Rules of the game

Настроение Минхо в последние дни напоминало грозовое облако перед ливнем — тяжелое, заряженное тихой, опасной энергией. Он вернулся из офиса отца особенно мрачным, с синяками под глазами от недосыпа и стиснутыми челюстями. — Собирай вещи, — бросил он, входя в комнату, где Джисон раскладывал свежее белье. — На выходные уезжаем. На виллу, за город. Джисон вздрогнул. Выезд? Куда? С какой целью? — Я… что мне взять? — спросил он, пытаясь понять правила новой игры. — Что угодно. Только не эти свои жалкие шорты, — отрезал Минхо, скидывая пиджак на спинку кресла. — И слугу надо взять. Эта фраза заставила Джисона поднять глаза. — Я же… с тобой еду, — он чуть запнулся на «с тобой», поправился: — С вами. Зачем еще один слуга? Минхо медленно повернулся к нему. Его взгляд был тяжелым, как свинец. — Джисон, — произнес он твердо, одним именем вынося приговор любому дальнейшему обсуждению. Тон был таким, что у Джисона похолодело внутри. Он опустил голову, привычный жест покорности. Минхо подошел вплотную, так близко, что Джисон почувствовал исходящее от него раздраженное тепло. — Ты мне нужен, — сказал он тише, но от этого слова не стали мягче. — И ты будешь занят. Но не тем, о чем ты думаешь. — Чем же? — не удержался Джисон, поднимая на него взгляд. Минхо наклонился, и его губы почти коснулись уха Джисона. Шепот был горячим и колючим: — Ты сам знаешь. Он отступил на шаг, наблюдая, как по лицу Джисона пробегает тень страха и недоумения. Затем вздохнул, и раздражение, наконец, прорвалось наружу. — Господин… я… — начал было Джисон, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом разговоре. — Прекрати! — резко оборвал его Минхо. Внезапным, сильным движением он схватил Джисона, поднял (тот ахнул от неожиданности) и, сделав два шага, опустил его на широкую кровать. Сам навис над ним, упереться руками в матрас по бокам от его головы. Лицо Минхо теперь было совсем близко. Усталое, раздраженное, но с той самой знакомой, опасной искрой в глазах. — «Господин»? — он повторил слово с язвительной усмешкой. — А господины разве делают так? Одна его рука соскользнула вниз, медленно поглаживая Джисона по боку, по бедру, через ткань брюк. Прикосновение было одновременно ласковым и унизительным. — Разве господин трахает своих слуг в темных углах библиотеки? — продолжал он, его голос стал низким, интимным, проникающим под кожу. — Разве он спит с ними в одной кровати? Разве он… — его пальцы нашли платиновую цепочку на шее Джисона и потянули за нее, совсем чуть-чуть, заставляя того податься вперед, — дарит своим слугам такие… знаки внимания? Джисон замер, не в силах выдержать этот взгляд. Он чувствовал, как жар разливается по его щекам. — Ты мне не слуга, Джисон, — прошептал Минхо, и теперь в его голосе не было насмешки. Была усталая, мрачная убежденность. — Ты что-то другое. И я еще не решил, что именно. Но на вилле, вдали от отца, от этих стен… я хочу это выяснить. Он наклонился и прижал губы к его горлу, прямо над цепочкой, в том месте, где бился пульс. Это не был поцелуй. Это было клеймение. — Так что собирайся. И не задавай глупых вопросов. Твой «господин» слишком устал от этой роли. На вилле… будут другие правила. Минхо отстранился, встал с кровати и, не глядя на него, пошел к своему гардеробу, как будто только что обсудил погоду. Джисон лежал, чувствуя, как отступает шок, сменяясь тяжелым, ледяным предчувствием. «Другие правила». Это всегда было худшим из того, что он мог услышать. И еще один слуга… Кто это? Зачем? Чтобы подчеркнуть, что Джисон — не он? Или чтобы было с кем его сравнить? Он медленно сел на кровати, все еще чувствуя на шее жгучее прикосновение губ Минхо и холод металла цепочки. Выезд на виллу не сулил отдыха. Это звучало как новая ловушка, более изолированная, более контролируемая. И он, как всегда, не имел права голоса. Он был вещью, которую берут с собой, потому что она «нужна». И от этой мысли было одновременно невыносимо больно и… странно привычно. Он уже не мог представить себя где-либо еще. И в этом таилась самая страшная правда из всех.

