Просто скажи мне да

      После маленькой чунцинской квартиры, в которой они жили вчетвером, новое жильё казалось слишком пустым, слишком огромным для них двоих. Два жёлтых чемодана были ещё не разобраны, на полу стояли наполовину опустошенные коробки с доставкой – Сяо Чжань решил не тащить с собой в новый мир свою прошлую жизнь, понимая, что все можно купить на месте, по мере необходимости. А постельное бельё, посуда, бытовые приборы – все это имелось и было весьма неплохим.       Квартира дышала лавандовым запахом свежей уборки и казалась слишком вычищенной, слишком искусственной и, пока, неуютной. Тут не было маминых фиалок на подоконниках и следов отцовских инструментов на паркете. По полу не разбегались игрушки Мэйлин, будто бы самовольно выпрыгнувшие из коробок, на стене не висел её ростомер и рисунки, на полках не лежали засохшие фломастеры без крышек и раскрытые в корешках, забытые самим Сяо Чжанем книжки.       И всё же… Мэйлин уже устроилась в своей новой кровати, обняла задрипанного плюшевого зайца – своего неизменного сонного друга. А значит, этот день, этот вечер становился точкой отчета. Той самой, с которой их жизнь делала новый виток.       Предложение о работе в столице поступило неожиданно. Его звали на прекрасную должность - это был несомненный рост, зарплата выше, задачи интереснее. Впридачу работодатель предлагал отличный социальный пакет. Сяо Чжань маялся и не мог решиться: пугал и новый театр, и бытовые трудности – все-таки родители всегда очень помогали ему с Мэйлин, страшила и новая школа, к которой ей придется долго привыкать, а с её характером, он знал, это будет непросто. И самое главное – его безумно пугал этот город. Город его любви. Город крушения всех надежд. Город, в котором он не был восемь лет и не чаял вновь очутиться.       Он маялся и отказывался принимать решение, пока его чуть не силой вытолкала с насиженного рабочего места та самая Бай Бай Хэ, в которую Сяо Чжань был даже влюблен пару дней, или недель… когда-то… Пока в этом самом городе, на серой дождливой дороге перед ним не остановилась сияющая изумрудная ауди…       А сейчас за большим окном он переливался ночными огнями – чужой, суматошный, шумный, будто живущий своей самостоятельной, равнодушной жизнью. Город, где Сяо Чжань всегда будет только гостем, потому что таких как он, тут полно.       В полутьме спальни мягко тлел ночник, отбрасывая на стены тусклые, теплые блики. Свет скользил по полу, доставал до гостиной, до неразобранных коробок и чемоданов. Комната напоминала чужую декорацию к чужому спектаклю, недособранную кем-то сцену.       Сяо Чжань сидел на краю кровати и медленно, задумчиво водил ладонью по густым и мягким волосам Мэйлин. Он делал это автоматически, словно пытаясь успокоить не только её, но и себя. Метка весь вечер болезненно ныла и, несмотря на принятые вовремя таблетки, Сяо Чжань чувствовал небольшое повышение температуры.       Мэйлин пошевелилась, приспустила слишком жаркое одеяло:       - Папа, как ты думаешь, он хороший? – тихо, но очень серьезно спросила она.       - Кто, котёнок? – наклонился к ней Сяо Чжань.       - Ван Ибо, - Мэйлин крепче обняла своего зайца. Когда-то он был почти с её туловище, сейчас же полностью утопал в её руках. – Мне он понравился. Я бы хотела такого друга. В школе было бы не так страшно – он бы меня защитил…       - А-Лин, - деланно возмутился Сяо Чжань и даже отдернул ладони, словно показывая, что такой вероломной измены никогда не простит. – Я что? Защитить тебя не могу? Посмотри на мои руки!       - Руки да-а-а… - протянула она и привычно обхватила предплечье Сяо Чжаня, а потом и вовсе повисла на нем, щекоча и целуя в щеки. – И руки, и лицо, и глазки… Мой папочка самый сильный, самый лучший, самый добрый и самый красивый на свете. Но как защищать, если мне самой всё время хочется тебя защищать? Это… - она отстранилась, сунула Сяо Чжаню в руки своего зайца и, задумавшись, по-взрослому почесала макушку, - … как цветок. Ты как цветок. Мне кажется, тебя каждый хочет сорвать. А я… как садовник. Хожу с лопатой и всем по головам: тыдыщь-тыдыщь.       Сяо Чжань, не сдержавшись, фыркнул. Мэйлин, довольная произведенным эффектом весело рассмеялась и стала маленькими пальчиками-паучками бегать по его плечам, пытаясь защекотать. Они еще пару минут повозились - Сяо Чжань понимал, что Мэйлин испытывает сейчас сильнейший стресс и как мог помогал ей пережить это время с наименьшими потерями.       - Всё, котёнок. Давай спать. Завтра придет учительница познакомиться с тобой, а ты будешь хлопать глазами как дурочка с переулочка. Или начнешь ей рассказывать про садовника с лопатой. Она испугается и убежит. Давай-давай, без разговоров, - Сяо Чжань мягко помог ей устроиться, подоткнул одеяло, и снова положил руку на голову, надеясь, что поглаживания помогут уснуть.       - Пап… Спой мне ту песенку. Про маленького принца, - вдруг попросила она.       Он замер. На секунду дыхание сбилось. Он давно не слышал этой просьбы — несколько лет. Он пел её тогда, когда Мэйлин была совсем крошкой и ещё не могла понять всей той боли, что вырывалась из Сяо Чжаня вместе с нежными словами, которые пропевали-прошептывали губы. Пел тогда, когда было невыносимо, когда хотелось встать на мост, когда казалось, что сил не осталось... Но была эта крошка, соединение из двоих, и она держала. Держала крепче всех канатов, сильнее всех скреп. Держала также, как держала застарелая, почти заросшая метка на его шее.       Это было давно. Он думал, что она забыла…       Почему сейчас?       Да потому что она, как и её отец, своим звериным чутьем улавливала эту опасную вибрацию, которая заставляла вставать в стойку, ощетиниваться шерстью. Брать в руки ту самую лопату, чтобы отгонять: тыдыщь-тыдыщь…       Сяо Чжань осторожно выдохнул, будто боялся, что слабое движение воздуха потревожит и без того зыбкий мир этой чужой спальни. Метка дёрнулась глухой, тянущей болью, и он машинально потянул шею, чтобы отпустить это напряжение. Температура поднималась – тело ломило, по конечностям растекалась неприятная слабость, но он всё равно улыбнулся. Успокаивающе. Мягко.       - Хорошо, котёнок… - прошептал он, наклоняясь ближе. – Закрывай глазки.       Мэйлин поплотнее прижала к себе своего зайца, свернулась калачиком, подобрав под себя подушку. Сяо Чжань провел пальцем по её виску, вдохнул – замер, ловя это хрупкое мгновение тишины перед звуком, и запел.       Тихо. Так тихо, что казалось он поет не голосом, а самой своей сутью. Голос сорвался на первой строчке, дыхание перехватило, но он удержал его, вплетая в слова всю нежность, которую мог бы дать, всю любовь, которой бы хватило на тысячу песен – неосознанно посылая её тому единственному, кто был способен услышать…       Мэйлин заснула, а Сяо Чжань всё сидел и сидел у её кровати, путаясь в мыслях. Весь этот сумасшедший день смешался, забылся, мог бы вовсе исчезнуть…       Лишь бы не исчезал он.       Возникший из ниоткуда. Как будто опять сама судьба сводила их вместе, чтобы посмеяться или… Но в мягком свете ночника белело спящее личико их дочки, маленькой альфийки, такой же непокорной и нежной, как и её отец. Такой же упорной, такой же вспыльчивой, такой же ранимой… Такой, которая просто подошла и запустила пальцы в его волосы, принюхалась, проверяя, можно ли доверять. Потому что понимала – это сделать было надо. Ей самой надо. Потому что папа… С папой творилось что-то странное, а Мэйлин не любила такого. Сяо Чжань знал. Он давно уже свёл свои «странности» к минимуму, принимая ударные дозы препаратов, на которые, хвала небу, денег сейчас хватало. А если было совсем плохо, спасали родители – полностью беря Мэйлин на себя. А Сяо Чжань брал три дня отпуска – благо Байхэ давно стала другом, - и уезжал к своему наставнику на гору Цинчэншань, где среди тишины вековых кедров и старых даосских храмов ему становилось легче.       