Просто скажи мне да

      Сяо Чжань проснулся, чувствуя себя в объятиях тёплых, сильных рук и, не открывая глаз, прислушался к своему телу, страшась пока думать о главном. Внутри царил настоящий хаос ощущений: температура была повышенной, внизу живота ныло и тянуло тупой, настойчивой тяжестью, от копчика во все стороны бежали волны пульсирующего тепла, между ягодиц было горячо и влажно.       Тело ждало продолжения.       Сяо Чжань глубоко вдохнул и коснулся пальцами шеи. Метка пульсировала и ныла даже не болью, она словно пела. Глухая, зарождающаяся в самой глубине его тела пульсация, требовала повторить это снова. Его память, ещё затуманенная сном, тут же окунула в ощущения - сначала жгучая, взрывающая всё существо резкая боль, длившаяся какие-то секунды. А на смену ей пришло тепло. Оно разлилось по всему телу, как жидкое золото, наполнило до краёв, до самой маленькой, самой незначительной клетки.       Это было не чувство. Это было физическое состояние совершеннейшей эйфории, новый, еще не понятый, неизученный закон природы, который его организм внезапно для себя открыл. Его тело, его нервы, его мозг – всё теперь помнило этот абсолютный покой и блаженство, это глубокое чувство принадлежности и полной защищенности, и каждая клеточка требовала возвращения в это единственное верное состояние.       Ван Ибо что-то пробормотал во сне и сильнее сжал объятия, грея ровным дыханием шею. Сяо Чжань медленно выдохнул и аккуратно, боясь спугнуть этот хрупкий миг, прижался спиной к его груди…       Он родился в самой простой семье бет. Мама – продавец в супермаркете, папа служащий среднего звена. Обычная рабочая семья, еле-еле сводящая концы с концами, обычная жизнь – работа с утра до ночи, чтобы завтрашний день можно было встретить сытыми и здоровыми. Их мир был построен на предсказуемости и трудолюбии. Они готовились к тому, что их сын, пусть немного нескладный и тихий, пойдет по их стопам – получит хорошую, стабильную профессию, а в последствии заведёт семью. Ничто не предвещало бури, но она накрыла неожиданно, с головой.       О том, что Сяо Чжань омега он узнал, когда ему исполнилось пятнадцать. Он с самого детства был выше всех в классе, но, видимо , вся сила его организма ушла именно в рост, потому что взрослеть Сяо Чжань начал поздно. Он бы и в пятнадцать ни о чем не догадался, если бы их класс не отправился на ежегодный медосмотр. Сяо Чжань краснел и бледнел, обливался потом и покрывался холодной испариной, дрожал и едва не терял сознание, пока молодой симпатичный доктор, в смешной шапочке с пандами, с мучительно-нежной тщательностью исследовал его тело. Во время этой пытки из Сяо Чжаня полилось вовсе не то, чего бы хотелось, а горячая, пахнущая какими-то нежными цветами, прозрачная горьковато-сладкая смазка. Про вкус и цвет Сяо Чжань тоже узнал от садиста-врача. Не узнал конечно, подсмотрел в будто специально оставленной открытой медицинской книжке, когда доктор ушёл за ширму и тщательно мыл руки, напевая себе под нос какую-то веселую мелодию.       Омега. Репродуктивен. Половое созревание с задержкой. Характерные выделения в период предтечки. Аромат – сложный, цветочно-фруктовый. Вкус – сладковато-горький, обусловленный высоким содержанием феромонов.       Сяо Чжань не помнил, как добрался до дома. Город за стеклом автобуса превратился в размытое пятно, а в ушах стоял звон собственного стыда, заглушающий все звуки.       Он не слышал, как мама что-то злым, отчаянным шёпотом выговаривала отцу. Их голоса доносились сквозь стену как гудение далеких шершней – что-то о деньгах, о «судьбе», о «что теперь с этим делать?»       Он не видел стен своей комнаты, на которых с самого детства создавал свою вселенную. Сперва – неуклюжие, но яростно любимые мультяшные персонажи. Потом – герои книг, которым его воображение придумывало другую внешность, более правильную, более красивую, более настоящую, чем в издательских иллюстрациях. А потом пришли пейзажи и натюрморты - в пастели и акварели, в гуаши и карандаше. Каждый штрих был попыткой остановить красоту, поймать что-то большее, невидимое глазу, создать свой собственный, понятный и управляемый мир.       