Скромное обаяние чертополоха

На следующее утро после праздника матушка показала мне, как самостоятельно расплачиваться с совой за газеты, оставила деньги в кошельке (сплошь монетки по одному кнату), объяснила где стоит вазочка с совиным печеньем для совы от бабули, сказала, что я уже взрослая и упорхнула на работу. М-да, была бы я реально мелкой девицей одного года от роду, пришлось бы мне не сладко. А вот лично меня все устраивало. Ботинки у меня были без застежек, с одеждой сама справлялась (если это не парадное платье), в сад я выходить могу, еда есть, иди, мамочка на работу, гаси бандитов, за меня не переживай. Тем более, у меня было важное дело, которое при родителях провернуть было бы сложновато. Я решила пошарить в комнате домовушки. Правильно придумала, кстати говоря. В маленькой комнате все осталось, как при маленькой хозяйке. Нашлась и подушка, и одеяло на небольшой кровати, над которой были прикреплены три детских рисунка. На каждой были изображены веселые рожицы обнявшихся друзей: мальчик и домовушка. Имелись даже кривые подписи: Тунор и Бримси, Ильман и Бримси, Френк и Бримси. Я даже засмотрелась. Тунор, надо понимать, это прадедушка Лонгботтом. Что же, хорошую жизнь прожила Бримси. Ее действительно любили в этой семье. Нелюбимым няням рисунки не дарят. Рисунка «Тисл и Бримси» домовушка не дождалась. Зато умерла от старости, счастливой и уверенной, что с ее дорогими все хорошо. Все к лучшему, ее вполне могли убить на этот Хэллоуин, она бы точно полезла защищать любимого Френка. Похоронили ее, кстати, в семейном склепе Лонгботтомов, помню отец говорил. Он же объяснил мне, что это особая честь. Так, одеяло я нашла, умыкнуть смогу. Уже хорошо. Жаль Лонгботтомов, но что я могу сделать? Сказать, что нас придут убивать? Меня не послушают. Отмахнутся, как бы в дурку не сдали. Родители они вполне себе, относятся ко мне неплохо, можем сосуществовать. Я пыталась с ними поговорить, очень пыталась. Вскоре после осознания, где и когда я оказалась, решила поорать ночью. Вдруг удастся их таких образом в ночь Хэллоуина предупредить? Ну да, как же. Навели на меня палочку, сказали «Соппоро», я и отрубилась. Проспала до позднего утра, еще и обдулась. И никому ничего не доказала. Только себе, разве что. Ничего не выйдет, колючка, сиди (лежи) тихо. У папеньки с маменькой на меня один разговор: «Что-то болит? Хочешь кушать? Газету дать? Все, тогда не мешай!» Вот и весь сказ. Еще капризничала пару раз, итог один: заклинание сна, на следующий день - визит врача с заключением: совершенно здорова. То есть мне их не спасти. Мне год, всего один год и один день от роду. Ничего я не могу сделать, ничего. Написать анонимку и подкинуть? А как насчет того, что эти ручки еще писать не могут? Я вон попробовала побаловаться новыми карандашами в новом альбоме. Даже ровная линия не получается. Каляка-маляка, да и все. Имя свое писала полчаса, да и то, не особо получилось. Вырезать буквы, приклеить и снова подкинуть анонимку? Как? Клея нет, ножницы мне в руки не дадут, ну допустим найду ножницы где-нибудь в корзинке для рукоделия, но вырезать буквы аккуратно опять-таки не смогу. Мелкая моторика еще хромает. Покалечусь, разве что. Тупик, куда не кинь. Расстроилась, поревела даже. Реветь получается слишком легко. Вероятно, это особое умение малышей. А что, внимание привлекает, тот, кто привлекается, проблемы решает, красота. Не в моем случае. Нет тут никого. Только я. Значит сама, милочка, все сама. Да и реветь некогда. Нужно метлу осваивать. Десять попыток и двенадцать травм спустя стало ясно, что я скорее покалечусь, чем сносно полечу. Два раза я умудрилась грохнуться еще до первой удачной попытки взгромоздиться на это пыточное сооружение, по ошибке названной детской игрушкой. Оказывается, когда протягиваешь руку и командуешь «вверх», метла вполне способна прыгнуть в руку и одновременно весело засветить тебе в лоб. От неожиданности с размаху села на попу. Кстати, один удар меня ничему не научил. Когда лоб украсился второй шишкой, только тогда до меня дошло, что я что-то делаю неправильно. Тогда я подняла мерзкую деревяшку самостоятельно и села на нее, как на деревянную лошадку. Она притворилась мертвой, я скомандовала «вверх» и довольно мягко съехала вперед по древку, потому что метла гордо задрала свою заднюю часть. Еще раз, и еще, и снова, и опять. Поскольку стоял вопрос о моем выживании в принципе, я потирала ушибленные места и тихо материлась, но продолжала лезть на метлу. В общем, поладили мы далеко не сразу. В итоге оказалось, что похвастаться родителям я смогу, а вот полагаться на метлу не стоит. Она летала низенько и очень медленно. Бегаю я быстрее, при том, что бегаю я