***

На следующее утро у подъезда особняка стоял черный внедорожник. Минхо, уже одетый в простые, но дорогие темные брюки и свободную рубашку, что-то проверял в телефоне, нервно постукивая пальцем по крыше машины. Рядом, скромно отойдя в сторону, стоял тот самый «другой слуга» — молодой парень лет двадцати пяти по имени Сохён, с бесстрастным лицом и аккуратной стрижкой. Он погружал в багажник две одинаковые дорожные сумки — одну Минхо, другую, видимо, свою. Джисон стоял в стороне, сжимая в руках свой скромный рюкзак, чувствуя себя лишним. — Всё? — отрывисто спросил Минхо, не глядя ни на кого. — Да, господин Минхо, — четко ответил Сохён. — Тогда поехали. Дорога на виллу заняла несколько часов. Минхо сидел на пассажирском сиденье впереди, погруженный в телефон или глядя в окно. Джисон и Сохён — сзади. Тишина в салоне была густой и неловкой. Джисон чувствовал на себе скользящие, оценивающие взгляды Сохёна. Вилла оказалась современным, минималистичным бетонным строением с панорамными окнами, выходящими на лесное озеро. Воздух был свежим, а тишина — абсолютной, без гулкого эха особняка. Как только переступили порог, Минхо словно сбросил с себя кожу. Напряжение спало с его плеч. Он обернулся, нашел взгляд Джисона и улыбнулся — широко, почти по-настоящему. — Ну вот мы и дома, милый, — сказал он громко, так, чтобы слышал Сохён. Он подошел, обнял Джисона за плечи и поцеловал в висок. — Иди, осмотрись. Выбери себе комнату. Любую, кроме моей — она уже занята. Джисон, ошеломленный и этой внезапной лаской, и публичностью жеста, только кивнул. Сохён стоял с каменным лицом, разгружая сумки. Весь день Минхо был необычайно… внимательным. Он называл Джисона «солнце», когда тот принес ему кофе на террасу, «дорогой», когда попросил поправить подушку у шезлонга. Каждое прикосновение было демонстративным, каждый взгляд — властным, но окрашенным в странные тона нежности. Это была игра. Игра на публику. И публикой был Сохён. К вечеру напряжение достигло пика. Джисон, проходя мимо кухни, нечаянно задел плечом Сохёна, который выносил мусор. — Смотри куда идешь, — резко бросил тот, даже не извинившись. В его голосе звучало откровенное презрение. Джисон замер, почувствовав знакомый прилив унижения. Но прежде чем он что-то успел сказать, из гостиной раздался ледяной голос: — Это что за дерзость, Сохён? Минхо стоял в дверном проеме, его лицо было спокойным, но глаза излучали холодную ярость. — Ты хамишь ему — Минхо медленно подошел. — Значит, хамишь и мне. А я, как ты мог заметить, не люблю дерзость. Сохён побледнел. — Прошу прощения, господин Минхо. Это было нечаянно. — Не мне, — отрезал Минхо, кивнув на Джисона. — Ему. Джисон почувствовал неловкость, граничащую с паникой. — Все нормально, правда, не надо, — поспешно сказал он. Минхо не слушал. Он смотрел на Сохёна, ожидая. Сохён, стиснув зубы, пробормотал: «Извините». — Не слышу. — Извините! — выпалил тот уже громче, глядя куда-то мимо Джисона. — Прекрасно. А теперь проваливай на кухню. Ужин. И чтобы через час всё было готово, — Минхо махнул рукой, отсылая его. Когда шаги Сохёна затихли, Минхо повернулся к Джисону. Его выражение смягчилось, но в глазах все еще играли опасные огоньки. — Видишь? — тихо сказал он. — Никто не имеет права. Никто. Он взял Джисона за руку и повел через раздвижные двери к бассейну, который, подсвеченный, сиял в наступающих сумерках бирюзовой гладью. У края воды Минхо остановился, обнял его за талию и вдруг легко поднял на руки. Джисон инстинктивно вцепился ему в плечи, обвил ногами талию. — Что ты делаешь? — выдохнул он. — Освежаюсь, — усмехнулся Минхо и шагнул в бассейн. Вода оказалась прохладной. Джисон, как только они погрузились по грудь, попытался отпустить его и встать на ноги, но дно было скользким, а глубина — ему по шею. Он запаниковал, сделав несколько неуклюжих гребков, и тут же снова ощутил крепкие руки Минхо, которые притянули его обратно. — Тихо, — прошептал Минхо, прижимая его к себе. — Я же тут. Но это успокоение длилось недолго. Руки Минхо, державшие его за спину, начали медленно скользить вниз, под водой, лаская, сжимая, исследуя. Прикосновения были наглыми, властными, лишенными той показной нежности, что была днем. — Ты что, с дуба рухнул? — вырвалось у Джисона, когда пальцы Минхо нашли особенно чувствительное место. Голос его дрогнул от смеси возмущения