Первая течка пришла в семнадцать. Сяо Чжань, давший себе слово никогда не поддаваться этому зову природы, решил всю жизнь справляться сам. Он справился. Выгнав родителей из дома, запершись в комнате, стиснув зубы, он пережил несколько дней адской, унизительной агонии. Это была не просто боль. Это было чувство тотальной пустоты и оглушающего одиночества, будто всё его существо разрывалось на части, а на месте души оставалась лишь зияющая, чёрная дыра, которую невозможно было ничем заполнить.       Подобный опыт переживать больше не хотелось даже под страхом смерти, и к следующей течке Сяо Чжань, от отчаяния холодный и прагматичный, решил обзавестись хоть каким-нибудь альфой. Не для любви. Для функции. Для механической «затычки», которая избавит его от этого кошмара.       Благо, природа его пощадила. Его цикл был долгим, несколько раз в год. Он изучал эту тему, как узник изучает тюремный устав. Он перечитал не только все учебники в школьной библиотеке, но и половину медицинских форумов в интернете, с ужасом узнавая бесконечные истории омег, с которыми это случалось каждый месяц. По сравнению с ними его судьба казалась почти милостью.       Следующая течка пришла к нему уже в институте, и у него уже был вполне себе «нормальный» альфа – с машиной и квартирой, и даже, как он говорил, загадочно улыбаясь, с планами на будущее. Альфа был старше на семь лет, владел небольшой автомастерской в спальном районе и очень собой гордился. Брал он Сяо Чжаня ненасытно и грубо, раскладывая прямо на капотах чужих, пригнанных на экспертизу, авто – почему-то это его невероятно возбуждало и даже казалось изысканным шиком. Сяо Чжаню было больно и стыдно, но течка уже не казалась столь безвыходным кошмаром.       О его планах Сяо Чжань узнал только после второй, проведенной с ним, течки. Узнал, прямо скажем, очень странно.       К его дому, стоящему в самом что ни на есть рабочем районе, подъехал чёрный сияющий кабриолет, заднее сидение которого вспенивалось пошлыми, как из дешёвого ромкома, розовыми бутонами. На переднем были навалены картонные коробки, кричаще перевязанные разноцветными лентами. Весь двор ахнул. Сяо Чжань ахнул тоже, и поклялся себе сегодня же с этим альфой порвать.       Это внезапное решение только усилилось, когда он выслушал суть столь эффектного визита.       Альфа, как оказалось приехал делать предложение. Почему-то его родителям – не ему. В пространной речи особо обозначалась та честь, которую такой преуспевающий альфа оказывает совсем не подходящей ему по статусу семье. Особо указывалось, что институт Сяо Чжаню, как приличному семейному омеге, надлежит бросить и заняться рождением детей. «Правильный» альфа хотел четырех, - чтобы, так сказать, было кому оставить бизнес.       Сяо Чжань сидел на диване рядом с мамой и держал в руках сразу два розовых букета. Один «правильный» альфа вручил его маме, второй, как он сказал, «своей будущей жене». Остальные букеты, как потом оказалось, были взяты напрокат, а гора подарочных коробок была и вовсе бутафорской – об этом Сяо Чжаню позже, хихикая, рассказали дворовые мальчишки, которые, не испугавшись возможного альфийского гнева, свои любопытные носы в кабриолет всё-таки сунули.       Жёсткие розовые стебли неимоверно кололи пальцы, а Сяо Чжань уткнулся носом во влажные, отчего-то пахнущие освежителем воздуха, лепестки и смеялся чуть ли не в голос, всхлипывая и даже восторженно похрюкивая от всего этого паноптикума, в котором оказался. Мама и папа, хвала богам, были людьми нормальными, даже не лишенными чувства юмора. Поэтому альфу они внимательно выслушали, а потом вежливо указали ему на дверь. «Правильный» альфа по совиному хлопал глазами и искренне не понимал, что он сделал не так.       Мама взяла у Сяо Чжаня из рук два огромных букета, нецензурно чертыхнулась, больно уколов палец, и вручила букеты законному владельцу, дескать, «мы не достойны таких королевских трат, уж извините».       