Rules of the game

Прошло несколько часов. Или минут. Джисон не мог сказать. Время в комнате с захлопнутой дверью текло иначе. Он все еще сидел в кресле, застывший, будто парализованный. Тело начало зябнуть в мокрой одежде, но внутри все горело — от стыда, от унижения, от шока, и сука от кайфа. Он чувствовал на коже призрачное прикосновение губ и языка Минхо, и каждый раз, когда воспоминание всплывало с новой силой, его охватывала мелкая, неконтролируемая дрожь. Он заставил себя встать. Ноги дрожали. Он скинул оскверненные плавки и швырнул их в дальний угол, как будто они были заражены. Душ смыл с кожи остатки хлорки и пота, но ощущение грязи, глубокой, внутренней, не проходило. Он надел чистые вещи — простые штаны и футболку, и сел на кровать, уставившись в темное окно. Что это было? Кульминация безумия? Новая форма насилия, такая изощренная, что ее даже не назовешь насилием в привычном смысле? Или… что-то еще? В глазах Минхо, когда он поднимался с колен, не было триумфа садиста. Была какая-то пугающая серьезность. Как будто он не унижал, а… причащался. Совершал странный, языческий ритуал соединения. Это понимание было самым страшным. Минхо не играл в жестокость. Он был искренен в своем безумии. И эта искренность делала его абсолютно непредсказуемым и неуязвимым. Как можно бороться с тем, кто не считает свои действия ненормальными? Легкий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Не тот, резкий, каким стучал Минхо, а робкий, почтительный. — Господин Джисон? — это был голос Сохёна. — Ужин подан в столовой. «Господин Джисон». Ирония этой фразы была горькой. Он был всем, кроме господина. Он был вещью, трофеем, сосудом, игрушкой. И теперь, видимо, еще и объектом какого-то извращенного культа. — Я не голоден, — тихо сказал Джисон в закрытую дверь. — Господин Минхо настаивает, — голос за дверью стал чуть тверже. — Просил передать, что вы должны поесть. Приказ. Завуалированный под заботу. Джисон вздохнул, подчиняясь неизбежному. Он вышел в коридор и медленно пошел за Сохёном. Тот шел, не оборачиваясь, но Джисон чувствовал на спине его взгляд, полный смеси презрения и… любопытства? Узнал ли он что-то? Слышал ли? Невозможно было сказать. В столовой за длинным столом сидел один Минхо. Он уже переоделся в свежие темные брюки и серую водолазку, выглядел отдохнувшим и спокойным. На столе стояли простые, но изысканные блюда. Увидев Джисона, он кивнул на стул напротив. — Садись. Ты должен восстановить силы. Джисон сел, не поднимая глаз. Он не мог смотреть на него. Каждое движение Минхо — поднесение вилки ко рту, глоток воды — теперь казалось наполненным новым, страшным смыслом. Тот самый рот…фу блять. — Что, не нравится? — спросил Минхо, прерывая тягостное молчание. Его голос был ровным. — Нет, все хорошо, — пробормотал Джисон, взяв вилку. Еда казалась безвкусной, как картон. — Надо было сказать, если тебе было некомфортно в кресле, — продолжил Минхо с деланной невинностью, отрезая кусок мяса. — Я бы помог встать. Джисон замер, вилка застыла в воздухе. Он рискнул взглянуть на него. Минхо смотрел на свою тарелку, но легкая, кривая усмешка играла на его губах. Он делал вид. Играл в нормальность. Но это была игра для него одного, потому что он знал, что Джисон знает правду. — Я… справился, не волнуйся, — наконец выдавил Джисон. — Рад это слышать, — сказал Минхо и поднял глаза. Их взгляды встретились. И в глазах Минхо не было ни смущения, ни злорадства. Было холодное, удовлетворенное знание. Знание того, что он перешел еще одну границу, и что Джисон это принял. Более того — что другого выхода у него и не было. — После ужина можешь отдыхать. Завтра… я хочу поехать на озеро. На лодке. Возьмем тебя. Это не было предложением. Это был план. И в нем снова звучала та же смесь собственничества и какой-то искаженной заботы. «Возьмем тебя», как берут любимую игрушку или талисман на прогулку. Джисон молча кивнул. Что еще он мог сделать? Протестовать? Напомнить ему о том, что произошло несколько часов назад? Это только раззадорило бы его, дало бы новую пищу для его извращенной игры. Он доел ужин под тяжелым, изучающим взглядом Минхо и, получив кивок на прощание, поспешил вернуться в свою комнату. Заперев дверь на ключ (хотя он прекрасно понимал, что это не остановит Минхо, если тот захочет войти), он прислонился к ней спиной. Он был в ловушке. Но теперь это была не просто ловушка из страха и денег. Это была ловушка из безумия. И самое ужасное было то, что он, кажется, начал понимать правила этой новой игры. Правила, которые не имели ничего общего с логикой, моралью или человеческими чувствами. Они были правилами темного, одержимого мира Минхо. И чтобы выжить в нем, нужно было либо сойти с ума самому, либо научиться притворяться, что ты уже сошел. И Джисон с ужасом чувствовал, что первое, возможно, уже произошло. А второе становилось его единственным шансом.

