Просто скажи мне да

      Сяо Чжань, вместе с другими родителями, топтался под высоким, будто клетка для диких зверей, забором школы. Неприметное здание, стоящее в глубине школьного двора, выкрашенное почему-то в цвет молодого вина, под вуалью снежинок, пляшущих в тёплом свете фонарей, выглядело немного сказочно и таинственно. Растревоженное беспокойством за дочь воображение Сяо Чжаня видело в нём замок, в котором властвовал кто-то слишком могущественный, чтобы чувствовать, и слишком равнодушный, чтобы понимать.       Мейлин отправилась сегодня в новую школу впервые, и Сяо Чжань весь день места себе не находил от беспокойства. И даже его тоже первый рабочий день пролетел легко и быстро – ему просто некогда было задумываться и волноваться о себе: все мысли заняла а-Лин. И пусть вчера их знакомство с учительницей прошло удивительно удачно – та понравилась и Мэйлин и самому Сяо Чжаню, - он все равно очень переживал.       Учительница оказалась молодой, энергичной альфой. В ней чувствовалась внутренняя сила, но без давления, без демонстрации, и, возможно, именно поэтому она сразу расположила к себе его сильную, порывистую, но ранимую дочь.       Она попросила несколько минут, чтобы поговорить наедине с Мэйлин, а потом, выйдя из ее комнаты, беседовала уже только с Сяо Чжанем. Видимо, быстро поняв ситуацию, она мягко улыбнулась перед началом разговора и попросила излишне не беспокоиться, сказала, что директор школы придерживается методики совместного обучения альф и омег, по крайней мере в начальной школе. Когда дети достигают подросткового возраста, их, конечно, приходится разделять – иначе никакой учебы не получится, но в старших классах, по словам учительницы, они уже хоть сколько-то приходят в себя и могут контролировать свое поведение, поэтому учатся вместе опять.       - Дети проводят в школе весь день, до самого вечера. И это очень удобно для работающих родителей, - спокойно объясняла учительница, глядя на Сяо Чжаня с доброжелательной улыбкой. – Дети делают уроки прямо в школе, освобождается вечер для общения с семьей. Переживать вам не стоит, - учительница прочитала вопрос в глазах Сяо Чжаня, - режим работы и отдыха в нашей школе соблюдается очень строго. Программа сложная, но мы следим, чтобы дети не уставали, постоянно меняем виды деятельности и просто… даём им быть собой.       Тогда он только кивнул. «Быть собой» - слишком красивое обещание для мира, где дети испытывают нагрузки наравне со взрослыми, если не больше. Но выхода не было и то, что школа оказалась с пребыванием полного дня было очень удобно и позволяло Сяо Чжаню обходиться без няни, а это было несомненным плюсом – контактировать с навязанными незнакомцами она не любила.       - Мэйлин сильная девочка, - сказала учительница спокойный, уверенным голосом. – И очень умная. Да, в середине года ей понадобится время, чтобы влиться в коллектив и привыкнуть к новому классу и новым учителям, но я уверена, она справится. А вы… позвольте себе чуть меньше волноваться.       Он тогда только выдохнул – тихо, почти незаметно. После неожиданной и ошеломительной встречи в аэропорту, этот разговор придал хоть немного уверенности в том, что, возможно, всё у них будет хорошо. Чувство было иррациональным – никаких планов он не строил, но то внимание, с которым учительница относилась к своим ученикам, не радовать не могло. Она одобряюще улыбнулась, будто заметила, как с его плеч слетела капелька груза постоянных родительских тревог.       Теперь, стоя у школьного забора в ожидании дочери и глядя, как снежинки медленно кружатся в жёлтом свете фонарей, он вспоминал эту улыбку и думал, что с учителем Мэйлин, возможно, повезло.       К вечеру похолодало и Сяо Чжань поправил разболтавшийся шарф, сунул руки в карманы.       - Извините, - раздалось сбоку.       Он повернулся и увидел молодую женщину в ярко-синей шапке с большим помпоном и белом пуховике. Она переминалась с ноги на ногу, потирая замерзшие пальцы и, видимо, тоже изрядно продрогла.       – Это вы папа новенькой девочки? – улыбнувшись, спросила она.       - Да, - кивнул Сяо Чжань, мгновенно почувствовав напряжение. Неужели Мэйлин уже успела что-то натворить и ему придется улаживать ситуацию так скоро? – Да, я папа Мэйлин. Что-то случилось? – его голос прозвучал чуть резче, чем он планировал, выдавая тревогу.       - Нет-нет, простите, - женщина замахала руками, и помпон на её шапке смешно закачался. - Я просто хотела сказать, чтобы… как бы это… успокоить. Я – Чжан Миюнь. Мы тоже совсем недавно перешли в эту школу – пришлось переехать, офис мужа перевели сюда. Мы с ним беты, а сын – омега, маленький, чувствительный и плаксивый. Я места себе не находила, казалось, что в новой школе его заклюют. Но учительница Йе… знаете, она очень хорошо умеет находить подход к детям. Сын ни разу не заплакал, не пожаловался, да и успеваемость стала лучше. Так что не переживайте, всё будет хорошо!       - Спасибо вам, - от души улыбнулся Сяо Чжань, чувствуя, как камень спадает с сердца. И в этот самый момент услышал радостное: «Папа, снег пошёл!».       По двору школы, вместе с толпой ребятишек, размахивая перед собой скомканной поделкой из разноцветной бумаги бежала его Мэйлин, улыбающаяся и счастливая.       Всю дорогу домой у неё не закрывался рот, настолько ей хотелось всем поделиться. Но Сяо Чжань подозревал, что дело не только в этом – ловить языком пушистые хлопья и смеяться, когда они тают на щеках, она тоже не забывала. Они шли по заснеженному тротуару, оставляя за собой следы-лабиринты.       - Папа, представляешь,- захлебываясь от восторга и быстрого шага, торопилась Мэйлин, раскачивая руку Сяо Чжаня, в которую она вцепилась, едва он подхватил её в объятия у школы, и так и не отпускала весь путь. – На первом уроке учительница Йе сказала, чтобы все дети нарисовали мне рисунки! У меня целая стопка! Много! Все нарисовали и подарили мне, - она подпрыгнула и новенький рюкзак, висевший у нее на плечах, тоже подпрыгнул вслед за ней. - Там разное: и дракон есть и Нэчжа, даже принцесса из «Холодного сердца». Я тебе дома покажу.        Она на секунду замолчала, высунув язык поймала особенно красивую снежинку, и тут же, чуть не споткнувшись, продолжила к прежним пылом.       - А потом, учительница Йе сказала, что мне нужно определить место. Я хотела сама, побежала, заняла парту. А она сказала, что тут уже занято и попросила меня сесть рядом с мальчиком… совсем мелким, у него плечики, как у куколки и ручки-веточки. Я сначала не хотела, и даже стала отказываться, а она сказала, что он маленький, и я смогу его защитить. Вот! – Мэйлин важно выпрямила спину, и Сяо Чжань почувствовал, как по его руке побежали мурашки от этой детской, но такой альфийской, такой серьезной гордости. – И я села. А он… он мне конфетку дал. Потом, на перемене. Его Чжан Кай зовут.       Сяо Чжань сжал ее маленькую, крепкую, горячую в варежке ладошку. В горле встал ком – не от грусти, а от того, как этот чужой и пугающий город, заносимый снегом, вдруг стал раскрываться перед ними, не пугая, не ставя препон, как это было с ним тогда, восемь лет назад, а словно радуясь, встречая. Он посмотрел на залитые желтым светом окна их нового дома, который уже виднелся впереди, и впервые без кома в горле подумал, что, возможно, здесь действительно можно будет жить…        Мэйлин устала. Не потребовалось ни вечерней возни, ни чтения на ночь, ни разговоров, ни, хвала Небу, песен – она уснула, едва голова коснулась подушки. Сяо Чжань пару минут постоял у кровати, слушая её мерное дыхание, поправил скатившуюся на лоб мягкую, тёмную прядь, поправил одеяло, без касания поцеловал тёплую макушку и только потом вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.       Весь день метка ныла, настойчиво и нудно напоминая о себе, но он был слишком занят – внешний хаос словно глушил внутренний. Первый рабочий день, новая сцена, новые коллеги, новые спектакли, которые было нужно тщательно изучить; а-Лин в новой школе; списки необходимых покупок, ужин… Везде нужно было успеть – помощников в лице родителей, взваливших на свои плечи всю бытовую сторону жизни, больше рядом не было. И он успел. И только теперь, когда всё вокруг наконец остановилось, когда кухня была вытерта до блеска, посудомойка загудела тихим ровным гулом, а начинающая становиться уютной квартира наполнилась спокойной вечерней пустотой – боль вернулась, и сразу, будто выключатель внутри щелкнул – снова подкрался жар. Сначала под кожей на шее, тонкой противной рябью, потом расползся по всему телу, достал до кончиков пальцев. Сяо Чжань машинально коснулся метки: она тихо, но ощутимо отозвалась тупой пульсацией. На градуснике мигнуло 37,5. Не страшно, но достаточно, чтобы дискомфорт внутри стал осязаемым.       