Потом Сяо Чжань два года встречался с одногруппником-бетой и даже был по-юношески нежно влюблен. Их отношения были не пожаром, а тихим тлением, и были, скорее, основаны не на страсти, а на уверенной дружбе. Конечно, на полноценное проведение течки так, как этого требовала его омежья природа, беты не хватало. Но Сяо Чжань к тому времени уже понял силу фармакологии и успешно снимал неприятные симптомы таблетками. Только вот стоили они как крыло самолета, поэтому их приходилось брать из рук этого самого беты. Но тут уж… Сяо Чжань ничего поделать не мог.       После защиты диплома бета уехал в свой родной город, где состоятельные родители приготовили для него тёплое и непыльное место. Что же… Сяо Чжань не обиделся. Он все понимал, сам не замечая, как это надрывает и постепенно сминает ту тонкую защитную пленку, в которую ещё в юности он попытался закутать свою природу.       Ирония была в том, что как раз в этот момент его организм начал меняться. Омега в нём словно вновь пробудился, становясь сильнее, настойчивее, требовательнее. Его запах стал ярче, тело – чувствительнее, а зов инстинктов – навязчивее. И тем невыносимей становился контраст с реальностью . Детская, наивная вера в чудо, в саму возможность встретить того единственного, с которым будет не просто хорошо, с которым можно быть самим собой – без стыда, без страха быть обиженным, осмеянным или задавленным, - не просто угасала. Она разрушалась, осыпалась, как высохшая краска с плохо загрунтованного холста, оставляя лишь грязные нестираемые разводы и пустоту. Но тело с этим не соглашалось и настойчиво требовало своего. Как мог, он снимал этот жар таблетками и неумелым самоудовлетворением, не приносящим ничего, кроме физического истощения и нового витка стыда.       Ко всему этому добавлялись и неудачи с поисками работы. Сяо Чжань полгода пробегал в поисках постоянного места, перебиваясь случайными заработками. Наконец ему повезло - он устроился в местный театр художником-декоратором. И атмосфера, в которую он попал, и сама работа нравились ему невероятно. Здесь пахло нервом творчества, пылью и потом старых костюмов, кофе и шампанским, старым деревом и краской. Здесь пахло свободой.        Однажды, перед своей первой премьерой он так увлекся работой, что забыл вовремя принять таблетки. И был без грубости, но настойчиво втянут в шикарный кабинет главного режиссера.       Бай Байхэ, женщина-альфа, главный режиссер театра, была иконой стиля и имела безраздельную власть. Она не набросилась, она лишь усмехнулась и склонила голову в беззвучном вопросе. А когда Сяо Чжань неуверенно кивнул, усадила его в теплую, пахнущую лавандой круглую ванну и долго мыла, скользя по вздрагивающему в предвкушении телу мягкой мочалкой из дорогой натуральной губки. Когда нужная чистота была достигнута, Байхэ уложила Сяо Чжаня на пушистый белый ковер, покрывающий пол её волшебного кабинета.       И тогда началось что-то такое, чего Сяо Чжань не испытывал никогда. Она вылизывала его так нежно и так технично, что Сяо Чжань несколько раз кончил от одного только прикосновения языка. Он терял сознание от заполнившей его тело неги и пульсирующего тепла, вспышками пробегающего по венам. Это не было скукой, как с парнем-бетой, это не было животной обязанностью подчинения, как с «правильным» альфой. Это было искусством.       Насладившись его вкусом, она выдвинула ящик стола и мягко подтолкнула Сяо Чжаня заглянуть внутрь. Там, на бархате темно-синего цвета, лежали ремни-гарнесс и фаллоимитаторы всех размеров, цветов и текстур. Стесняться Сяо Чжань не стал. С чувством внезапно проснувшейся в себе дерзости он выбрал внушительного размера имитатор чёрного латекса, закрепленный на мягком кожаном ремне. Когда Байхэ вошла в него и её нежные, но уверенные пальцы принялись теребить и играть с мягкой мошонкой и дрожащим от удовольствия членом, Сяо Чжань стонал от восторга и был готов взлететь к потолку. Байхэ стонала тоже - низко, грудным, мурлыкающим голосом, наполняя кабинет ярким и чувственным доминантом жасмина, который полностью поглощал нежный аромат апельсиновых цветков.       После той ночи для Сяо Чжаня открылся другой мир – он понял, что секс может быть действительно приятным. Он даже, казалось, влюбился и несколько дней наивно поджидал Байхэ на выходе из театра.       