***

Следующее утро на вилле встретило их холодным, но ясным светом. Джисон проснулся от стука в дверь — на этот раз не Сохёна, а самого Минхо. — Вставай, соня. Озеро ждет, — его голос за дверью звучал оживленно, почти радостно. Такое настроение было еще опаснее, чем вчерашняя мрачная страсть. Они позавтракали на террасе почти молча, но тишина была другой — не гнетущей, а заряженной странным ожиданием. Минхо постоянно смотрел на Джисона, и в его взгляде была какая-то новая, жадная нежность. — Красиво — вдруг сказал он, когда солнечный луч упал на Джисона. — Делает тебя… живым. Джисон промолчал, но почувствовал, как по щекам разливается тепло. Не только от солнца. Лодка была небольшой, электрической, почти бесшумной. Минхо управлял ей сам, усадив Джисона рядом на узком сиденье. Сохён остался на берегу, его фигура быстро уменьшилась, пока они не отплыли в центр озера, окруженного плотной стеной леса. Здесь было тихо, по-настоящему тихо, и только вода шелестела о борт. Минхо выключил мотор. Лодка плавно закачалась на легкой волне. — Ну вот, — выдохнул он, откидываясь на спинку. — Никого. Только ты и я. Джисон смотрел на воду, чувствуя, как сердце бьется чуть чаще. Он ждал очередного нападения, новой изощренной формы унижения. Но Минхо просто сидел, глядя на него. — Тебе… не было противно? — вдруг спросил Минхо. Вопрос прозвучал так неожиданно, так прямо, что Джисон вздрогнул и встретился с ним взглядом. — Что? — переспросил он, надеясь, что ослышался. — Вчера. В кресле. — Минхо не отводил глаз. В них не было вызова, было искреннее, почти детское любопытство. — Многие бы сбежали. Или вырвались. А ты… ты просто сидел. Потом пошел ужинать. Джисон молчал, пытаясь найти слова. Да, это было противно. Унизительно до глубины души. Но… была и другая правда. Та, в которой он боялся признаться даже самому себе. В том безумном акте была какая-то запредельная, шокирующая близость. И его тело, преданное гормонами и месяцами такой жизни, отозвалось на нее не только отвращением. Была капля чего-то иного. Что-то темное, липкое, запретное — но свое. — Я… не знаю, — честно выдохнул он, опуская глаза. — Я знаю, — тихо сказал Минхо. Он подвинулся ближе, лодка накренилась. Его пальцы коснулись подбородка Джисона, заставив того поднять голову. — Ты не убежал. Потому что часть тебя… принадлежит мне уже настолько, что даже это не может оттолкнуть. Это как болезнь, да? Сначала ненавидишь симптомы, а потом понимаешь, что уже не можешь жить без них. Его слова были жуткими, но в них была доля правды. Ужасной, извращенной правды. Минхо наклонился и поцеловал его. Медленно, глубоко, как будто пробуя на вкус его немой ответ. И Джисон ответил. Сначала из осторожности, потом — потому что не мог остановиться. В этом поцелуе не было вчерашней отчаянной попытки спрятаться. Было что-то другое. Сдача? Признание? Он сам не понимал. — Видишь? — прошептал Минхо, отрываясь, его губы были влажными, а глаза сияли триумфом не садиста, а первооткрывателя. — Твое тело помнит. Оно хочет моего прикосновения. Даже после всего. Его рука легла Джисону на колено, потом поползла выше по внутренней стороне бедра. Прикосновение было не грубым, а уверенным, владеющим. — Здесь, на воде, никому не видно, — продолжил Минхо, его голос стал низким, соблазняющим. — Ты можешь не сдерживаться. Можешь стонать. Можешь просить. Я хочу это слышать. И он снова поцеловал его, а его рука уже