с тем, чтобы приникнуть обратно с лихорадочным рвением, как его собственные обтянутые чулками бедра обнимали твердое колено, как проваливались за шиворот мурашки, когда Антон, увлекшись, слегка тянул волосы на затылке, как требовательно его рука сжимала талию, как его губы ощущались на губах, на щеках, на мочке уха, на подбородке, на горле… Где-то рядом вдруг пропел странный свист, и Арсений, потерявшийся в объятии, даже не обратил бы на него внимания, если бы за ним не последовал противный скрип, подозрительно раздававшийся откуда-то сверху. Антон, кажется, ничего не услышал и возмущенно засопел, стоило Арсению неимоверными усилиями от него отпрянуть и полуослепшими глазами попытаться отыскать источник шума, но этого делать и не пришлось, потому что оный источник с оглушительным треском свалился вниз, на сцену. Арсений неверяще заморгал: на полу в нескольких шагах от него, чудом не задев при падении другие декорации, лежали милостью крепостного художника удручающе сероватые облака Кастилии. — Это что… это как? — раздалось тихо над ухом, и Арсений с трудом поймал осоловевший взгляд Антона. Приближающийся топот и обеспокоенные голоса заставили его одуматься и быстро прийти в себя. Одного здравомыслящего взгляда на Антона хватило, чтобы смутиться от вида разворошенной куафюры и красноречиво распухших губ. Арсений подтолкнул его, слабо сопротивляющегося, в сторону, успев шепнуть: — Спрячьтесь от греха подальше! — и, наскоро оправившись (объемные плундры пришлись в этой ситуации очень кстати), шагнул из непроницаемой темноты навстречу уже собравшейся вокруг рухнувшей декорации толпе из дворовых людей. — Ах ты, дармоед! — рокотал громче всех голос плотника Еремея. — Я тебе что сказывал? За веревкой гляди! Руками щупай, зубами кусай, коли ума не сыскал! А ты, видать, только ворон ловил! — Да я ж глядал, дядько Еремей… Крепка была… — оправдывался молоденький подмастерье, шмыгая носом. — Крепка?! Вон она, твоя крепость, на досках развалилась! Еремей в сердцах залепил мальчишке такую сочную затрещину, что на тонкой шее мотнулась голова. — А ну, не распускать руки понапрасну, — сурово повысил голос Арсений, и мужичье, завидев его, с почтением расступилось. — Ишь, учителя отыскались! Еремей, докладывай, что тут у вас приключилось. — Ох, барин, не серчайте, — засуетился Еремей. — Все Степка, кухаркин сын, набедокурил: привязал, дурень, веревку и не посмотрел, что пенька прохудилась! Веревка-то лопнувши, вот кон-струнт-ция, — он с видимым удовольствием произнес трудное слово, — и обвалилась! Арсений сам забрал из его рук оборванный кусок веревки и бегло осмотрел — грубые лубяные волокна торчали во все стороны. — Эх, и свезло, барин, что в антракту рухнуло, а не при всем честном народе, эдак бы кого зашибло! — продолжил причитать Еремей под вторящий ему хор мужичьего осуждения. — Ух, бестолочь, гнать бы тебя взашей! Арсений успел поймать занесенный над заранее съежившимся Степкой кулак. — А ты, Еремей, шибко умный, посмотрю? Что ж тогда не проверил, что там твой ученик навязал? Молчишь? Ты вместо того чтобы кулаки чесать, лучше бы озаботился, как положение исправить. Степан, слезы утри и бегом марш в мастерскую искать новую веревку, да уж в этот раз будь добр, проверь, цела ли. А вы, остолопы, что встали да репы чешете? Декорацию поднимать кто будет? Рукава засучили — и вперед! Мужики лениво завздыхали, но ослушаться не посмели, заворочались, обступая тяжелое полотно на деревянном каркасе, чудом не расколовшемся при падении. Арсений сам хотел подхватить ближайший край, но отвлекся, с удивлением обнаружив среди расступившихся дворовых фигуру внимательно наблюдающего за происходящим Фауста. — Граф? — озадаченный, Арсений приблизился. — Что вас сюда привело? Я могу чем-то быть вам полезен? — Простите мне мое самоуправство, ваша светлость, — поклонился Фауст. — Я явился за кулисы посланником ее величества. Екатерина Алексеевна услышала шум за сценой и отправила меня проведать, не стряслось ли чего ужасного с кем-то из актеров. — Не извольте беспокоиться, граф, — Арсений выдавил из себя сдержанную улыбку. — Ничего, из-за чего стоило бы бить тревогу, не произошло. Передайте ее величеству, что мы в самом скором времени продолжим. Фауст чуть заметно усмехнулся, окинул Арсения пристальным взором с головы до пят, особенно задержавшись на выбившихся из куафюры прядях, еще раз поклонился и покинул сцену. Проводив его взглядом, Арсений, вместо того чтобы вернуться помогать своим людям приводить декорации в порядок, спустился к рампе, поднял оттуда одну из масляных ламп и поднес ее к многострадальной веревке, осветив лопнувший конец. Палец еще раз прошелся по обнажившемуся краю толстого каната. Фитиль недовольно фыркал, пламя колебалось, и все же эти препятствия не могли заставить усомниться в увиденном: лишь часть волокон с одной стороны была порвана, другая же — несомненно обрезана.