Но режиссер Бай была на десять лет старше и понятия о таких вещах имела. К тому же у нее была постоянная партнерша - звезда театра, молодая актриса Ян Ми – тонкая и звонкая, как горный ручей, чей статус и связь с Байхэ была публичным достоянием. Тягаться с ней за внимание режиссера Сяо Чжань не хотел, да и вряд ли бы смог.       Будучи женщиной мудрой и трезвой, к тому же не лишенной сердца, она вызвала Сяо Чжаня к себе в кабинет, где на полу так же лежал мягкий пушистый ковер, а белый фаянс ванны поблескивал в углу матовым бликом, и все по полочкам ему разложила. Суть заключалась в следующем: то, что было - то было и Сяо Чжань виноват в этом сам – с таким крышесносным запахом пренебрегать приёмом таблеток не стоит. Да, она может взять его в тайные любовники, но ни о каких публичных встречах не может быть и речи – они с Ян Ми собираются устроить помолвку. Если Сяо Чжань согласен, что же – она будет рада. Если нет – то и суда нет. Работа остается за ним и, вообще, она постарается помочь талантливому парню. Помогла. Именно с её подачи Сяо Чжань стал участвовать в конкурсе художников-декораторов и спустя год дошел до финального этапа.       Так он и оказался на дождливом тротуаре и двумя неподъемными чемоданами, без денег и жилья, с полным непониманием, как же ему жить дальше…        Во рту было сухо, как в пустыне Гоби. Сяо Чжань вздрогнул и распахнул глаза, прогоняя вновь навалившуюся дрему. Прямо перед ним, на стыке матраса и стеклянной стены, за которой мирно покачивались пыльно-серые стрелы бамбука, лежала бутылка воды. Аккуратно приподнявшись на локте и стараясь не потревожить спящего рядом, Сяо Чжань торопливо напился, чуть не застонав от удовольствия, когда свежая влага упала в сухую гортань.       Затем снова улегся, аккуратно ввинтившись в теплые объятия. Сильные руки тут же сомкнулись на нем, притянули ближе. Между ягодиц было горячо и влажно, дырка пульсировала в нетерпеливом ожидании продолжения. Мозг до конца ещё не проснулся, да и мог ли он контролировать тело, которое, наконец, добилось своего. Чуть прогнувшись Сяо Чжань принялся тереться о горячую твердую выпуклость, касавшуюся его ягодиц – его смазка, густая и теплая, сочилась и сочилась, пачкая кожу на внутренней стороне бедра. Пробуждая своего альфу, ища заполнения, запах цветов апельсина сгустился, стал ещё более пряным и соблазнительным.       Ван Ибо резко дернулся, просыпаясь. Сяо Чжань почувствовал на макушке тепло дыхания, а горячая рука, до этого со спокойной тяжестью лежащая на его груди, вдруг подтащила ближе. Пальцы нашли напряженный сосок, прокатили его между подушечек, сжали в твёрдых фалангах. Сяо Чжань судорожно вздохнул, подставляя влажные, тёплые ягодицы и тут же замер, почувствовав, как их касается горячая требовательная твердость. Он только вздрогнул, и несуразно мяукнул, а упругая головка уже раздвинула податливые ждущие стенки, туго вдавливаясь внутрь.       - А-а-ах, - тонко выдохнул Сяо Чжань, вбирая его до предела и чувствуя, как благодарно пульсируют мышцы, обнимающие упругий, толстый, перевитый венами ствол.       - А-а-ах,- выдохнул он снова – на свежую ранку метки легли тёплые, ласковые губы.       - Чжань-гэ… - сонно пробормотал Ван Ибо, мягко слизывая сочившиеся из укусов розоватые бисеринки феромонов, смешанные с сочащейся кровью. – Что я делаю? Чжань-гэ…       Его голос был хриплым, разбитым, а руки сильными и горячими, такими, как надо, такими, о каких Сяо Чжань всегда и мечтал. От осознания этого желание принадлежать этому человеку накрывало бешеным шквалом, а внутри всё сжималось в тугой, сладкий комок. «Он здесь. Он со мной. Он меня хочет и он… не уходит» - в горячечном сознании бабочкой билась мысль.       