Просто скажи мне да

      О встрече в родительском доме, на которую Ван Ибо должен был прийти, он даже не вспомнил. Это забылось как ненужное, затерялось в жаре прикосновений, зашепталось в шорохе дыхания, захлебнулось в стонах, затерлось в скольжении кожи о кожу, вышибло из него мощными освобождающими толчками.       Никого и никогда Ван Ибо не желал так сильно. Никого не чувствовал так остро, так беспощадно, как этого совершенно незнакомого, случайного человека, велением природы попавшего к нему в кровать.       Он знал, что должен был остановиться – хотя бы на секунду – чтобы понять, что этот мощнейший шквал, которым накрыло, ни к чему хорошему не приведёт. Пусть Сяо Чжань был невозможно прекрасен, пусть пах так, что кружилась голова и перед глазами плыли цветные шуршащие мухи. Пусть Ван Ибо уже совершил глупость и вместо привычного номера в отеле, привез его сюда. Пусть… Но нужно, просто необходимо было не терять головы. Ван Ибо за пять лет тренировок, с того первого раза как на одной из вечеринок под ним оказался юный случайный омега, научился этому в совершенстве.       Вот именно! Не терять головы. Без чувств, без лишних эмоций – просто физиологическая потребность.       Надо было остановиться и подумать, включить мозг, взять себя в руки. Но Сяо Чжаня было слишком много. Слишком близко. Слишком правильно. Его тело под руками отзывалось так, будто они уже сотни раз делили эту постель, будто эти изгибы, само ощущение в пальцах, его тонкие сбитые стоны, его трепет, его дрожь были выучены наизусть.       Сяо Чжань прижимался к нему всем существом, будто боялся, что Ван Ибо исчезнет, растворится, если между ними появится хоть миллиметр расстояния. Его дыхание, горячее, сорванное, путалось с дыханием Ван Ибо, запахи переплетались, образуя совершенно пьянящий коктейль, выбивающий из реальности, оставляющий только инстинкт.       Ван Ибо и сам не понял, почему повелся на его мольбу, на его стон. Десятки раз омеги плакали под ним, умоляя поставить метку. Десятки раз Ван Ибо не поддавался, а спокойно делал свое дело и уходил. Он и сам не помнил, как его зубы вонзились в тонкую нежную кожу, прорывая её, доставая то единственно ценное, ту странную жидкость, уготованную для таких, как они, самой природой, чтобы связать их в одно навсегда. Он не помнил. И очнулся лишь тогда, когда всё его существо, каждую клетку заполнило чувство оглушительной эйфории, которое на секунду остановило сердечные сокращения, а потом запустило сердце в новом, неведомом режиме.       Делать этого было нельзя. Никак нельзя! Никто не давал ему такого права. В его положении… В положении Сяо Чжаня… никакой надежды, что они могли бы быть вместе – быть не могло. Да Ван Ибо и не хотел этого. Ему было ещё слишком мало лет, чтобы связывать себя постоянными отношениями с омегой. С омегой, с которым у него не было, да и не могло быть, будущего. От понимал, что натворил непоправимое – метка, это зарубка на судьбе омеги, от которой отмыться ой как сложно. Он понимал…, но и выпустить Сяо Чжаня из рук он не мог.       Телефон Ван Ибо забыл в зале, когда сбежал туда в нелепой попытке обняв гитару, вытащить себя из ощущения Сяо Чжаня в руках. Он сбежал туда, словно в убежище, схватил гитару – привычный, знакомый предмет, и попытался вытянуть из себя чужое прикосновение, чужое дыхание, чужую, въевшуюся под кожу дрожь. Но стоило пальцам коснуться струн, и стало только хуже. Не вышло вытянуть. Не вышло спрятаться. Не вышло перестать чувствовать. Не вышло перестать его хотеть. Зато из-под струн вырывались какие-то незнакомые, выкручивающие душу аккорды, а голос, срываясь, выводил что-то такое, чего Ван Ибо отродясь не пел. И каждая нота звучала так, будто в его груди кто-то расковыривал затянувшуюся, старую рану, о существовании которой он и не подозревал. Было больно. И он вымещал эту боль на струны, рвал их звуком, пытаясь заглушить удары собственного сердца. И чем дальше звучала больше похожая на крик песня, тем отчетливее он осознавал: дело даже не в метке, не в гневе отца, не в его возможных угрозах… Дело не в будущем, не в ответственности. Дело в том, что стоило ему встретить Сяо Чжаня – и всё остальное в мире стало каким-то… лишним.       