и предательского возбуждения. Минхо отстранился, чтобы увидеть его лицо. На его губах играла удивленная, а затем довольная улыбка. — Что это за дерзость? — повторил он свою же фразу, но теперь в шутку. — Уже и на меня кричать начал? — А ты не лапай меня, как последнего… под водой! — попытался вырваться Джисон, но хватка была железной. — Захочу — и отымею тебя под водой, — парировал Минхо, его глаза блестели в отсветах воды. — Что ты мне сделаешь? Джисон, к своему же удивлению, фыркнул — коротко, почти смеясь. — Не получится. Неудобно. Да и зачем? Этот почти шутливый тон, эта крошечная искра сопротивления, казалось, взбесила и одновременно восхитила Минхо. Его глаза сузились. Он резко развернул Джисона спиной к себе, прижал его мокрой спиной к своей груди и влажным брюкам, и плотно обхватил руками, сомкнув ладони у него на животе. — Сейчас и проверим, получится или нет, — прошептал он ему в самое ухо, и его голос снова стал низким, хриплым и полным темного обещания. — И «зачем» я сам решу. Может, просто потому что могу. И Джисон, чувствуя холод воды на коже и жар тела за своей спиной, понял, что выходные только начались. И что Минхо, наконец оказавшись в месте, где нет отца, нет посторонних глаз (кроме одного униженного слуги), намерен проверить все границы. И начинал он, как всегда, с него. Вода была их союзником и тюремщиком одновременно. Она поддерживала, обволакивала, но и замедляла каждое движение, делая его тягучим, неотвратимым. Когда Минхо подняв развернул и прижал его спиной к холодной мозаике бортика, Джисон уже не сопротивлялся. Не было сил. Было только понимание, что это случится, и странная, парализующая апатия, смешанная с предательским трепетом. Минхо действовал медленно, почти ритуально. Его руки, скользкие от воды, крепко держали Джисона за бедра, пальцы впивались в кожу. Он не торопился. Он входил в него с мучительной, выверенной медлительностью, преодолевая сопротивление воды и мышц, миллиметр за миллиметром, пока Джисон не закинул голову назад с тихим, сдавленным стоном. Бортик давил на лопатки, вода плескалась у подбородка. Их лица были рядом. Дыхание Минхо, горячее и прерывистое, смешивалось с его собственным. И тогда Минхо поцеловал его. Это был не грубый захват, а глубокий, властный, исследующий поцелуй, в котором была вся концентрация его тела, сливавшегося с другим телом. Джисон ответил. Не из желания, или из за него. Он вцепился в поцелуй, как в якорь, пытаясь утонуть в нем, чтобы не чувствовать ничего другого — ни жгучего вторжения, ни холода плитки за спиной, ни стыда. Его губы двигались в унисон с губами Минхо, язык искал спасения в чужом рту, пытаясь заглушить собственные звуки. Минхо, почувствовав этот отчаянный ответ, издал низкий, победный стон прямо в его губы и начал двигаться. Ритм задала вода — она сопротивлялась, делая каждый толчок тяжелым, весомым, глубоким до боли. Джисон обвил его ногами, цепляясь, не для удовольствия, а просто чтобы не потерять точку опоры в этом водовороте. Чувство нарастало, черное, липкое, неумолимое. Оно собиралось где-то внизу живота, угрожая вырваться наружу. И это было уже слишком. Слишком реально, слишком физиологично, слишком по-настоящему. — Стой… — вырвался у Джисона хриплый шепот, когда он оторвался от поцелуя. — Остановись… иначе… я… Минхо замедлил движения, приподняв бровь. Его глаза в полумраке блестели диким любопытством. — Иначе что? — его голос был хриплым от наслаждения. — Испачкаю…бассейн — выдавил Джисон, чувствуя, как жар заливает его лицо. Это был последний, жалкий бастион стыда — не дать случиться этому здесь, на виду у воды и неба. На лице Минхо что-то изменилось. Исчезла насмешка. Появилось что-то неуловимое — азарт? Нежность? Безумие? Он не сказал ни слова. Просто перестал двигаться, выскользнул из него и в следующее мгновение, набрав воздуха, опустился под воду. Джисон не успел понять, что происходит. Он почувствовал только тепло, влажность и невероятно умелое, целенаправленное прикосновение рта в том самом чувствительном месте. Волна ударила с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он вскрикнул, тело выгнулось дугой, пальцы впились в скользкие плечи Минхо. Он кончил, зажмурившись, в горячую, принимающую темноту, в рот тому, кто довел его до этого. Когда Минхо поднялся на поверхность, отряхиваясь, его лицо было