Ван Ибо был нежен, так нежен, что у Сяо Чжаня кружилась голова. Комната плыла перед глазами, переворачивая и бамбук за окном, и самого Сяо Чжаня, и Ван Ибо, с хриплым голодным стоном вылизывающего его член и мягкую мошонку, а потом спускающегося ниже, мягко надавливающего на теплые влажные паховые складки и…       Сяо Чжань задыхался и воскресал в этих нежных руках. Эта была не та осторожность, что рождается из неопытности. Это была иная нежность. Уверенная и властная нежность того, кто имеет право, того, кто заботливо и нежно владеет своим. Ван Ибо будто инстинктивно знал каждую клетку его тела, каждую тайную точку, жаждущую прикосновений. Каждое движение Ван Ибо внутри него было не просто толчком, оно было утверждением.       Мой. Ты мой.       И Сяо Чжань отвечал ему на языке, данной им природой. Мягкие, бархатистые стенки, обнимающие Ван Ибо, судорожно сжимались, словно пытаясь удержать его глубже, навсегда, впитывая каждую каплю тепла, каждый мускульный толчок, каждое движение. Внутри все пульсировало и пело в такт их соединенным сердцам.       Твой… Я твой… теперь твой. Ведь ты меня пометил…       Мысль проносилась в голове вспышкой, и Сяо Чжань подсознательно подставлял шею, торопя своего альфу прикоснуться к ней. И Ван Ибо касался – свежая ранка метки горела под его губами, и чувство эйфории, чувство тёплого золота, разливающегося по венам, вновь уносило Сяо Чжаня под облака.       И когда наслаждение стало невыносимым, когда, поднимаясь из самой глубины, оно готово было разорвать его на части изнутри, Сяо Чжань почувствовал, как через кожу, через мышцы, через самую плоть ему передаются глухие, сокрушительные конвульсии тела Ван Ибо. Тот кончил с хриплым, сорванным стоном, и Сяо Чжаня изнутри обожгло густым потоком, что заполнял, напитывал, перекраивал его самого. И сразу тугой, пульсирующий узел вжался в него, запечатывая их друг в друге. Это было больше, чем физиология. В этот миг растянутая, чувствительная плоть входа, набухший узел и горячее семя внутри стали для Сяо Чжаня и обетом, и клятвой, и крепким замком, защелкнувшимся в самой сердцевине его существа.       - Чжань-гэ… - Ван Ибо не двигался, все ещё тяжело лёжа на нем, лишь его губы щекотались, касаясь мокрого виска Сяо Чжаня. – Тебе поесть надо.       Это прозвучало так нелепо, что Сяо Чжань, вместо ответа, издал нечто среднее между стоном и сдавленным смешком. Еда? Сейчас? Когда внутри всё горело и пульсировало от оргазма, по внутренней стороне бедра стекала липкая дорожка, а внутри… внутри всё было заполнено им. Сяо Чжань чувствовал, что узел уже начал спадать, но отпускать его не хотелось до судорог, до слёз.       Но желудок, подло предавая возвышенный экстаз, негромко , но требовательно заурчал.       Ван Ибо услышал. Он медленно, со смешным недовольным сопением отделился от него и через пару секунд Сяо Чжань почувствовал как тяжёлое, согревающее тепло сменяет прохлада. Он не расстроился – даже заурчал от удовольствия, подставляя горящие ягодицы.       - Я… не знаю, что ты ешь… Но я ночью заказал доставку, - сипло и как-то потерянно сказал Ван Ибо садясь на край матраса и проводя рукой по своему лицу. Сяо Чжань неловко сместился набок и уложил голову на согнутую в локте руку и уставился на Ван Ибо затуманенным взглядом. – Не смотри на меня! Я опухший, немытый и…       Ван Ибо не договорил, резко встал и стал запихивать ноги в шорты, валяющиеся на полу. На широкой спине играли мышцы, крепкая задница напряглась, еще не полностью расслабившийся член с заметным у основания узлом тяжело покачивался от движений. Как, не смотри? Смотреть хотелось невероятно. Вчера Сяо Чжань видел только дорогущую машину, удивительно красивое напряженное лицо. Раздражённое, будто Ван Ибо был чем-то расстроен или недоволен.       А потом он увидел руки на руле. Длинные пальцы с выступающими фалангами и маленькими плоским ногтями.       И всё…       Это стало катализатором.       Его снесло этими руками.       - Самый лучший… - с чувством констатировал Сяо Чжань ему в спину.       - Это гормоны, гэ, - не оборачиваясь пробормотал Ван Ибо. – И мы…       Он не договорил. Скрылся за дверью, ушёл к своим бетонным стенам, обклеенным порнушными наклейками, вечно оставшемуся молодым Курту Кобейну и старой гитаре.       