Боль вернулась, жар - тоже. И мысли… вместе с ними.       Он не хотел думать о нём. Но это было бессмысленно.       Сяо Чжань закрыл глаза. Под веками стоял его взгляд – глубокий, ночной, спокойный. Как будто Ван Ибо больше не носил внутри себя бурю, которую Сяо Чжань помнил все восемь долгих лет. Поясницу обожгло фантомом прикосновения. Его руки: широкие, уверенные, горячие. Ухо тронуло хриплым выдохом: «Чжань-гэ…» - голос, который, кажется оставлял на коже бархатные следы. В пальцах кольнуло от невозможности прикоснуться. И запах, тот самый запах, который можно было забыть, только если забыть себя: тёплый сандал с каплей смолы, нагретой солнцем… но теперь – более плотный, с металлической ноткой, с тонкой кожаной тенью. Запах взрослого альфы.       Сяо Чжань вихрем ворвался на кухню, порылся в ещё неразобранной коробке с лекарствами, за эти три дня прочно поселившейся на кухонной стойке, быстро нашел нужный блистер, почти раздраженно выдавил на ладонь таблетку. Немного переведя дух, упал на диван и обложился подушками, словно искал не удобства, а спасения. Пальцы наткнулись на телевизионный пульт.       Плазма, висевшая на стене напротив, мигнула радугой заставки. Секунда… и на экране задвигались люди, проживающие чужую, выдуманную жизнь. Наверное, можно было посмотреть. С мамой он часто садился рядом и тупо пялился в экран, не замечая, как через десять минут уже втягивался в водоворот чужих страстей, и мама что-то спрашивает о героях, и Сяо Чжань уверенно, со знанием дела, отвечает ей.       Наверное было можно. Но не хотелось.       Он стал щелкать кнопкой переключения машинально, даже не цепляясь взглядом за сменяющие друг друга картинки, пытаясь заглушить то, что застряло в груди. Он щёлкал и щёлкал, перепрыгивал по каналам, словно по скользким камням, оставаясь на каждом не больше пяти секунд. И вдруг, в наплыве чужих голосов, ворохе лиц и заставок, он услышал ровный, бесстрастный голос диктора и знакомое имя, прозвучавшее как выстрел:       « … и наследник империи, Ван Ибо…»       Палец застыл на кнопке. Сердце, кажется, замерло, пропустив не один удар. Сменившееся изображение вцепилось в него, встряхнуло за ворот. Экран перенёс в стерильный, бездушный коридор дорогой клиники: светлые стены, гипнотизирующие чередой одинаковых табличек на белых дверях, глянцевые, будто пластиковые фикусы в кадках…       - Сейчас мы можем утверждать только одно. Господин Ван пришёл в сознание после проведенной операции. Врачи отмечают стабильное улучшение состояния пациента. Напоминаю, что удар настиг миллионера четыре дня назад. В его собственном особняке. Медиков вызвала его жена, тоже находящаяся сейчас под медицинским присмотром.       Камера поплыла вперед. Двери с табличками закончились, стены стали стеклянными, за ними быстрой зеленью промелькнул зимний сад. Ведущий продолжал:       - … и отдельной сенсацией стало возвращение сына господина Вана, которого, как считала семья, они потеряли навсегда.       Сяо Чжань впечатался в спинку дивана, дыхание застряло где-то в горле. Дёрнулся вперед, даже дышать перестал, казалось. Пульт выпал бы из рук, если бы пальцы не свело судорогой, до побелевших костяшек.       Коридор на экране расширился, выхватывая то стойку медперсонала, то пустые, обтянутые дерматином неудобные кресла, стоящие вдоль одной из стен. И вдруг… камера уперлась в кудряшки. В те самые непослушные кудряшки, что три дня назад трогали пальчики Мэйлин.       Ван Ибо вскочил с места, щурясь от вспышек, поднял руку, закрывая ладонью объектив. Резко, неумело, будто отмахивался от чего-то неприятного, чуждого, ненужного. Он был в той самой одежде, в которой Сяо Чжань встретил его в аэропорту: та же куртка, под ней синяя футболка, те же джинсы, в руке – тот же самый, простенький, телефон. И этот несоответствующий, такой простой, почти бедный вид на фоне роскошной клиники резанул Сяо Чжаня острее любого ножа.       