серьезным. Он не сплевывал, не вытирался. Он просто подошел вплотную, обнял еще дрожащего Джисона за шею и поцеловал. Глубоко, влажно, передавая ему на языке солоноватый вкус его же собственного семени. Это был поцелуй абсолютного обладания, переходящего в какую-то извращенную, запредельную заботу. Жест, одновременно оскверняющий и безумно интимный. Они стояли так, по грудь в воде, слившись в поцелуе, дыхание сбитое, тела дрожащие. Уровень страсти здесь был уже не человеческим. Это был уровень полного растворения границ — между болью и наслаждением, между унижением и близостью, между насилием и жертвенностью. Минхо не просто взял его тело. Он взял самое интимное, что может дать мужчина, и принял это, как священный дар, тут же вернув его в поцелуе, запечатав этот порочный круг. Это была не просто страсть. Это был ритуал. И Джисон, все еще чувствуя на языке свой же вкус, понял, что прошел какую-то последнюю, сакральную черту. И назад дороги не было. Вода успокоилась, но напряжение между ними лишь усилилось. Поцелуй, окрашенный солоноватым вкусом, был одновременно концом и началом. Минхо отстранился, его глаза, темные и блестящие, изучали Джисона, будто оценивая эффект от только что совершенного ритуала. Затем он легонько, почти шлепком, похлопал его по бедрам, все еще державшим его за талию. Джисон, все еще оглушенный и физически, и морально, машинально подчинился. Он чуть подпрыгнул в воде, позволив Минхо снова занять нужную позицию, и обвил его ногами, замыкая их в тесном, влажном объятии. На этот раз Минхо вошел быстрее, резче, его собственное терпение было на исходе. Он прижал Джисона к бортику уже не для поддержки, а чтобы зафиксировать, сделать его неподвижной мишенью. Ритм был уже не медленным и тягучим, а яростным, неистовым. Каждый толчок отдавался эхом по воде и по позвоночнику Джисона. Минхо не целовал его теперь, он смотрел. Впивался взглядом в его лицо, в полуоткрытые губы, в закрытые веки, ловил каждый стон, каждую гримасу. Он был полностью поглощен процессом, своим желанием, своей властью. Джисон уже не пытался думать или сопротивляться. Он просто существовал в этом водовороте ощущений, где боль смешивалась с остаточными спазмами удовольствия, а холод воды — с жаром двух тел. Он чувствовал, как внутри него все нарастает иное напряжение — напряжение Минхо, приближающегося к кульминации. И когда тот, наконец, замер, вогнав его в бортик с такой силой, что у Джисона перехватило дыхание, и из его горла вырвался низкий, хриплый, победный крик, Джисон почувствовал внутри горячий, влажный выброс. Минхо кончил, глубоко, не оставляя ничего снаружи, полностью заполняя его. Они замерли так на несколько мгновений, тяжело дыша. Потом Минхо медленно, почти нежно, опустил голову ему на плечо. Его губы коснулись кожи у ключицы. — Жаль, что мы не в омега-вселенной, — прошептал он, и его голос звучал странно — устало, но с какой-то дикой, химерической нежностью. — Так бы ты сейчас забеременел от меня. — Он поднял голову, чтобы увидеть его реакцию, и его губы растянулись в кривой, одержимой улыбке. — А какие дети бы у нас были… красивыми, хпхпхп… Это было безумие. Чистой воды, извращенное безумие. Но сказано оно было с такой странной, почти мечтательной интонацией, что у Джисона по коже побежали мурашки — уже не только от отвращения, но и от какой-то леденящей жути. Минхо медленно выскользнул из него. Он взял Джисона за руку, помогая сохранить равновесие, и повел к лестнице. — Держи это в себе, — сказал он уже более обыденным тоном, но в глазах все еще играли искорки безумного веселья. — А то выльется — реально бассейн испачкаем. — Он бросил взгляд на воду и фыркнул. — Да и вдруг ты там омега, а я и не знал? Хах. Он снова рассмеялся, коротко и резко, и этот смех прозвучал в ночной тишине особенно жутко. Джисон молча следовал за ним, чувствуя, как по внутренней стороне бедер стекает теплая влага, смешанная с водой бассейна. Слова Минхо звенели у него в голове, абсурдные и пугающие. Это была не просто грубость или насмешка. Это была демонстрация абсолютной власти над самым интимным, над самой биологией, пусть и в фантазийном ключе. Минхо не просто пользовался им. Он представлял, воображал, проецировал на него самые сокровенные, самые темные фантазии обладания. И когда они, мокрые и дрожащие, вышли на прохладный воздух, Джисон