пока откровенно плохо. Минус один вариант. Возвращаемся к истокам, а именно к побегу и норе. Нора нашлась на том же месте, по-прежнему сидеть было комфортно, пеленка-клеенка тоже никуда не делась, заяц слегка запачкался, тут все в порядке. Вечером вернулись родители, принесли мне подарок от «крестной». Я получила открытку-колдографию от Лили Поттер с пожеланиями доброго здоровья и игрушку медвежонка с бочонком в лапах. В бочонке обнаружилась упаковка сахарных перьев. На колдографии увидела радостного мальчишку в очках, в парадной мантии сидящего на детской метле и весело смеющуюся авторшу послания. Она действительно красивая, молодая и счастливая. Рыжая, аж глаза слепит, в красивом зеленом легком платье, нежно глядящая на сына. Надо попытаться сохранить этот снимок, вдруг когда-нибудь смогу отдать Гарри. Так что открытка следующим утром отправилась в мое тайное логово внутри какой-то книжки, честно стыренной у родителей из шкафа. Там много книжек было, взяла ту, что стояла в уголке, припорошенная пылью. Что-то о гербологии, конечно. Отец такие книги покупал, но никогда не читал, как и журнал по гербологии. Правильно выбрала, некоторые страницы оказались даже не разрезанными. Значит, не хватятся. Туда же в нору закинула шарф и сахарные перья. Утеплиться смогу и подкрепиться, если уж совсем прижмет. Бутыль для воды искала долго, наконец нашла на кухне неиспользуемый бидон с крышкой. Припрятала там же. Так и жила, днем одна, вечером с родителями, которые становились все нервознее день ото дня. По прессе было похоже что силы Света проигрывали в нынешней войне. В выходные взрослые отсыпались и лениво бродили по дому, часто сбегая на собрания или еще куда. Меня мимоходом обнимали, матушка готовила чистую одежду на неделю, магией мыла накопившуюся посуду и ворчала. Отец решал кроссворды из Пророка, поливал лужайку перед домом, иногда занимался садом, обрезал сухие ветки, но, к счастью, глубоко не заходил, максимум добирался до беседки и облагораживал деревья вокруг нее. Он же сколотил качели, покрасил их в веселенький красный цвет и часто качал на них жену. Для меня качели были высоковаты. Вообще они были заняты друг другом, я даже не очень понимаю, зачем ребенка завели. Обнимались, целовались, секс у них вообще был регулярный, я их часто слышала. Ну вот хорошо жили, дружно. К сожалению, рано или поздно все кончается и однажды я увидела листок тридцатое октября в мусорном ведре. Наступил тот самый день. С утра я честно попыталась еще раз предупредить родителей. Поскольку они были дома по случаю субботы, я выцепила отца, когда он возился в саду. - Папа, плохой сон. Злые люди, били маму и папу. Страшно, Тисл плакала. Френк, дубина такая, ответил с улыбкой: - Этот просто сон, дочка. Папа защитит от плохих снов. Завтра поедем к бабушке с дедушкой, тебе будет весело, все забудется. Я молитвенно сложила ручки: - Поехали сегодня! Сегодня, пожалуйста. Он от меня отмахнулся. - Завтра, деточка. Бабушка обещала сладкий пирог. Я пыталась плакать, мне сунули в руки платок и отправили прочь, чтобы не мешалась. Пришлось уйти. Пирог тебе не достанется, глупый ты аврор. Пластом лежать будешь рядом с беспамятной Алисой. Мать вообще слушать не стала, сказала «убираться со своими бреднями». Ну что делать, пошла к себе в комнату. Возможно, кто-то более умный смог бы сделать больше, но я ничего придумать не смогла. Пыталась, старалась изо всех сил. Не получилось, далее все в руках высших сил. Мысленно проверила еще раз: вода есть, еда условно (сладкие леденцы) есть, шарф, клеенка, больше ничего в голове не появилось. Привычно села разрабатывать мелкую моторику, рисовала часа два. Листики рисовала, птичек, цветочки. Пообедали, мне вручили старую газету и опять занялись друг другом. К вечеру погода испортилась, тяжелые серые тучи повисли низко, подул пронизывающий ветер. Необычно рано стемнело, погода как будто намекала на нечто злодейское. Нет, моих авроров ничего не насторожило. Были заняты друг другом, на меня забили, все как обычно. Магами быть хорошо, конечно. Горшок у меня самоочищающийся, еда от бабы с дедкой, то есть на ребенка можно не обращать внимания в принципе. Вечером долго ждала, пока они угомонятся, меня потряхивало. Пыталась читать свежий номер «Вестник гербологии», неожиданно увлеклась, время пролетело незаметно. Многообразна флора волшебного мира, сплошь ядовитая и плотоядная. Так и норовит сожрать, покалечить, убить. Мысль перескочила. Наверное, Поттеров уже убивают. Это простое логичное заключение заставило меня подскочить. Тихо оделась, спустилась вниз, забрала одеяло в комнате домовушки и тихонько вышла во двор. Ну вот даже дверь не закрыли, спят спокойно. В стране