Но в конце концов… Он же альфа. Он альфа, и значит… должен нести ответственность. Он обязан что-то придумать. Обязан как-то защитить Сяо Чжаня хотя бы от ярости господина Вана. И песня оборвалась, и он вернулся в гостиную своего странного временного дома, где сжавшись креветкой прятался под одеялом его омега, его незнакомый, его случайный Сяо Чжань.       И Ван Ибо наклонился, рухнул на корточки, убрал одеяло и … увидел слезы, бежавшие у того по щекам… И его глаза. Хрустальные озера, красные в уголках от пылающего в них огня. Они смотрели так, будто Ван Ибо и есть то единственное, что может вернуть дыхание.       Поэтому о телефоне он вспомнил только ночью, когда Сяо Чжань обласканный, зацелованный, наполненный, накормленный и даже намытый, мирно спал в бамбуковой спальне, смешно уткнувшись носом в подушку и обнимая себя за плечи, словно пытаясь согреть или удержать.       Нужно было заказать еду на завтра, а еще, возможно, какую-нибудь одежду для Сяо Чжаня. Ведь никакой сменной у того не было – в рюкзаке, кроме смешной милой пижамы, обнаружились всего две футболки, несколько пар трусов и носков. Его джинсы Ван Ибо, конечно, с пола подобрал и даже развесил в стеклянном зале на гитарной стойке, но носить их было нельзя – требовалась хотя бы стирка.       А еще Ван Ибо вспомнил, как Чэнь Юнь, его бас-гитарист и любитель налепливать на стены порнографические наклейки, недавно расхваливал какой-то волшебный чай, восстанавливаюший омег после течки почти с космической скоростью. Тогда он только раздраженно фыркнул: «Ну и зачем восстанавливать? Восстановятся сами». Теперь же, глядя на Сяо Чжаня, который лежал неподалеку, хрупкий, почти невесомый, который за весь день едва ли съел пару ложек жидкой рисовой каши, глядя на его больные, покрасневшие глаза, на его припухшую, намученную, дрожащую дырочку входа, из которой до сих пор сочилась густая, пахучая, вязкая смазка, на тонкие щиколотки и запястья, которые, казалось, можно переломить одним неосторожным нажатием, волшебный восстанавливающий чай казался необходимостью.       Он взял телефон, чтобы написать Чэнь Юню, но первым, что он увидел, было сообщение от Гуфэй. Девчонка сообщала, что её мать в ярости, и заблокировала ей карту, что им надо менять план, потому что их - явно нерабочий. Ван Ибо пожал плечами и перелистнул ленту - ни от отца, ни от матери, ни от деда не было ничего. Вообще ничего. Словно Ван Ибо не существовало.       Но его карта, в отличие от бедняжки Ся Гуфэй, работала исправно. Посчитав это хорошим знаком Ван Ибо сделал большой заказ, в который вошли и чаи, и еда, и комплект приличной одежды – приличной именно по цене. Смотреть на джинсы Сяо Чжаня, которые стоят меньше, чем пачка корма, которой мама кормила свою идиотскую мелкую, вечно тявкающую собачонку, без слез было нельзя. Сделал заказ и рухнул на матрас, прижимая к себе спящего Сяо Чжаня и вдыхая запах его волос: лепестки цветка апельсина, чуть подпаленные ярким, обжигающим солнцем…       - Ибо! Где мои чемоданы?        Ван Ибо почувствовал, как кто-то нетерпеливо трясет его за плечо. Горячая, чуть влажная ладонь прилипла к коже, нарушая сладкую глухоту сна. Потребовалось несколько долгих секунд, чтобы мозг включился и начал хоть что-то соображать.       - Чжань-гэ… - пробормотал он сонно, руки инстинктивно потянулись к источнику тепла и запаха, пытаясь затащить желанное, податливое тело обратно, на себя, под теплый уют одеяла. – Спать…       - Нет. Нет. Ибо, давай, просыпайся! – Сяо Чжань с упрямой силой надавливал ладонями на его плечи, отталкивая прикосновения. Его пальцы слегка дрожали. – Где мои чемоданы?       - Чжань-гэ, тебя что… отпустило? – хрипло выдохнул он, с трудом разлепляя веки.       