Он почувствовал, как сердцем ударили в ребра. Больно, без сожаления, до рези в глазах.       Запах. Его запах почти осязаемо ударил в нос, обжёг нёбо. Кожу на метке словно прижали раскаленным тавро, выжигая память о восьми годах забвения и вновь вдавливая в плоть сущность того, кто сделал это.       Ван Ибо… Боже правый… Ван Ибо…       Конечно, Сяо Чжань помнил, кем был его несостоявшийся альфа. Сначала помнил. А когда Мэйлин появилась на свет – просто забыл. Позволил себе это. Сейчас же острое осознание пронзило его насквозь, как разряд, пригвоздило к дивану.       - … Ван Ибо, единственный наследник многомиллиардной корпорации Wang industries, комментариев прессе не дал. Но нашему спецкору удалось узнать шокирующую информацию. Оказывается, все эти восемь лет Ван Ибо прожил в Германии, а именно в Берлине. Он прошел путь от чернорабочего: грузчик, низкоквалифицированный строитель, продавец в ночных магазинах в опасных районах для мигрантов, - до звукорежиссёра на центральной берлинской киностудии. Хорошая карьера? Да, мы не спорим. Для любого простого человека. Но не для наследника империи Ван.       Каждое слово впивалось в Сяо Чжаня, как игла.       Грузчик… продавец в ночных магазинах… Зачем? Почему?       Он лицом упал в колени, сжал в ладонях виски, пытаясь выгнать образы: Ван Ибо, сгибающийся под тяжестью ящиков; Ван Ибо, отбивающийся от пьяных мужиков за прилавком, Ван Ибо… это не укладывалось в голове.        - Так давайте зададимся вопросом, что заставило столь блестящего альфу, жениха, о котором можно только мечтать самому лучшему (лучшей) омеге, золотому ребенку, который не раз шокировал город своими беспрецедентными выходками, человеку, которому, можно сказать, принадлежали золотые горы, восемь лет назад сбежать из Китая, полностью разорвав связи со своей семьей и так кардинально изменить свою жизнь? Что?       «Я…? - губы Сяо Чжаня беззвучно дрогнули. – Это что… был я…? Из-за меня?»       - Ответа пока нет. Нам только предстоит выяснить это. Сейчас же рада сообщить вам, дорогие телезрители, что наш спецкор в Берлине не зря ест свой хлеб. Он раздобыл для вас несколько шокирующих фотографий.       Сяо Чжань съежился , готовый к удару. Он был не в силах оторваться. Его взгляд был прикован к экрану, где, наконец, случайно, он открывал для себя какой-то совершенно новый, фантастический мир. Мир, к которому он был не готов. Которого не ждал. Который ломал, полностью ломал весь тот макет, который он выстраивал в своей голове долгих восемь лет.       На экране появилось смазанное фото: Ван Ибо, стоящий в переходе метро, под серым, холодным светом ламп. На нем простая чёрная куртка, кепка, надвинутая почти на глаза, в руках – потёртая гитара, а возле ног открытый чехол. Фотография сделана издалека. Видно, что люди равнодушно проходят мимо, один человек протянул руку, чтобы бросить мелочь.       Ибо… играл в переходах? Зарабатывал? Жил так?       Хрустнуть чему-то внутри не позволил следующий кадр. Но он отсрочил удар лишь на мгновение. Фотография была очень четкая, будто сделанная профессионалом. На снимке была стройка – огромная, шумная живая. По перекладинам лесов, по бетонной кромке, по ржавым лестницам поднимались рабочие в касках и ярких оранжевых жилетах, надетых прямо на голое тело. Среди них он – Ван Ибо. Широченные плечи, сильные, жилистые, но худые руки в перчатках, в них - связка прутьев арматуры, которую он несет вместе с каким-то веснушчатым, щербатым мужиком. Взгляд сосредоточенный, губы сжаты, голые предплечья черны от загара и покрыты налетом цементной пыли.       Сяо Чжань не хотел бы этого видеть.       Да, это была обычная, человеческая работа, которую каждый день делают миллионы мужчин, но Ван Ибо… Это было так больно, что Сяо Чжань, казалось, не мог дышать.       Он не хотел этого видеть и был несказанно рад, что, все-таки видит это.       Он думал, что страдает он… Сидя дома, обнимая малютку Мэйлин, целуя её теплую, пахнущую молоком и апельсиновым цветом макушку, теребя её маленькие пальчики он искренне думал, что страдает он. А Ван Ибо живет себе своей золотой жизнью… Ездит на своей изумрудной ауди. Любит свою прекрасную, а как же иначе, омегу-жену… У него даже мыслей не возникало, что может быть по-другому. Как так? Почему так?       