Впервые он отправился туда восемь лет назад, когда, казалось, уход был единственным выходом.       Тогда, ровно через два месяца после своего то ли изгнания, то ли бегства, он увидел две полоски на тесте. Было не страшно. Было так пусто, что не было даже страха. Байхэ вместе со своей Ми-Ми почти силой усадили его в машину и три часа трепали по серпантину. Сяо Чжань изблевал весь салон. Ему было так плохо, что казалось мир уже переместился местами и вместо неба теперь земля. Он был словно в центрифуге, его выжимало, а в метке было так больно, что эту боль в дальнейшем он сравнивал с родовой. Сяо Чжань не помнил, что было потом. Он помнил, что очнулся совершенно один, было тепло и очень приятно пахло. А снаружи, откуда-то извне, доносилась странная музыка, тонкая вибрация воздуха, от которой рождался звук. Не флейта, не пипа, не колокольчики, не буддийские рыбы… Звук был приглушенным, таинственным, зыбким. Словно струи воды стекали по холодному мокрому камню и исчезали в туманной дали.       Уже позже он узнал, что это был гуцинь – древний, как сама гора инструмент. Тот самый, что он когда-то с таким трепетом вырезал для своего несбывшегося макета. Вырезал… знал как выглядит, но никогда не слышал звук. А тогда, лежа без сил на жестком бамбуковом кане, он улавливал только его дыхание: редкие, тёплые вибрации, сливающиеся с ударами собственного сердца, и длинные распевные ноты, уходящие в невидимый небесный простор. Они будто проплывали над ним, не требуя ни ответа, ни мысли, просто существуя рядом – спокойные, ровные, древние.       Эта музыка не лечила – она выравнивала. Сглаживала острые края боли, смешивала их с туманом горы, с пряным запахом пожухлой темной хвои и влажного мха, пока Сяо Чжань, сам того не замечая, не перестал дрожать. И не смог нормально вдохнуть: глубоко, до конца, чувствуя, что в груди есть для воздуха место.       Он ещё не понимал, где находится. Не понимал, как он тут оказался. Не понимал даже, хочет ли жить… но гуцинь всё играл и играл, пока зимнее усталое солнце не принесло спасительную, долгую ночь.       Наставник появился лишь на следующее утро. Так тихо, что Сяо Чжань сперва решил, что он - продолжение сна. Маленький, сухонький, абсолютно лысый, с мягким лицом, в котором морщины будто легли заранее продуманным узором. Он поставил рядом с каном термос и долго, не мигая, смотрел на Сяо Чжаня задумчивым, внимательным взглядом. Так смотрят те, кто умеет видеть сквозь кожу, сквозь сердце, сквозь плотный слой феромоновой пелены.       Чему он учил в те первые дни, Сяо Чжань понял не сразу.       Старик не говорил о «силе». Не говорил об «альфах», и «омегах», о «месте», «ожиданиях» и «порядке». Он вообще будто не признавал привычных для Сяо Чжаня границ.       - Омега, - сказал он однажды, - не значит «слабый». Это значит «чувствующий». А тот, кто чувствует глубже всех, всегда идёт дальше остальных. Если не сбежит от того, что чувствует, не испугается сам себя.       Сяо Чжань тогда тихо фыркнул, отвёл глаза. Но старик лишь спокойно взял гуцинь, положил его к себе на колени и коснулся пальцами струн. Низкая нота распахнула воздух, будто свет прорезал туман.       - В тебе слишком много страха, - сказал он, не поднимая глаз. – Страх делает омегу добычей. Но если принять его, перестать реагировать и не отворачиваться – он станет твоим огнём.       Уроки были странные, нелинейные, необъяснимые. Наставник заставлял его по утрам подниматься раньше солнца и идти в гору, к мокрым старым кедрам, чтобы «учиться дышать так, как будто мир не хочет тебя задушить»; заставлял сидеть часами в полной тишине, пока Сяо Чжань не начинал слышать не только стук собственного сердца, а и ещё одного, которое теперь жило в нем; показывал точки на теле, взаимодействуя с которыми можно было успокоить феромоны, вплести их в вены, чтобы они просто сливались с кровью и не заставляли терять разум; учил не избегать боли в метке, а входить в нее, как в холодную воду, пока она не переставала владеть им.       А вечером снова звучал гуцинь – сухая, прозрачная мелодия, в которой не было ни утешения, ни угрозы. Только покой. Только одиночество. Только честность. Наставник говорил, что омега, умеющий выдержать тишину, становится человеком, которого невозможно согнуть.       - Ты привык жить как тот, кто ищет. Кто уверен, что что-то потерял, - тихо говорил он, попивая горячую воду из своего термоса. – Но я научу жить тебя как тот, кто выбирает. Помни: омега, знающий свою цену сильнее любого альфы. Ты здесь не для того, чтобы я спасал тебя. Ты здесь для того, чтобы ты научился спасать себя сам.       И Сяо Чжань постепенно начинал понимать: в этом месте он может перестроиться, выковать себя заново. Чтобы перестать быть тем, кем он родился и до сих пор не понимал, принимает ли он это. Он стал тем, кем решил быть сам.       Он оставил метку. Он родил дочь. Прекрасную малюсенькую Мэйлин, у которой были крохотные пальчики с жемчужинками ноготков и маленький, упругой кнопочкой носик. Её глазки ещё не открылись как следует, но сквозь припухлые веки уже пробивались крохотные, влажные реснички. Она была маленькая-маленькая. А щечки были пухлые, почему-то…       Она пахла молоком и им самим – так обволакивающе, так сильно, что Сяо Чжань не сомневался, дочка-омега. Он облегченно выдохнул: он справится.       Что Мэйлин - альфа Сяо Чжань понял, когда ей было полгода. Она словно отвоевывала пространство, а не существовала в нем. Рано начав ползать, Мэйлин неслась вперед, сметая всё на своем пути. Она не боялась ни ушибов, ни синяков, ей было наплевать на устраиваемый за спиной хаос, она даже, кажется, получала удовольствие от него. Хватило пары статей в интернете, чтобы Сяо Чжань, посадив ее в слинг, отправился на анализы. Те подтвердили: альфа, стопроцентная альфа, насыщенней не бывает.       Сяо Чжань не спал ночь, но решил для себя, что справится.       И с этим.       Первые проблемы начались на детских площадках. Мэйлин не спрашивала позволения. Её мир вращался вокруг неё, и чужие мнения, желания, даже гневные окрики взрослых, даже слезы других детей просто не долетали до её вселенной. Она просто брала то, что хотела, и это было совершенно естественно для нее. Сяо Чжань метался между попытками объяснить, урезонить и потребностью извиниться перед всем миром. Но в голове ярким светом вспыхивали слова наставника: «Нет. Так нельзя. Нужно по-другому».       Перелопатив кучу литературы, он понял, как себя вести. Он перестал извиняться и просто стоял рядом с ней, поддерживал, понимал, принимая, что бы не случилось. Но в то же время он ясно осознавал - альфёнку необходима полная семья и сколько бы он ни тягал железо в спортзале, сколько бы ни медитировал, разжигая в себе внутреннюю силу – омегой он быть не переставал, а альфе обязательно нужно быть рядом с альфой. В детстве не так важно. А вот в переходном возрасте редко какой неполной семье удается избежать серьезных проблем. Хотя, конечно, счастливые случаи были. И их было немало. Сяо Чжань очень надеялся, что когда придет время, они с Мэйлин станут одним из них.       