понял, что границы стерты окончательно. Он был не просто собственностью. Он стал сосудом для чужих желаний, объектом чьих-то больных, прекрасных фантазий. И выбраться из этой роли было уже невозможно. Потому что тот, кто ее для него придумал, сам уже не мог отличить вымысел от реальности. А может, и не хотел. Коридор виллы был погружен в тишину, нарушаемую лишь звуком их мокрых шагов по паркету. Джисон, оглушенный всем произошедшим, на автопилоте направился к своей комнате. Он не оборачивался, не думал, что Минхо идет прямо за ним. Ему хотелось только одного — оказаться в одиночестве, смыть с себя и воду, и этот чудовищный, липкий стыд, и фантомное ощущение внутри. Он толкнул дверь, переступил порог и уже собирался захлопнуть ее, когда мощная рука впилась в косяк. Дверь распахнулась шире, и в проеме возникла темная, мокрая фигура Минхо. Он вошел, резко захлопнув дверь за собой, и повернул ключ. Звук щелчка прозвучал как приговор. — Что… — не успел договорить Джисон. Минхо не стал ничего говорить. Он шагнул вперед, схватил его за плечи и с силой швырнул в глубокое кожаное кресло, стоявшее у окна. Джисон ахнул, беспомощно шлепнувшись в него. Минхо тут же навис над ним, упересь руками в подлокотники, заковав его в ловушку из своего тела и кожаной обивки. И поцеловал. Грубо, голодно, как будто не насытился в бассейне. Его язык требовал ответа, а одна рука соскользнула вниз, к мокрым плавкам Джисона. Пальцы нащупали влажную ткань, под ней — горячую кожу и то, что скрывалось под ней. — Наверное, тебе неудобно, — прошептал Минхо против его губ, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только темное, хищное любопытство. Его пальцы, ловкие и настойчивые, нашли вход, все еще влажный и расслабленный от недавней близости. Он не стал снимать плавки. Он просто просунул два пальца внутрь, прямо сквозь тонкую ткань, разрывая ее и физически, и метафорически. Джисон вздрогнул и застонал в его рот. Это было невыносимо интимно и оскверняюще. Он чувствовал внутри не только пальцы, но и… остатки Минхо. Теплую, липкую влагу, которую тот оставил в нем. И пальцы Минхо ощущали то же самое, двигаясь в этой смеси, будто помечая территорию заново, смешивая свое с тем, что уже и так было его. Потом Минхо опустился. Просто соскользнул с кресла на колени перед ним. Его руки раздвинули колени Джисона, а взгляд был прикован к темному пятну на светлой ткани плавок. Не говоря ни слова, он наклонился и прижался губами к тому месту. А затем… начал слизывать.(ФУ БЛЯТЬ ЧТО Я ПИШУ) Медленно, тщательно, с каким-то почти религиозным, жадным вниманием. Собирая языком то, что вытекало из него — их общую смесь. Джисон зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли искры. Честное слово, он бы отдал все что угодно — свою жалкую свободу, эти дурацкие украшения, саму свою душу — лишь бы этот момент никогда не происходил, или не заканчивался... Чтоб провалиться сквозь землю от стыда, от невыносимой, извращенной интимности этого жеста. Это было хуже, чем насилие. Хуже, чем грубость. Это было что-то запредельное, что стирало последние остатки дистанции между «господином» и «слугой», между двумя людьми, превращая все в какую-то первобытную, животную связь. Когда Минхо поднялся, его губы были влажными. Он смотрел на Джисона сверху вниз с тем же странным, нечитаемым выражением — смесью одержимости, удовлетворения и чего-то еще, похожего на отрешенность. Он вытер тыльной стороной ладони подбородок. — Ну, что расселся? — спросил он, и его тон был настолько обыденным, будто он спрашивал, не хочет ли Джисон чаю. Как будто только что не совершал самого интимного и унизительного акта, какой только можно представить. Джисон не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел на него широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Минхо усмехнулся этой его немой реакции, повернулся и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Он ушел, оставив Джисона одного в кресле, в мокрых, испачканных плавках, с телом, которое все еще горело от прикосновений, и с сознанием, разбитым на миллионы осколков. И самым страшным было не то, что он это сделал. А то, как легко он это сделал, и как просто ушел после, словно ничего особенного не произошло. Это значило, что для Минхо это и вправду было нормой. Частью их «других правил». И что дальше будет только хуже.