Сяо Чжань не успевал. Кадр сменился снова.       Узкая подворотня – граффити на стенах, неон, толпа. Камера ловит момент, как Ван Ибо идет рядом с каким-то высоким чернокожим парнем. Парень в простой белой майке, у него фигура атлета, мышцы перекатываются под кожей - красиво, не оторвать глаз. Плечи Ван Ибо не сравнить с плечами парня. Он проигрывает – его Ван Ибо проигрывает, - вчистую. Но фоток несколько. На следующей чернокожий парень смеется, почти кладет руку на плечо Ван Ибо, а тот что-то говорит. У него скобочка на подбородке и открытый, радостный взгляд.       Сяо Чжань не ревновал. Странно, но не ревновал. Наоборот - почувствовал почти благодарность. Кто-то был рядом. Просто был рядом, возможно, держал за руку, клал руку на плечо. Возможно, не только. Но его рядом не было, поэтому… Хорошо.       Но колкость в груди всё же появилась – обидная, зудящая, жгучая: «У тебя кто-то был. Ты был не один…»       И опять углубиться не дал следующий кадр.       Современная студия. Профессиональный звук. Кабели, пульты, свет. Ван Ибо – в больших наушниках, спина прямая, взгляд собранный, внимательный, цепкий. За его спиной маячит какой-то совсем молоденький парнишка, похожий на одуванчик, светлый, восторженный, кудрявый. И смотрит на его Ибо так, как казалось бы… Ах, да чего там смотреть…? Но Ван Ибо нет дела ни до «одуванчика», ни до того, как тот смотрит. Он слушает чей-то вокал через монитор, делает в блокноте короткие пометки. Сосредоточенность, уверенность, зрелость. Ему вообще нет дела до того мальчишки. Он уже совсем другой человек.       Сяо Чжань и сам не заметил, что стоял уже рядом с экраном, пытаясь пальцами коснуться уплывающего лица. Не успел. Его сменило безличное лицо девушки-диктора, которая продолжала свой шокирующий репортаж.       - Что же… Я выхожу из клиники, я узнала для вас все, что могла на сегодня, - энергично вещала она. – Будем продолжать следить за шокирующими подробностями жизни семьи Ван. И знаете… богатые тоже плачут, мы в этом сегодня убедились. Продолжайте смотреть ССT6, будьте первыми, кто увидит важное…       Сяо Чжань выключил телевизор и закрыл глаза. Ничего больше было не надо, этими пятью минутами случайно увиденных новостей он понял все…       Ван Ибо, играющий в сырой подземке, поющий там свои песни, от которых выкручивает душу. Но никто неспособен понять. Холодные немцы не могут понять языка, на котором кричал о своей боли прекрасный-странный китаец.       Ван Ибо, поднимающий тяжести на плечах, опаленный солнцем, бегущий по лесам стройки. Стройки! Это работа для мигрантов. За копейки. Это работа на вымирание.       Ван Ибо, смеющегося с другом. Этот человек был просто друг – Сяо Чжань вдруг осознал этот почти с кристальной ясностью.       Ван Ибо, работающий над музыкой, превращающий шум в гармонию. И человек за его спиной, на которого он не обращает никакого внимания… А вот он… не друг, - Сяо Чжань зажмурился и резко, до боли потряс головой, прогоняя ненужные, глупые видения.       Он ещё какое-то время просидел неподвижно, чувствуя, как внутри него что-то опустилось на дно – мягко, спокойно, ровно. И впервые за много лет перестало биться о стенки. Не жалость, не сожаление, не вина, не обвинение, не паника… Принятие.       Мы такие идиоты… Я выжил… Ты вырос… Ты стал тем, кого я очень хочу узнать.       И самое честное:       Я всегда хотел быть рядом. Когда твой отец выгонял меня, впихивая в руки деньги… В том переходе, с теми ящиками на спине, познакомиться с твоим чернокожим другом, слушать музыку из твоих наушников, и целовать тебя-целовать… бесконечно. Чтобы кудрявый одуванчик даже думать о тебе не мог. Я хочу быть рядом. Я все понимаю, ты наследник, миллиардер, и все такое. Но я… Я тоже вырос. И больше не испугаюсь. Больше не убегу…       Сяо Чжань сжал пульт в руке. Последний кадр, где корреспондент прощалась у входа, отпечатался в памяти с четкостью фотоснимка. Да, там не было никаких опознавательных знаков, но кое что взгляд успел зацепить. Всего то и надо, что немного посидеть с картой. Город огромный. Но… частных клиник, обслуживающих миллиардеров наверное не сто, и даже не пятьдесят…