Он учил её плавать и кататься на велосипеде, хотя второе сначала пришлось освоить самому, сбивая коленки и локти на асфальте пустынной парковки. В три года он стал водить её на у-шу, чтобы она научилась понимать силу своего тела; он учил её сначала остановиться, а не сразу кидаться в бой – подумать о том, кто стоит по ту сторону, что его побудило к такому поступку, и что чувствует он. Такие уроки давались Мэйлин нелегко, но она, правда, старалась.       Но порой, глядя в её серьезные, холодные, немного хищные глаза, он понимал, что лукавит… Он показывал ей радость, хотя у самого ныла душа; рассказывал о любви, но у него было разбито сердце; говорил, что нужно прощать, но вот сам себя до конца простить так и не смог.       Иногда он думал, что мог бы найти Ван Ибо. Он знал имя, фамилию… с социальным статусом этого человека это не составило бы никакого труда. Он даже пару раз вбивал в поисковике его имя, но тут же отшвыривал в сторону телефон. «У него своя жизнь и свои интересы. У него давно семья и наверное уже куча таких вот маленьких Мэйлин…»       Что он скажет?       Смотри, у тебя есть дочка…?       Это звучало так нелепо, так жалко, что по коже, как тараканы, расползались противные мурашки. Да и не вынесет Сяо Чжань этого общения. Его изголодавшееся тело тупо не вынесет его…       Сяо Чжань посмотрел на спящее лицо дочки, поправил съехавшее одеяло, встал, вышел из ее комнаты и аккуратно прикрыл дверь.       Но не пройдя и пары шагов, он буквально рухнул спиной на стену в коридоре и закрыл глаза.       Как так случилось?       Почему это опять случилось с ним?       Ван Ибо… человек, навсегда изменивший жизнь. Но уже не такой, каким был, неведомый, незнакомый…       И почему после стольких лет… он так остро, до физической дрожи, чувствует его?       Метка дрогнула – тонко, болезненно, словно спящая змея под ударом света, просыпаясь после долгого оцепенения, после всех тех подавителей, которыми Сяо Чжань все эти восемь лет исправно пичкал себя. Он тихо втянул воздух сквозь сомкнутые зубы, чувствуя, как где-то внутри полотнищами разворачивается тот самый жар, с которым, казалось, он вполне научился справляться.       Научился. Пока рядом не было Ван Ибо – его умения работали. Стоило ему появиться, и все эти годы самоконтроля рассыпались в прах. А теперь? Что теперь? Как теперь?       Хватит. Хватит думать об этом. Это всего лишь метка. Просто метка. Просто физиология его тела, от которой не деться никуда…       Он отчаянно, с надрывом повторял в голове эти слова. И сам же понимал их беспомощность, лживость. Он врал себе. Врал, глядя в глаза дочери. Врал наставнику, убеждая, что ему никто не нужен и он достиг того состояния, когда со всем может справится сам. А наставник лишь посмеивался одними глазами и согласно кивал. Врал вслух, врал про себя, стоя в тишине пустого, чужого коридора.       Потому что это был он. Его запах. Тембр его голоса. Спокойствие в глазах. Какое-то новое спокойствие – тёмное, глубокое, взрослое. Так может смотреть человек, которому довелось испытать многое и… не сломаться. А выстоять. И стать только сильнее.       Тот Ван Ибо, которого он знал и… любил все эти годы, был другим. Он был ярким, дерзким, кричащим, колючим, резким. Он был шальным ветром перед грозой, который способен закручиваться вихрем, устраивать беспорядки, ломать сучья на столетних деревьях. Сейчас именно таким ветерком становилась его Мэйлин.       Теперь же Ван Ибо показался Сяо Чжаню совсем другим. Он был… как сама ночь. Как надежная, тёплая, уверенная тьма, в которой можно спрятаться, укрыться, если совсем не осталось сил. В которой можно раствориться и забыться.       