расстегивала пуговицу на его штанах. Холодный воздух и тепло ладони смешались, заставив Джисона вздрогнуть. Он хотел сказать «нет». Он должен был сказать «нет». Но вместо этого его руки сами потянулись к Минхо, вцепились в его куртку, притягивая ближе. Это был не сознательный выбор. Это был инстинкт, выработанный месяцами. Инстинкт выживания, который странным образом переплелся с потребностью. — Минхо… — прошептал он против его губ, и в его голосе впервые прозвучало не «господин», а имя. И это было как прорыв плотины. Услышав свое имя, Минхо замер, а потом издал звук, похожий на рычание, и его поцелуй стал жадным, почти болезненным. — Еще, — приказал он. — Скажи еще раз. — Минхо… — повторил Джисон, и на этот раз в голосе была капля того, что можно было принять за… смирение? Принятие? — Просто… не здесь. Лодка… Минхо рассмеялся — счастливо, по-настоящему. — Боишься, что перевернемся? — Но он послушно убрал руку, лишь погладив его уже через ткань. — Ладно. Потом. Когда вернемся. — Он обнял его за плечи и притянул к себе, просто так, глядя на озеро. — Просто посидим так. Мне нравится, когда ты рядом. Не дрожишь. Не отворачиваешься. Просто… вот так. И Джисон сидел, прижавшись к нему, чувствуя биение чужого сердца у своего виска, и в голове у него стоял оглушительный гул. Он только что не только подчинился. Он попросил. Попросил перенести продолжение на потом. И Минхо согласился. Это был незначительный, крошечный акт воли в их игре. Но он изменил все. Потому что если у него есть хоть какая-то воля, значит, он еще не полностью сломлен. А если Минхо с ней считается, даже в такой мелочи… значит, игра стала сложнее. И опаснее. Для них обоих. Потому что теперь в ней было не только насилие и страх. В ней появился призрачный намек на что-то, что очень походило на обоюдную зависимость. А это была самая страшная ловушка из всех. День на озере прошел в странном, зыбком спокойствии. Они не говорили много. Минхо иногда комментировал вид, рассказывал что-то о вилле, купленной его отцом как «инвестиция». Его слова висели в воздухе, а мысли, казалось, были где-то далеко, но его рука почти не отпускала Джисона — то на плече, то на талии, как будто проверяя, на месте ли его собственность. Возвращение на виллу было тихим. Сохён, встретивший их у причала, молча принял ключи от лодки и растворился внутри. Вечер тянулся медленно. Минхо ушел в кабинет ответить на звонки, а Джисон остался в гостиной, листая книгу, которую не мог прочесть. Обещанное «потом» висело в воздухе тяжелым, сладковатым ожиданием. Он боялся его. И… предвкушал? Эта мысль заставляла его сжимать страницы так, что костяшки пальцев белели. Минхо вышел из кабинета поздно, выглядел уставшим и раздраженным. Он прошел мимо Джисона, даже не глядя, бросив на ходу: «Иди спать». Разочарование, острым холодком пронзившее грудь, было таким неожиданным и сильным, что Джисон едва не ахнул. Он кивнул, встал и пошел к своей комнате. Это была отмашка Значит, его настроение испортилось. Значит, игра откладывался. Но когда он уже лежал в постели, пытаясь заснуть, дверь тихо открылась. В темноте силуэт Минхо был огромным и беззвучным. Он подошел к кровати и сел на край. — Не спишь? — его голос был хриплым от усталости. — Нет, — прошептал Джисон. — Он опять… — Минхо резко оборвал себя, провел рукой по лицу. — Неважно. Просто… молчи. Или говори. Не знаю. Он повалился на кровать рядом, не раздеваясь, уткнувшись