Сяо Чжань сидел совсем рядом, взъерошенный и раскрасневшийся. Его оголенное бедро обжигающе касалось ноги Ван Ибо, грудь беспокойно вздымалась, обнажая напряженную линию горла, а темные крупные соски так соблазнительно торчали, что просто требовалось накрыть их горячим жадным ртом. И пах он… пах так вызывающе-сладко, что Ван Ибо мгновенно почувствовал сильнейший жар возбуждения. Становилось понятно - об окончании течки думать было ещё рано. Да Ван Ибо и не хотел думать об этом.       - Нет, - выдохнул Сяо Чжань, и его стон прозвучал почти как рыдание. Он спрятал лицо в ладонях и весь сжался, округлив узкую гибкую спину. – В том то и дело, что нет! Но если я завтра не представлю жюри фотографию собранного макета и не запишу краткое видео о себе…то я вылетаю из конкурса. Понимаешь? Я вылетаю! Целый год работы насмарку. А я… я не могу сейчас вообще ни о чем думать, кроме тебя!       Сяо Чжань все-таки не выдержал и сам упал к нему на грудь, распластался, прижимаясь всем телом. Горячая, влажная кожа прилипла к его собственной, и Ван Ибо почувствовал, как все его существо отвечает на это молчаливое приглашение нарастающим гулом глубоко в животе.       - Тихо, тихо, баобэй, - хриплым от желания голосом выдохнул Ван Ибо, губами нежно касаясь метки. Его ладони уже лежали на ягодицах, пальцы уже властно скользили по теплой влажной расщелине, ища зовущую дырочку входа. Его собственный разум туманился, но слова Сяо Чжаня, полные настоящей паники, его тревожность, все же пробились сквозь сонный туман и плотный кокон феромонов, выстраивая в голове хоть какую-то очередность. Но Сяо Чжань уже слился с кожей, открываясь, раскинул в стороны ноги, голодно потираясь собой о горячий напряженный член Ван Ибо. – Хорошо, бао…. Не волнуйся. Твои чемоданы в нише у двери. У нас целый день…. И ночь. Сначала… я позабочусь о тебе, ладно? А потом со всем помогу, – хрипло выдохнул он, властно перевернул Сяо Чжаня и накрыл его собой.       Пока Ван Ибо доставал из ниши объемные серебристые чемоданы, Сяо Чжань крутился вокруг него, как тревожная пчёлка, и даже его запах, чувственный и манящий, словно отступил на шаг, уступив место профессиональной панике.       - Осторожнее, Ибо, ради неба, осторожнее! – воскликнул он, когда Ван Ибо вытащил их из ниши и, резко развернувшись, чуть не задел косяк. Даже руки Сяо Чжаня тревожно взлетели в воздух, словно пытаясь подхватить их силой мысли. – Там же угол… не задень его!       - Да ничего с ними не случится, - буркнул Ван Ибо, но всё же замедлился, ставя багаж в центр небольшой гостиной. – Тут же не яйца драконов. А вообще, что там, Чжань-гэ? Большое? Надо много места? А то у нас с тобой тут только диван да маленький стол.       - Чёрт, - выдохнул Сяо Чжань, задумчиво оглядывая гостиную. – Сам макет небольшой, но мне будет нужно место для сборки. Все детали я пронумеровал, но надо все аккуратно разложить на полу, чтобы было удобнее. И потом… нужно красиво всё отснять. А у тебя тут… вот это, - он указал руками на стены и сокрушенно покачал головой. Ван Ибо проследил за взглядом – да, наверное, наклейки на стенах с очень фривольным содержанием не являются лучшим фоном для конкурсной работы, какой-бы направленности она ни была. – Нет, не подумай. Твои стены прекрасны, но как-то…       - Как-то… - передразнил Ван Ибо и снова схватился за ручки чемоданов. – Пойдем в стеклянный зал, Чжань-гэ. Только накинь на себя что-то. Там прохладно.       Ван Ибо посмотрел на часы. Скоро был должен приехать курьер с заказом. Есть хотелось просто неимоверно, да и нормальная одежда, вместо пижамы с котятами, милой, но совершенно не греющей, была бы сейчас очень кстати.       Сяо Чжань растерянно оглянулся, явно плохо понимая, о чём ему толкует Ван Ибо. Он стоял посреди комнаты, тонкий и потерянный, в своей выцветшей кошачьей пижаме, и Ван Ибо почувствовал резкий укол чего-то тёплого и раздражающего в груди. Пришлось опять отпустить чемоданы, подойти к дивану, взять дурацкое, принесенное Жуйзцюнем одеяло и накинуть его на узкие, ссутулившиеся плечи – благо хлопок, из которого его сшили чьи-то заботливые руки, был мягким, а само одеяло не тяжёлым, а скорее воздушным и уютным, и дискомфорта принести не могло.       