Сяо Чжань облизнул пересохшие губы. Он недавно где-то прочитал, что, оказывается, на губах очень много нервных окончаний. Они расположены там куда теснее, чем в любой другой части тела. А на нижней губе их даже чуть больше. И вот они уже восемь лет, как ждут, пока кто-нибудь к ним прикоснется – подарит влагу, закусает до колкости, наполнит огнем.       «Если ты меня поцелуешь…       … я распадусь на части…       Если ты меня поцелуешь…»       Сяо Чжань провел дрожащими пальцами по лицу, стирая выступившие капельки пота. Температура поднималась. Таблетки почти не работали. Они были бессильны против этой лихорадки. Не против этого. Против встречи, которую он, боясь себе признаться, ждал восемь лет, не работало ровным счетом ничего.       Он решительно оторвался от стены и прошел в кухню, где на сияющей белой столешнице находился неизменный кувшин с водой. Перевернув стоящий к верх ногами стакан, Сяо Чжань налил воды и залпом, шумно выпил её.       - Случайность, - тихо и четко выговорил он. – Всего лишь аэропорт. Огромный город. Миллионы людей. Просто случайность и надо идти дальше.       Но сердце сжалось – оно знало правду лучше него. А Мэйлин… её первая настороженность, её стойка, готовность набросится на того, от кого её папа вдруг так побледнел. И практически сразу она уже стоит между ними. И внимательно разглядывает его. И это не капитуляция. Это мгновенное, инстинктивное принятие. «Он хороший. Он мой друг».       Она ведь никогда так не делала. Никогда не тянулась к чужим альфам, а тут вдруг… так сразу… Несомненно, её внутренний зверь почуял своего. Хватило долгого взгляда, обнюхивания, касания, чтобы это понять.       Сяо Чжань вспомнил, как однажды забирал её из садика и она плакала всю дорогу домой. Она подралась с мальчишкой-бетой, её наказали. Конечно, драки были запрещены… А когда они шли домой, она вдруг залилась слезами и, захлебываясь, все пыталась объяснить, почему не сдержалась. Сяо Чжань только гладил ее маленькую ладошку и не торопил. «Он сказал, что меня нашли на помойке. Что у всех два родителя, а у меня – только ты. Что когда человек один, дети не могут родится, и значит, я подкидыш. Кто-то выбросил, а ты подобрал».       Сяо Чжань не знал тогда, что ответить. Он просто рухнул на корточки и прижал пятилетнюю Мэйлин к себе, и шептал-шептал-шептал, гладя маленькую, вздрагивающую спинку, что это не так, что тот мальчик не прав, что не надо расстраиваться из-за всяких придурков. Успокаивал, шептал, а сам чувствовал себя полнейшим лузером и беспомощным идиотом.       И еще эта песня сегодня… Та, которую она не вспоминала годами. Та, которую Сяо Чжаню было так больно петь, словно он ножом расковыривал метку. Но которая и… помогала тогда. Маленький принц – который верит в сказку. И возвращается. Который не исчезает навсегда. Который уходит лишь затем, чтобы появиться снова, в нужный час.       В чужой, слишком большой, слишком холодной постели тело предало его окончательно. Мышцы сводило судорогой, будто током пробивало насквозь, кожа горела так, что воздух над ней колыхался жарким маревом, наполненным горьковатым ароматом апельсиновых цветов. Внутри все ныло и пульсировало, становясь влажным и липким от его же собственного нетерпения. От метки, вниз живота пронзала его живая, дергающая боль, требовательная и неумолимая, сжимающаяся в тугой, тяжелый комок. Он метался по кровати, отработанными движениями впихивая в себя холодный, грубый силикон, пытаясь заткнуть эту вопящую пустоту, унять неумолимую пульсацию, которая вытесняла из него все мысли. А с губ срывалось и повисало в темноте только одно имя, заполнившее всё его существо.