лицом в подушку. Казалось, вся его дневная энергия и странная нежность испарились, оставив только пустую, тяжелую оболочку. Джисон лежал неподвижно, не зная, что делать. Потом, движимый тем же непонятным импульсом, что и утром в лодке, он осторожно протянул руку и коснулся его спины. Всего лишь легкое прикосновение кончиками пальцев к ткани рубашки. Минхо вздрогнул, как от удара током. Он резко перевернулся и поймал его руку в свою, сжал так, что было больно. — Что? — его голос прозвучал резко, почти испуганно. — Ничего, — быстро сказал Джисон, пытаясь вырваться. — Просто… ты выглядишь… — Выгляжу как? — Минхо не отпускал его руку, его глаза в темноте искали его лицо. — Усталым, — выдохнул Джисон. Минхо замер. Потом медленно, очень медленно, разжал пальцы. Он не отпустил руку, а просто ослабил хватку, переведя ее в нечто среднее между захватом и объятием. — Да. Усталым, — пробормотал он. — От него. От всего этого. — Он помолчал. — Только не от тебя. От тебя я… не устаю. Он притянул руку Джисона к себе и прижал ее ладонью к своей груди, прямо к сердцу, которое билось учащенно и громко. — Чувствуешь? Оно стучит только так, когда ты рядом. Или когда я думаю о тебе. Это… ненормально. Это была не страсть. Это была исповедь. Слабая, искривленная, но исповедь. И Джисон слушал, затаив дыхание, чувствуя под ладонью живое, трепещущее доказательство чужой, больной привязанности. — Я не знаю, что с этим делать, — тихо добавил Минхо, и в его голосе впервые прозвучала беспомощность. Настоящая, не наигранная. — Я купил тебя, чтобы… чтобы было не скучно. Чтобы досадить отцу. А теперь… я не могу уснуть, если не знаю, где ты. Злюсь, когда кто-то смотрит на тебя. Хочу, чтобы ты носил мои вещи, ел с моей тарелки, дышал одним воздухом… Это же сумасшествие. Он говорил, а Джисон лежал, парализованный, слушая, как его собственный тюремщик признается, что сам попал в капкан. Ирония была горькой и бесконечно сложной. — А ты… — Минхо повернул голову, его лицо было совсем близко. — Ты что чувствуешь? Кроме страха и ненависти? Скажи правду. Я не буду злиться. Джисон закрыл глаза. Правда? Правда была ужасна. Она была в том, что его тело откликалось. В том, что в этой каше из стыда и унижения проскальзывали секунды странного спокойствия, когда Минхо просто держал его. В том, что он начал различать оттенки его настроения и подстраиваться. В том, что мысль о том, чтобы его бросили сейчас, пугала почти так же сильно, как и мысль о том, что все это продолжится. — Я не знаю, — снова сказал он, и это была самая честная фраза за весь вечер. — Иногда… я не знаю, кто я, когда тебя нет рядом. Минхо затих. Потом он глухо, сдавленно рассмеялся. — Вот видишь? Мы оба сошли с ума. — Он перевернулся на бок, лицом к Джисону, и обнял его, прижав к себе. Не для страсти. Для… удержания. Чтобы не потерять единственного соучастника своего безумия. — Спи. Просто спи со мной сегодня. Ничего больше не будет. Обещаю. И Джисон, к своему собственному изумлению, поверил. Он позволил себе расслабиться в этих объятиях, чувствуя, как тяжелое дыхание Минхо выравнивается и становится глубже. В темноте, в тишине чужой виллы, жертва и мучитель нашли какое-то хрупкое, извращенное перемирие в общем признании: они оба зашли слишком далеко, чтобы можно было вернуться. И теперь им оставалось только падать дальше, держась друг за друга, потому что других точек опоры в этом падении уже не было.