Репетиционный зал в студии действительно был подходящим местом – помещение было просторным и светлым, а стены отделаны звуконепроницаемыми панелями вполне приличного качества и нейтральные на вид.       - Вот. Здесь будет удобно, - сказал Ван Ибо, ставя чемоданы в самую середину зала и гордо оглядывая стойки с инструментами. Он с гордостью показывал свое царство, с тоской замечая следы медленного запустения. Барабанная установка, когда-то сиявшая хромом, теперь запылилась, а на малом барабане лежала тонкая бархатистая пелена. Микрофоны в стойках замерли в ожидании, и лишь один из них, изумрудно-зеленый, за который он когда-то выложил целое состояние, не был забыт. Концертов не было давно, а ребятам нужно было работать – платить им зарплату из отцовского кармана Ван Ибо не мог, да и совесть не позволяла. Поэтому дорогие, профессиональные инструменты, купленные в порыве юношеского максимализма, теперь молчали и только гитара Ван Ибо блестела полированными боками, а гриф её был затерт до матовости в местах, где чаще всего ложились пальцы.       Но по сторонам Сяо Чжань уже не смотрел. Он присел на корточки перед чемоданами и его пальцы, недавно судорожно хватавшие Ван Ибо за плечи, теперь уверенно щёлкнули замками. Он сосчитал до трех и медленно откинул крышки.       - Вроде всё цело, - облегченно выдохнул он.       Ван Ибо заглянул через его плечо и замер. Внутри лежали не просто игрушечные декорации. Там, укутанный в мягкий войлок и закрепленный в пенопластовых ложах лежал целый мир. Ван Ибо разглядел крошечный ажурный павильон с изогнутой черепичной крышей, тонкие своды мостика, созданные чьими-то искусными, нежными пальцами из тонких бамбуковых лучинок. Там был и кан, и маленький столик, и цветущие деревца с причудливо изогнутыми стволами, и что-то ещё, заботливо переложенное шёлковыми лоскутками и хрустящей папиросной бумагой. Много-много всего.       - Вот чёрт! - вырвалось у Ван Ибо, и в его голосе прозвучало неподдельное, почти детское восхищение. - Погоди, Чжань-гэ. Ты… это всё сам… руками?       - Ага, - лишь кивнул Сяо Чжань, уже вынимая первый компонент – основу-платформу, основательно закрепленную под крышкой одного из чемоданов. Она имитировала почву с прорезанными в ней каналами-ручейками. – Нужно сначала всё по порядку разложить.       Его движения были быстры и точны, а упаковано всё действительно на совесть – Ван Ибо поражался, вместе с ним вынимая из чемоданов части макета - номера располагались друг за другом и скоро весь пол был устлан деталями и детальками, коробочками и свертками, кисточками разных мастей и форм, тюбиками с клеем и красками.       - Нужно сначала собрать центральную часть, а потом уже наполнить всё это декором, - устало выдохнул Сяо Чжань, когда чемоданы опустели. – Вот рисунок, видишь? Павильон – вот здесь. Мостик – вот здесь, он должен перекидываться через ручей. А деревья…       Ему уже необходим был отдых. Ван Ибо видел и испарину на лбу, и дрожащие от нетерпения и гормональной бури пальцы, и сухие губы, и покрасневшие глаза. На счастье телефон тренькнул оповещением – у шлагбаума ждал курьер.       - Чжань-гэ, я сейчас. Только заберу доставку. И… буду тебя кормить, ясно?       Сяо Чжань поднял на него взгляд, в котором читалось явное непонимание, и помотал головой.       - Без возражений, - делая страшные глаза, отчеканил Ван Ибо. - иначе… иначе я запру зал, а тебя свяжу и отнесу в спальню.       Через пару минут Сяо Чжань стоял у дивана и недоуменно хлопал глазами, глядя на свертки и коробки, разложенные перед ним. Он осторожно коснулся пальцами светло-кремового джемпера из мягчайшего кашемира , затем отдернул руку, словно мягкая шерстка козочки могла уколоть или обжечь. Уютный спортивный костюм, кроссовки с узнаваемым крокодилом, джинсы в фирменном пакете, джемпер, несколько комплектов нижнего белья - не лакшери, но того уровня качества, которое Ван Ибо иногда носил и сам.       - Зачем, Ибо? – Сяо Чжань переводил взгляд с вещи на вещь. И в его глазах читалось не просто непонимание, а самая настоящая тревога. - Зачем ты это купил?       - Ну, а что? Что, «зачем», бао? – поднял плечи Ван Ибо и развел в стороны руки, чувствуя, как нарастает странное смущение. Уши зажгло почему-то, и на щеках стало непривычно тепло. - Тебе же ходить не в чем. Джинсы надо стирать, а тут даже стиралки нет, а прачечными всякими я, уж извини, пользоваться не умею, - он раздраженно провел рукой по волосам, злясь на себя на эту необъяснимую неловкость. - Нам вон… работать надо. Макет твой собирать. А ты… в котятах. Холодно же.       - А кроссовки зачем мне? – выдохнул Сяо Чжань, упираясь взглядом в коробку. – Это же… Я год на такие копить буду!       - Твои были сырыми. Насквозь. Я… случайно руку сунул в твой ботинок, - соврал Ван Ибо, отводя взгляд. Он взял кроссовки и сунул их Сяо Чжаню в руки. – Давай, померь! Если будут малы или велики, я поменяю.       - Но… Ибо. Это слишком, я… не смогу это принять…       Больше не в силах слышать эти возражения, Ван Ибо развернул его и мягко, но настойчиво усадил на диван. Он выхватил кроссовки из его расслабленных пальцев, опустился перед ним на одно колено и, взяв его за лодыжку, принялся неумело, почти с отчаянием, впихивать его узкую ступню в новую, ещё жесткую, пахнущую кожей обувь.       - Ты что, миллионер? – прошептал Сяо Чжань, когда обе его ноги были обуты в кроссовки, а Ван Ибо сосредоточенно завязывал бантики на плоских белых шнурках.       - Я… нет, но… - Ван Ибо раздраженно фыркнул. Почему-то простой вопрос, на который каждый из их тусовки отвечал с вызовом и самоуверенной гордостью, всегда вызывал в нем глухое раздражение и чувство фальши. Он ненавидел этот ярлык. Он был не «миллионер», он был «сын миллионера», и разница для него была колоссальной.       - Но, одежда. Это дорого очень.       - Нормально, - отрезал Ван Ибо резче, чем планировал. Внутри волной захлестывало раздражение: на себя, на отца, на всю эту ситуацию. На то, что позавчера ночью он натворил… - Не парься о ерунде. Пройдись немного. Если удобно… - он почти с облегчением отвернулся от Сяо Чжаня и принялся рыться в пакетах, создавая видимость деятельности. – Тут где-то … я вроде заказывал тапки.       Ван Ибо с облегчением нашел в глубине пакета холщевый мешочек с тапками и сунул его Сяо Чжаню в руки. Он видел, как тот побледнел еще сильнее, и в глазах его плавала та же самая паника, когда он утром искал свои чемоданы. Только теперь она была вызвана чем-то иным. Подарками? Да ну… это же ерунда.       - Ладно, с обувью разобрались, - Ван Ибо решительно переключил тему, хватая следующий пакет. – Теперь еда. Ты должен есть. И пить кое-что, если нам доставили это, - он почти нырнул в огромную бумажную сумку с головой. – А вот оно! Сейчас заварю и посмотрим.       Он разложил на низком столике пластиковые контейнеры: прозрачный куриный бульон с вьетнамской лапшой, нежные паровые пельмени, тушеную сладкую свинину, белоснежные булочки с овощами. Все было достаточно легким, горячим, идеальным для ослабленного организма.       Вскрыв контейнер с бульоном, он сунул Сяо Чжаню в руки ложку. Тот послушно взял, но лишь бессильно поводил ею по краю миски, словно сам процесс поднесения пищи ко рту требовал невероятных усилий.       - Ну, давай. Я не начну есть и умру от голода у тебя на глазах, если ты не съешь хотя бы половину, - Ван Ибо устроился напротив на полу, уперев подбородок в колени, и ожидающе наблюдал за ним. Его собственный желудок сводило от голода, но, видимо, повлиять на то, чтобы Сяо Чжань поел хоть немного можно было только угрозами. Да и вообще было странно интересно – как этот человек вообще функционирует? – Откуда ты, Чжань-гэ? Где живешь, чем занимаешься, когда не возишь свои дворцы в чемоданах?       