Мозг соображал плохо – в течку у Сяо Чжаня вообще были с этим серьезные проблемы и это неимоверно бесило, хотя он прекрасно знал, что так происходит абсолютно со всеми. Он хотел было расстроиться, но не успел. Дверь резко открылась и Ван Ибо появился вновь, держа перед собой таз, по всей вероятности тяжелый. Вода в нем качалась, Ван Ибо был вынужден делать маленькие шажочки и смотреть на неё, чтобы не расплескать. Сяо Чжаню это показалось смешным и он не удержал в себе смеха.       - Давай, ложись нормально. Я тебя оботру, - Ван Ибо поставит таз на пол, мягко обхватил Сяо Чжаня за талию и притянул к себе.       Видимо, вместе с укусом Ван Ибо прыснул в кровь Сяо Чжаня какое-то наркотическое веселящее вещество. Потому что хотелось смеяться. Буквально на всё. Чувство было странным – Сяо Чжань вообще забыл, когда в последний раз смеялся, а тут вдруг накрыло…       - Откуда у тебя таз? – Сяо Чжань чуть не пополам сложился, заливаясь безудержным смехом       - Жуйцзюнь притащил зачем-то, - растерянно пробормотал Ван Ибо. Таз уже года два валялся в одном из служебных помещений и он понятия не имел, зачем Цзюнь-гэ понадобилось его сюда переть. – Ляг нормально и не дергайся, - с упреком сказал Ван Ибо, а то я тебя в душ отнесу, и буду мыть там, а там вода холодная… Брр.       Ван Ибо наклонился и завозился со своим тазом - раздалось мягкое журчание, и вслед за ним Сяо Чжань ощутил, как по липкой, разгоряченной коже скользит тёплое, влажное полотенце. Оно собирало с кожи и застывшую липкую смазку, и остатки пота, и капельки страсти, выплеснувшиеся из него, оставляя вместо них чистоту и странное, щемящее чувство уязвимости.       Действия Ван Ибо завораживали и успокаивали. Сяо Чжань уже готов был опять провалиться в тягучую дрёму, как вдруг сильные руки мягко, но настойчиво подняли и усадили его на матрас.       - Нет, не спи пока, - голос Ван Ибо был низким и озабоченно-смущенным. - Надо поесть и попить горячего, иначе…       Что «иначе» Сяо Чжань не узнал, Ван Ибо, словно спохватившись, снова уложил его на матрас и резко поднялся на ноги.       - Черт, а одежда? Надо было тоже вчера заказать. У меня ведь нет ничего… - он пробормотал это скорее себе, чем ему, с выражением человека, явно не привыкшего об этом думать.       - А джинсы? – сморщился Сяо Чжань. Одно лишь представление о том, чтобы натянуть на оголенную, ноющую кожу грубую ткань вызывало у него содрогание.       - Джинсы? - Ван Ибо фыркнул, и в его голосе зазвучали нотки чего-то похожего на усмешку. - Нет. Вряд ли ты сейчас захочешь их надевать.       Остатков соображения хватило, чтобы вспомнить, как они вчера раздевались, с каким нетерпеливым отчаянием Ван Ибо стягивал эти самые джинсы с его дрожащих ног, как он сам вышагивал из мокрых, холодных тряпок, оставляя их на полу, как ненужную кожу.       - У меня в рюкзаке есть что-то, - пробормотал Сяо Чжань и натянул на себя одеяло, снова подхваченный волной приятной, выматывающей слабости.       Ван Ибо вернулся спустя пару минут, неся в руках видавшую виды, любимую домашнюю пижаму с котятами, которую Сяо Чжань взял с собой для комфорта в чужом городе. Он и представить не мог, что совершенно посторонний человек будет рыться в его вещах, а потом с таким сосредоточенным видом надевать на него эти детские, стыдные лоскуточки.       Посторонний человек...? Нет!       Мысли путались, отказываясь подчиняться.       Альфа. Его альфа!       Когда они оказались в гостиной, которую вчера Сяо Чжань с таким вниманием разглядывал и ощупывал, но не видел и не ощущал ровным счетом ничего, Ван Ибо подвел его к холодильнику.       - Посмотри, - мягко скомандовал он и открыл дверцу. Сяо Чжань послушно наклонился, но комната вдруг закружила и он бы обязательно упал, не успей Ван Ибо его подхватить.       - Так… Нет… Так не пойдет, - пробормотал он, и снова, как вчера подхватил его под ягодицы, усадил на себя и понес куда-то. Как оказалось, к дивану, на который и усадил. Сяо Чжань благодарно выдохнул – диван оказался удобным и мягким, а сбоку лежало уютное лоскутное одеяло – Сяо Чжань и сам умел такие шить. Словно прочитав его мысли, одеяло само собой обняло его плечи, а Ван Ибо коротко кашлянув, отошел к холодильнику и присев, стал рыться в его нутре. – Будешь кашу с клубникой?       