***

Утро пришло тихо, разливаясь холодным, пепельным светом по спальне. Джисон проснулся первым. Он лежал неподвижно, осознавая тяжесть руки Минхо на своей талии, тепло его тела вдоль спины. Это не было нападением. Это было обладание во сне. И что-то внутри Джисона, против его воли, отозвалось на это спокойным, глубоким вздохом. Не было паники. Была только странная, уставшая привычка. Минхо зашевелился, его дыхание изменилось. Он не сразу открыл глаза, а лишь потянулся, прижимая Джисона еще ближе, и прошептал что-то невнятное — может, его имя, а может, просто сонный звук. Потом его веки дрогнули, и темные глаза встретились с взглядом Джисона, уже наблюдавшего за ним. Ни один из них не отпрянул. Не было резкого движения, чтобы отодвинуться. Они просто смотрели друг на друга в молчании раннего утра, и в этом взгляде не было привычных ролей. Было лишь признание общей, неуютной реальности. — Ты смотрел на меня, — тихо констатировал Минхо, его голос был хриплым от сна. — Да, — просто ответил Джисон. — И что увидел? Джисон задумался. Он увидел усталость в уголках глаз. Увидел то самое одиночество, которое Минхо так яростно пытался заполнить им. Увидел человека, а не монстра. И это было страшнее. — Я увидел, что ты не выспался, — сказал он вместо правды. Минхо хмыкнул, и легкая, настоящая улыбка тронула его губы. — А ты стал психологом по ночам? — Он не отпускал его, а его пальцы начали медленно, почти неосознанно, водить по ткани футболки на животе Джисона. Это было не лаской и не подготовкой к чему-то большему. Это была просто… проверка реальности. Тактильное подтверждение, что он все еще здесь. — Сегодня уезжаем. Отец требует моего присутствия на каком-то дурацком ужине. «Уезжаем». Слово прозвучало как возвращение в клетку. Но теперь клетка казалась… знакомой. Предсказуемой. А здесь, на вилле, несмотря на весь ужас, была какая-то иллюзия приватности, где безумие Минхо принадлежало только им двоим. — Сожалеть будешь? — неожиданно спросил Джисон, удивляясь собственной смелости. Минхо поднял бровь. — О чем? — О том, что уезжаешь. От… всего этого. — Джисон неловко махнул рукой, не решаясь сказать «от нас». Минхо задумался, его взгляд стал серьезным. — Я буду сожалеть о тишине, — наконец сказал он. — И о том, что здесь не надо притворяться перед слугами и отцом. Но… — он перевернул Джисона на спину и навис над ним, опираясь на локти. — Ты же поедешь со мной. Значит, самое важное останется при мне. Он поцеловал его. Утром, без вчерашней ярости или странной нежности. Это был простой, властный, утверждающий поцелуй. И Джисон ответил ему. Так же просто. Потому что так было проще. Потому что в этом уже не было той острой боли от первых поцелуев. Была горечь привычки, смешанная с крошечной, запретной каплей чего-то, что очень походило на… облегчение. Сборы были быстрыми. Сохён упаковал вещи с бесстрастной эффективностью. Минхо был замкнут, погружен в мысли, лишь изредка бросая на Джисона короткие, цепкие взгляды, будто проверяя, не растворился ли он. В машине, на обратном пути, Минхо вдруг протянул руку через разделитель и взял Джисона за запястье. Нежно, но так, чтобы тот не мог вырваться. — На ужине ты будешь со мной, — сказал он, глядя прямо перед собой на дорогу. — Не как слуга. Как мой… гость. Будет скучно, будут смотреть. Но ты сядешь рядом со мной. Это был не приказ в привычном смысле. Это был ультиматум, обернутый в бархат. Новый тест. Новое представление для отца и его гостей. Джисон почувствовал, как сжимается желудок. — А если… ваш отец будет против? — А если будет, то что? — Минхо повернул к нему голову, и в его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонек. — Он