Сяо Чжань медленно перевел на него взгляд, сказанное доходило до него с явной задержкой.       - Я… из Чунцина, - тихо сказал он, наконец зачерпнув немного бульона. Сделал глоток и поморщился, как будто еда была безвкусной. – Учился… в академии современного дизайна. Работаю декоратором в театре.       - И часто тебя так кидают с жильем? – вопрос был больной и дурацкий, но Ван Ибо отчего то хотелось его задать. Не для того, чтобы уколоть или унизить, а чтобы просто хоть что-то понять. Такому омеге передвигаться одному, перед течкой – глупо, неоправданно рискованно, опасно. Разве в двадцать три года он мог быть настолько одинок?       Сяо Чжань лишь пожал плечами, этот жест выглядел бесконечно усталым. Он отодвинул тарелку.       - Прости, - прошептал он. - Больше не могу. Спасибо.       - Чай тогда, - Ван Ибо не стал настаивать. Он поставил перед Сяо Чжанем термос с тем самым «восстанавливающим» чаем. Вот он действительно стоил дорого, и эффект, наверное, от него был быть должен. – Это надо выпить, баобэй. Всё.       Он налил напиток в маленькую пиалу, непонятно как оказавшуюся на студийной кухне. Сяо Чжань взял её обеими руками , и сделал осторожный глоток.       - М-мг. Вкусно, - крошечная емкость опустела мгновенно. Ван Ибо тут же налил ещё. Сяо Чжань выпил и это, и сам протянул руку за добавкой. – А ты? Музыкант? У тебя группа?       - Я… да. Я музыкант. Группа сейчас… ну, мы, можно сказать, в творческом отпуске, поэтому сейчас не играем. Но обязательно соберёмся вновь, - заметив, что пиала Сяо Чжаня опять опустела, Ван Ибо тут же наполнил ее.       - А тебе сколько?       - Двадцать один. Я недавно универ закончил. Сейчас в поиске, можно сказать.       - Ясно, - выдохнул Сяо Чжань устало. Ван Ибо видел, что его веки налились сонной тяжестью, что он уже несколько секунд неотрывно смотрит в одну точку, что у него уже нет сил ни говорить, ни думать.       «Ладно, - сам с собой согласился Ван Ибо. - Чай был действительно хорош, раз хоть какой-то эффект наступил так быстро». А сон, как известно, лучшее лекарство. А для ослабленного омеги, которому даже в короткое забытье снятся совсем неспокойные сны, обычный здоровый сон был не просто необходимостью, а именно лекарством.       Ван Ибо молча забрал у него пиалу, и Сяо Чжань тут же свернулся калачиком и повалился на диван – Ван Ибо только и успел, что одним движением смахнуть коробки и пакеты на пол…       Вечер опустился на город вместе с тяжёлыми каплями дождя. Они застучали по окнам нетерпеливым ритмом, словно требовали чтобы их впустили внутрь. И, не дождавшись, стекали по темному стеклу жирными дорожками, стирая масляную пыль и серый смог прожитого городом дня.       Ван Ибо, сидя на корточках, держал миниатюрное деревце, пока Сяо Чжань, склонившись, наносил на его основание каплю прозрачного клея. Последние несколько часов пролетели в странном, сосредоточенном ритме. Ван Ибо превратился в беспрекословного исполнителя с неумелой парой рук.       - Держи ровно… вот так. Ибо, отвернись, ты дышишь на него, - бормотал Сяо Чжань, и его голос был хриплым от усталости, но в глазах горел холодный, ясный огонь. – Теперь посвети телефоном слева… ну куда ты? Выше. Ещё выше. Идеально.       Ван Ибо выполнял всё с невероятной для себя старательностью. Он наблюдал, как Сяо Чжань, забыв о течке, усталости и стрессе, несколько часов подряд буквально танцевал вокруг своего макета, прямо на глазах превращающегося с кучи свертков, палочек, бумажек и тонких до прозрачности дощечек в волшебный миниатюрный мир. Его движения были плавными и точными, пальцы, не умевшие удержать ложку пару часов назад, теперь творили чудеса. Эта метаморфоза произошла под воздействием чая, или так на него действовала работа, а может течка уже сама собой потихоньку отступала, позволяя возвращаться в нормальное состояние, в котором кроме бушующих гормонов существовало что-то ещё? – Ван Ибо этого не знал, но результат был налицо.       