Несмотря на то, что ел Сяо Чжань последний раз вчера днём, ещё на вокзале, аппетита не было никакого. Тело, занятое куда более важными процессами, отвергало пищу. Он лениво ковырялся ложкой в тёплой, жидкой рисовой каше, выуживая из неё розовые клубничные кусочки, и краем глаза наблюдал, как ест Ван Ибо – торопливо, нервно, словно пытаясь едой заполнить какую-то пустоту.       - Ешь давай, - поднял он глаза и вдруг улыбнулся. Так открыто и искренне, что кольнувшая краешек сознания тревожная, неоформленная мысль тут же угасла, сметённая чистым светом этой улыбки. – Ешь. Тебе надо поесть. Хоть немного.       Он снова опустил глаза и принялся быстро орудовать палочками, а Сяо Чжань сидел как заворожённый и смотрел на него, не в силах отвести глаз.       - Сколько она длится?        Вопрос вывел из морока, заставил встряхнуться. Вернуться в реальность, в которой впервые находиться было хорошо.       - Течка? – Сяо Чжань поднял на него глаза, но Ван Ибо не поймал взгляда. Он сидел и тупо смотрел в свой остывший недоеденный жареный рис.– Обычно дня два-три…       Сяо Чжань потупился. Наверное, надо было сказать, что такой интенсивности не было никогда, и вообще ей было ещё не время, и в обмороки он не падал, и таблетки обычно действовали… Но не успел. Ван Ибо резко, как от пружины, вскочил и быстрым, нервным движением схлопнул коробку с рисом в ладонях и швырнул её в лежащий неподалеку мусорный пакет. От неожиданного, громкого, как выстрел, звука Сяо Чжань вздрогнул, пальцы не удержали ложку, и она одиноко дзынькнула о потертый крашеный пол.       - Прости. Я не должен был, - глухо произнес Ван Ибо, отворачиваясь к окну. Там, за пыльными шторами, за грязным стеклом, усеянным брызгами засохших дождевых капель, виднелась голая бетонная стена соседнего здания. Никаким бамбуком с гибкими, шелестящими стволами тут и не пахло – унылый, серый вид. – Мы… совсем не знакомы. Прости, я и правда не знаю, что со мной было. Обычно я легко контролирую себя. Я не должен был… Прости. У тебя наверняка кто-то есть. И вообще…       Сяо Чжань отодвинул от себя почти нетронутую кашу. Больше он не мог проглотить ни кусочка - горло сжалось, в нём встал тяжелый, колючий ком. Стало вдруг так холодно и пусто, что он непроизвольно сжался и натянул на себя лоскутное одеяло, пытаясь сохранить ускользающее тепло.       Что происходит? Зачем он говорит это?       Ведь всё было правильно, так, как и должно было быть… И альфа после метки должен быть расслабленным, умиротворенным и сытым, таким же сытым, как и он сам. А Ван Ибо… Сяо Чжань чувствовал кожей – расслабленным Ван Ибо не был. Его плечи были напряжены, а в глазах, таких внимательных и глубоких, плескалась откровенная паника и опустошенность, которые Сяо Чжань, купающийся в своей эйфории, не мог понять. В его крови кипел и дымился коктейль из гормонов, который полностью парализовал разум. Тело работало только в одном режиме и до возвращения его в нормальное состояние было ещё далеко. Рядом с ним, вот в этой самой комнате, стоял и выделял феромоны беспокойства его альфа. Альфа, поставивший метку и сделавший его своим… И Сяо Чжань мог быть только податливым и мягким, соблазнительным и нежным. Ни о каком критическом мышлении речи сейчас не шло.       Ван Ибо резко развернулся и, не глядя на него, шагнул вглубь этого странного помещения, к высокой, прозрачной перегородке, за которой угадывалось затемненное пространство репетиционной зоны.       - Ибо! – беспомощно выкрикнул Сяо Чжань. Но тот не оглянулся, не ответил. Дверь закрылась за ним с сухим, резким щелчком.       Сяо Чжань остался сидеть, словно парализованный, утопая в оглушительной тишине. А потом из комнаты за стеклом донёсся первый, сорванный, яростный аккорд на гитаре. И второй. И третий. Это была не музыка. Это был сброс напряжения. Отчего-то похожий на крик, выливающийся через струны. А потом Ван Ибо запел. Голос надломленный, глухой, хриплый подхватил неустановившуюся, незнакомую мелодию, и Сяо Чжань, сам того не осознавая, съёжился ещё сильнее, закутавшись в одеяло с головой. Метка вздулась и болезненно заныла, его губы скривились, предвещая близкие слезы. Сяо Чжань не хотел это слышать! Эти звуки были больнее, чем крик. В них была сырая, неприкрытая боль, которую он чувствовал, но не мог понять.       