уже против. Но он ничего не сделает. Потому что я его наследник. А ты… — он сжал запястье чуть сильнее, — ты мой выбор. И ему придется с этим смититься. Как и всем. Он говорил это с такой непоколебимой уверенностью, что у Джисона на мгновение перехватило дыхание. Он больше не был просто секретом. Он становился оружием в открытом противостоянии. Знаменем в войне Минхо с миром его отца. И странное дело — в этой роли было что-то пугающе… лестное. Ужасное, опасное, но лестное. Его существование обретало вес. Не тот жалкий вес купленной вещи, а вес значимости в чьей-то личной войне. Он молча кивнул, смотря в окно на мелькающие деревья. Они возвращались в особняк, но ничего уже не было прежним. Он изменился. Минхо изменился. И их извращенная связь вышла из темных углов библиотеки на свет, пусть и ядовитый, социальных условностей. И обратного пути не было. Только вперед, в сердце бури, которую затеял Минхо, и где Джисону была отведена роль и жертвы, и союзника, и самого ценного приза. Возвращение в особняк ощущалось как возвращение в хорошо отрепетированную, но душную пьесу. Стены, казалось, впитывали и усиливали напряжение, которое между ними возникло на вилле. Миссис Ким встретила их с обычной бесстрастностью, но ее взгляд, скользнувший с Минхо на Джисона, задержался на долю секунды дольше необходимого. Она что-то почуяла. Приказ Минхо о том, что Джисон будет присутствовать на ужине «в качестве гостя», был передан через нее. Ее лицо не дрогнуло, лишь легкий, почти невидимый кивок показал, что инструкция принята к исполнению. Но в воздухе повисло немое осуждение. Комната, которую выделили Джисону для подготовки, была не его каморкой прислуги, а одной из гостевых на втором этаже. На кровати уже лежал вечерний костюм — не тот ослепительно белый, а темно-синий, строгий, безупречно скроенный. Рядом — коробка с туфлями и… маленькая шкатулка. Джисон открыл ее. Внутри на черном бархате лежали запонки. Простые, из белого золота, но с тонкой гравировкой — стилизованные птичьи перья, перекликающиеся с тату на его спине. Сердце у него екнуло. Минхо помнил. И использовал это. Он одевался медленно, будто надевая доспехи перед битвой. Костюм сидел идеально. Запонки, холодные и тяжелые, казались кандалами на рукавах. Когда он вышел в коридор, там уже ждал Минхо. Тот был в классическом черном костюме, но без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки — вызов условностям. Увидев Джисона, он замер, и его взгляд, медленный и оценивающий, был полон того самого одержимого восхищения, которое пугало больше любой ненависти. — Идеально, — произнес он тихо, подойдя близко. Его пальцы поправили отворот пиджака на Джисоне, задев кожу шеи. — Моя самая красивая… инвестиция. Они спустились вниз вместе. В холле уже собралось несколько человек — пожилые мужчины в дорогих костюмах, их жены в сдержанно роскошных платьях. Все разговоры смолкли, когда пара появилась на лестнице. Десятки глаз уставились на них. На Минхо — с привычной снисходительной вежливостью. На Джисона — с нескрываемым любопытством, осуждением и откровенным презрением. Он чувствовал, как горит под этим взглядами, но шагал рядом с Минхо, глядя прямо перед собой, как его и учили. Господин Чон стоял у камина. Его лицо, когда он увидел сына с Джисоном, осталось непроницаемым, лишь уголок рта слегка подрагивал. Он кивнул Минхо, совсем не глядя на Джисона, и повернулся к гостям, словно того и не было. Ужин был пыткой. Джисон сидел справа от Минхо. Ему не пришлось ничего делать — вино наливали официанты, еду подавали в первую очередь Минхо, а затем, после почти незаметной паузы, и ему. Но эта «честь» была хуже любого пренебрежения. Он был