Сяо Чжань наносил крошечные мазки клея и аккуратно сыпал в нужное место какую-то зелёную пудру и… маленькие камни у ручья мгновенно обрастали сырым, тяжелым мхом. Он брал крошечный пинцет, ковырял им что-то и… на сухом корявом деревце, которые было не больше ладони, зацветали белые шёлковые цветки. Он расставлял в комнатках миниатюрную мебель, укрывал ее разноцветными лоскутками и… на кане, стоявшем у круглого, затянутого папиросной бумагой окна, появлялись валики подушек и покрывала, а на низком столике, словно из ниоткуда возник крошечный черный цинь. Ван Ибо ловил себя на мысли, что заворожен не только результатом, а и самим процессом, этим преображением.       - Всё, - наконец выдохнул Сяо Чжань, отползая назад, туда, где прямо на полу сидел Ван Ибо. Придвинулся ближе и, обняв руками колени, уставился на законченную работу. – Хвала Небу, ничего не сломалось. Осталось только… - он потянулся к неприметной коробочке, лежащей в углу опустевшего чемодана. В ней оказался крошечный пульт. – Ибо… - Сяо Чжань чуть толкнул его, отчего-то избегая встречаться взглядом, - встань, выключи свет.       Одним движением Ван Ибо поднялся, молча щёлкнул выключателем. Свет мигнул и погас, в гостиной он был выключен тоже - репетиционный зал в один миг провалился в полную темноту. Лишь редкие отсветы уличных фонарей, трепещущие в толще дождя, размытыми бликами ложились на пол, падали на барабанную установку, скользили по изгибам гитар, словно всполохи далекого костра они трогали лицо Сяо Чжаня, сосредоточенно уставившегося на свой макет.       - Готов? – прошептал Сяо Чжань – то ли себе самому, то ли своему творению. Кончик его пальца дрогнул и нажал на кнопку.       И макет ожил.       Сначала вспыхнул мягкий янтарный свет внутри ажурного павильона. Его теплые лучи скользнули по тонким стенам, разбежались узорчатыми тенями, превращая миниатюру в волшебный, потерянный, забытый мир. Затем дрогнули крошечные красные фонарики над входом – будто кто-то невидимый прошёлся вдоль навеса и легонько коснулся каждого. Они заискрились среди ветвей цветущих деревьев так естественно, что казалось вот-вот с них посыплются лепестки.       Прозрачная эпоксидная вода в ручейках вспыхнула отражениями скрытой подсветки. Свет побежал по застывшей ряби, и широкие чаши лотосовых листьев едва заметно качнулись, как будто кто-то вздохнул рядом.       На крошечном шелковом покрывале замерла забытая кем-то флейта. Её черное, лаковое тело отражало свет так, что казалось в ней ещё осталось чьё-то дыхание. Цинь, вытянутым крохотным телом лежащий на столе, будто тоже сохранял в себе звук: прислушайся, и уловишь последние мгновения растворяющейся вибрации. Рядом стоял гайвань. Маленький, но совсем как настоящий – необыкновенно тонкая работа мастера. Посуда для чайной церемонии была выстроена до последней детали: пиалы размером с бусину мерцали фарфоровой полупрозрачностью…, тут были даже крохотные щипчики для помешивания углей.       - Вот чёрт… - вырвалось у Ван Ибо. Это был не возглас - выдох, оглушённый, как после удара под дых, полный такого чистого, неподдельного восхищения, что он и сам испугался. – Чжань-гэ… это… ты это всё… сам?       Сяо Чжань медленно обернулся.       Свет фонариков золотил ему щёки, подсвечивая впалые тени под глазами, и на секунду Ван Ибо увидел, каким вымотанным он был, - до синевы, до прозрачности кожи. Но стоило их взглядам встретиться, как лицо его озарилось улыбкой.       Той самой.       Сияющей так ярко, будто золотые искорки собирались в уголках его глаз, переплетались, свивались, пробегали тонкими всполохами по всей коже.       Той самой, что заставила Ван Ибо три дня назад резко затормозить у тротуара.       - Сам, - кивнул он, смешно сморщив нос. – И черепицу каждую резал. И лотосовые листья из шелка клеил, и смолу заливал…       Ван Ибо не находил слов. Он смотрел на сияющий макет, на улыбающегося Сяо Чжаня, во взгляде которого больше не было испуга и дрожи, на отражение крошечных огоньков в его глазах, и чувствовал, что в его душе что-то переворачивается.       