Он не знал, сколько прошло времени – десять минут или час. Сяо Чжань затаился и лишь дышал под своим одеялом, задыхаясь от жара и слез. Он слизывал языком соленые капли и, мечтал очутиться где-нибудь далеко-далеко, за тридевять земель, чтобы не слышать этих разрывающих душу песен.       Но они смолкли так же внезапно, как и начались. Послышался щелчок раскрываемой двери. Шаги. Ван Ибо остановился у дивана – Сяо Чжань видел в щёлку его чёрные шлёпки с зелёным крокодилом, и длинные пальцы с маленькими розовыми лунками ногтей. Тот стоял и стоял, а потом опустился на колени и медленно поднял краешек одеяла, обнажив лицо Сяо Чжаня - красное, опухшее, некрасивое, залитое слезами лицо.       - Эй… Ты что? – его голос был тихим, потерянным, а в глазах тоже стояла влага. Он взял лицо Сяо Чжаня в большие, горячие ладони, и пальцами, грубыми от мозолей, подаренных упругой силой гитарных струн, неловко начал вытирать бегущие по щекам Сяо Чжаня слезы. – Ты что, баобэй…       Сяо Чжань не мог ответить. Напитанный гормонами шквал эмоций не давал успокоиться. Его губы дрожали, сердце колотилось, как у загнанного в ловушку зайца, грудь под пижамной толстовкой с дурацкими выцветшими котятами судорожно вздымалась, а глаза… глаза, казалось, решили выплакать за сегодня все невыплаканные слезы, которые Сяо Чжань всю свою жизнь так тщательно скрывал.       - Я… Я придумаю что-нибудь, - прошептал Ван Ибо, глядя в глаза и не выпуска из ладоней его лица. Его сандаловый запах стал тревожным и тёмным, смолисто-жженым, как будто на теплое дерево бросили горящие угольки.       Сяо Чжань ничего не понимал – просто был сейчас не способен, но слова Ван Ибо прозвучали обещанием, обетом, а запах укутывал, накрывал, успокаивал и… этого было вполне достаточно.       Ведь Ван Ибо был его Альфой. Сяо Чжань носил на себе его метку, а это значит, принадлежал ему навсегда.       Сяо Чжань всхлипнул, а Ван Ибо хрипло выдохнул, словно с него сняли тяжелую ношу. Он мгновенно сорвал с себя одежду и накрыл Сяо Чжаня собой: своим телом, своим запахом, своей силой. Мир сузился до этого дивана, до пряного запаха смолистого сандала, который вплетался в его волосы, просачивался через кожу, смешивался с кровью и становился частью его самого.       Ничего не существовало, кроме этого тяжелого, теплого тела и сбитого шёпота в ухо, что ласкал саму суть, уносил за пределы вселенной: «Мой… Ты мой, бао… Не бойся. Все будет хорошо…»       И Сяо Чжань не слышал в голосе ни растерянности, ни паники. Он слышал твердую, уверенную силу своего альфы, которая кутала и защищала: и теплом дыхания, и шириной плеч, и настойчивой нежностью нетерпеливых пальцев. Эти руки, эти пальцы с трепетом ласкали его. Они будто знали все точки, все самые затаенные трещинки, от прикосновений к которым Сяо Чжань умирал и возрождался. А ведь совсем недавно, когда эти пальцы рвали гитарные струны, будто хотели вырвать из себя этот день, Сяо Чжаню казалось, что они больше не прикоснутся к нему никогда. А теперь они ласкали его как величайшее сокровище, как сокровенную тайну, недоступную больше никому.       Ван Ибо входил в него медленно, глубоко, и каждый толчок, каждый хриплый выдох были для Сяо Чжаня обещанием, закреплением, клятвой. Его губы больше не говорили непонятное, не извинялись - они помечали. Его шею, ключицы, мочки ушей, губы – снова и снова, будто запечатывая свои обеты прямо на коже, превращая их в безусловную принадлежность.       А Сяо Чжань… Сяо Чжань расцветал. Потому что ждал всю жизнь именно этого человека. Только для него и существовал. Его тело, наконец успокоенное, нашедшее свою половинку, отзывчиво и благодарно отвечало на принадлежащую ему по праву ласку яркой, чистой волной наслаждения, купаясь в эйфории полного доверия, в восхитительном вспыхивающем фейерверками чувстве - он, наконец, нашёл.