экспонатом. Объектом молчаливых вопросов и насмешливых взглядов. Он ловил обрывки фраз: «…странная привязанность…», «…ну, молодость…», «…Чон, кажется, не в восторге…». Минхо вел себя вызывающе спокойно. Он вовлекал Джисона в разговор, обращался к нему, задавал простые вопросы о вилле («Тебе понравилось озеро, дорогой?»), демонстративно игнорируя натянутую атмосферу. Его рука то и дело лежала на спинке стула Джисона, а пальцы временами касались его шеи или плеча — метки собственности на глазах у всех. В какой-то момент один из пожилых гостей, партнер господина Чона, не выдержав, обратился к Минхо с ядовитой вежливостью: — А ваш молодой друг, Минхо, чем занимается? Искусством? Или, может, спортом? Вопрос повис в воздухе, полный скрытого издевательства: «Что он вообще здесь делает?» Минхо улыбнулся, но глаза его остались холодными. — Джисон обладает редким талантом, — сказал он громко, так, чтобы слышали все. — Он умеет быть… настоящим. В мире, полном масок, это дорогого стоит. Не находите? Наступила неловкая тишина. Господин Чон кашлянул в салфетку, меняя тему. Джисон сидел, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. Он был разменной монетой в этом холодном противостоянии. Но в то же время, сидя здесь, в дорогом костюме, под прикрытием дерзости Минхо, он ощущал странное, головокружительное головокружение от власти. Он был причиной скандала. Центром внимания. И Минхо, его мучитель и хозяин, был его единственным щитом. Когда ужин, наконец, подошел к концу и гости начали расходиться, господин Чон жестом подозвал Минхо. Джисон остался в стороне, наблюдая, как отец и сын говорят вполголоса у двери кабинета. Лицо господина Чона было жестким, он что-то говорил, тыча пальцем в сторону Джисона. Минхо слушал, склонив голову набок, а потом рассмеялся — коротко, резко, и ответил что-то, после чего развернулся и пошел обратно, оставив отца с побелевшим от гнева лицом. Он подошел к Джисону, взял его за локоть и повел наверх, в свои покои. Только за закрытой дверью с него спала маска холодной уверенности. Он тяжело вздохнул, скинул пиджак и повалился на диван, проводя руками по лицу. — Ну что, — сказал он глухо, не глядя на Джисона. — Понравилось быть центром вселенной? Джисон стоял посередине комнаты, все еще в своем доспехе-костюме. — Это был театр, — тихо ответил он. — Вся жизнь — театр, — парировал Минхо. — Но сегодня ты играл главную роль. А не прятался в тени. — Он поднял на него глаза. В них не было триумфа. Была усталость и что-то похожее на сомнение. — Скажи, ты бы предпочел, чтобы все было как раньше? Чтобы мы… встречались только в библиотеке? Тайно? Вопрос застал врасплох. Раньше? Раньше было унизительно, больно, страшно. Но было… просто. Теперь все усложнилось. Теперь были запонки с перьями, публичные унижения-почести, война с отцом и эта странная, новая близость в тишине ночи. — Я не знаю, — снова сказал Джисон, и эти слова становились его новой мантрой. Он подошел к дивану и сел на противоположный конец. — Но… спасибо. За запонки. Минхо удивленно посмотрел на него, потом на его манжеты. — А, это. — Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от сентиментальности. — Просто подошли. Но они оба знали, что это не «просто». Это был еще один камень в стене их общей, изолированной реальности. И сидя здесь, в тишине после битвы, они оба понимали, что эта стена становится все выше. И выхода из-за нее, похоже, не было ни для одного из них. Джисон больше не мог просто сбежать — он стал частью скандала, частью истории. А Минхо… Минхо, кажется, уже не мог представить своей истории без него. И в этом взаимном плену таилась новая, тихая и очень опасная форма зависимости.