В этом человеке была не просто красота. В нём была гениальность. И он сидел перед ним на запыленном полу, пах апельсиновым цветом и смотрел на него как на целую вселенную.       Слов не было. Они застряли комом в горле, растворились в золоте его улыбки, заглушились тихим трепетом, исходящим от всего его существа. Ван Ибо видел, как в глазах Сяо Чжаня, появился новый, ещё непознанный огонек. И он так же манил, как и манил его соблазнительный, но сейчас постепенно стихающий запах.       Я хочу его. Не тело. Его. Всего. Всю его гениальность. Всю его красоту. Всю его нежность. Хочу, чтобы она была моей.       Мысль пронеслась в голове с такой ясностью, что у Ван Ибо перехватило дыхание. Он не помнил, кто сделал первый шаг. Возможно, их, как две заряженные частицы, дёрнуло друг другу одновременно.       Он протянул руку, и его пальцы коснулись щеки Сяо Чжаня, все еще горячей от пыла работы. Тот замер, улыбка медленно сползла с его губ, уступая место чему-то ждущему, беззащитному.       - Чжань-гэ… - его собственный голос показался чужим - слишком низким, слишком густым от бурлящих внутри новых чувств.       Больше слов и не требовалось. Ван Ибо рывком притянул его к себе и прижался губами к губам. Это уже не был стремительный, голодный поцелуй течки. Это было медленное, нежное слияние. Сяо Чжань отвечал, уже не голодно, не жадно, а как-то по-другому. Ван Ибо и не знал, что можно и так. А тот руками обвил шею Ван Ибо, и всё его тело, напряженное от долгой, сосредоточенной работы, вдруг прильнуло, растворилось в прикосновении.       Они не дошли до спальни. Рухнули на диван прямо в гостиной, смахнув неразобранные пакеты с одеждой и пустую коробку из-под лакостов. На этот раз не было спешки, не было животной тяги и ослепляющей ярости гормонов.       Было только ослепительно-яркое понимание того, кого ты держишь в руках.       Ван Ибо снимал с него одежду медленно, почти ритуально, задерживаясь на каждом новом участке обнаженной кожи – на стрелках ключиц, на тонких запястьях, на впадинке живота, на узкой тёмной дорожке, сбегающей от пупка к паху. Его губы и язык следовали за пальцами, словно выучивая на память карту этого хрупкого, прекрасного тела, созданного специально для того, чтобы Ван Ибо его любил. Он чувствовал, что Сяо Чжань плавится под его прикосновениями, отвечая тихими, прерывистыми стонами, полными не желания, а безграничного доверия.       Когда Ван Ибо вошел в него, Сяо Чжань не закричал. Он лишь откинул голову назад, обнажая шею, и выдохнул – долго, тонко, летяще, а его широко открытые глаза были полны ясного, бездонного счастья, а ноги обвились вокруг бёдер Ван Ибо, притягивая его ближе, глубже, даря немое обещание.       - Ибо… - даже имя, срывающееся с губ Сяо Чжаня звучало как молитва, как единственная правда, нужная в этом мире.       И Ван Ибо, глядя в эти сияющие в полумраке глаза, понимал – дело не в метке, не в течке, не в долге. Дело было в этом хрупком, фантастическом человеке, который смотрел на него и видел не случайного альфу, встретившегося в течке, не мажора с миллионами на счету, а его самого. И этого было достаточно, чтобы Сяо Чжань становился вселенной.       Он двигался медленно, почти мучительно нежно, вновь и вновь покрывая его лицо, шею, плечи поцелуями, зализывая на железе свои же собственные следы нестираемой метки, шепча несвязные слова – восхищения, обещания, благодарности. И Сяо Чжань принимал всё. Его тело, его душа - всё в нем было распахнуто навстречу, отзывалось на каждое движение сокрушительной, абсолютной нежностью, пока волны наслаждения не накрыли их обоих – не яростным штормом, запечатывающим Ван Ибо внутри, а тихим приливом, уносящим в тайное место, где существовали только они, и два старинных музыкальных инструмента, кем-то забытых внутри сказочного павильона, будто увиденного во сне…