неспокойно, а они… Ну да Мерлин им судья. Одеяло тащила тяжело, пыхтела, но очень старалась идти тихо. Пусть медленно, главное чтобы меня не хватились. А то запрут, усыпят и рискую не проснуться или проснуться перед смертью, тоже так себе пробуждение. Так потихоньку добралась до своего убежища под мелким дождиком, залезла внутрь. Расстелила клеенку, стоя на четвереньках, закуталась в одеяло и притаилась. Очень себя похвалила, что напялила сразу два своих немудреных костюма, полегче вниз, шерстяной сверху. Еще и куртку надела, это я молодец. Застегнуть только не могла, тугие прорези оказались для пуговиц. Пока бегала в расстегнутой, погода позволяла. Зато теперь занятие нашлось. Пока застегнула, утомилась. Обмотала шею гриффиндорским шарфом, но потом убрала, влагой он пропитался, как я и думала. Подложила под клеенку, там еще толстый слой газет лежал, мной припасенный, все сидеть мягче. Потихоньку пригрелась и задремала. Проснулась от хлопков, теперь я знала, что это знак аппарации. Тихий бубнеж не разобрала, все же дерево я выбрала довольно далеко от дома. Но, оказалось, что недостаточно далеко. Крики я все же слышала. Ругала родителей, жалела их, молилась, кажется. Страшные крики, никогда до этого таких не слышала, и, надеюсь, никогда больше не услышу. Сколько муки в двух знакомых голосах было, сколько боли, ужаса. Я слышала всё. Меня трясло, слезы катились по щекам, я зажала рот руками, чтобы не выдать себя. В голове даже мыслей никаких не осталось, междометия. Молиться некому, никто Лонгботтомов не услышал в прошлый раз, и теперь никто не придет на помощь. Я могу только прятаться и надеяться, что меня не найдут. Чувство беспомощности абсолютное, я прокусила ладошку, но поняла это только потому, что во рту почувствовала металлический привкус соленой крови. Крики становились тише, видимо родители сорвали голоса, и тогда я стала различать женский смех. Очень злой, громкий, истерично-радостный такой смех. От него мне стало еще страшнее, хотя казалось, дальше некуда. Самые страшные кошмары не могли близко приблизиться к тому ощущению ужаса, что я испытала, услышав его. Она смеялась и кричала. Слов я не различала, но скорее всего, она орала «Круцио!». Слез уже не было, глаза горели, а я сжалась и только вздрагивала. Ужас затопил меня целиком, я плохо понимала, где нахожусь и как долго слышу смех этой ужасной женщины. Психика играла со мной, звуки приближались, отдалялись, дразнили эхом, казалось, что я различаю свое имя, на секунду все смолкало и начиналось вновь. Кажется, несколько раз теряла сознание. Проваливалась куда-то, радовалась тишине, а потом снова слышала безумные восклицания. Меня тошнило, казалось, я снова лечу, падаю, и снова, и снова. Сколько это продолжалось, не знаю. Субъективно долго, я крепко жмурилась, но когда показалось, что звуки смолкли окончательно, я открыла глаза и увидела, что в моей пещерке немного посветлело. Уже утро, скоро на пирог к бабушке? От неуместности этой мысли чуть не рассмеялась истерически, вовремя прикусила язык. На свете еще существует утро, сладкий пирог, пение птиц? По моим ощущениям, в мире должна остаться только тьма. И крики, много криков. Крики без всякой надежды, бессильные, громкие, проклинающие, умоляющие. Зовущие на помощь в вечной чернильной тьме, куда никогда не придет помощь. Наверное, так ощущается ад. Если он есть там, за гранью. Вот здесь ад точно существует. И творят его люди. Я дотянулась до бидона, но поняла, что сил его удержать на весу точно не хватит. Тогда я стала зачерпывать воду ладошками и жадно хлебала воду с засохшей кровью, слезами и грязью. Хорошо, что за день натаскала свежей воды. Кружкой носила, я же слабенькая еще. Зато теперь пригодилась вода, хоть и холодная очень. Мне же было все равно, вкуснее воды не пробовала. Выходить все еще боялась, хлопков аппарации не слышала, нет, лучше еще прятаться. Не хочется попасть в руки Пожирателей. Прислушивалась все время, поэтому не пропустила звук скрипящей входной двери, потом тихое бормотание и долгожданные хлопки. Насчитала четыре хлопка, но все равно еще сколько-то времени не выходила. Боялась просто до ужаса. Некоторое время спустя, убедившись, что во дворе, по звукам, пусто, решила выйти. Уговаривала себя, что сидеть в норе всю жизнь, не вариант. Но тут новая напасть – тело очень затекло от долгого сидения. Не знаю, сколько пыталась разогнуться, субъективно быстро. Кое-как размялась, вылезла на четвереньках, прихватив с собой условно желтого зайца, подаренного отцом. Сжимала его в руках, не сознавая, что делаю. Видимо, от испуга в голове все перемешалось. Так и выползла в сад, чумазая, в одеяле и с зайцем в руках. Неяркое утро освещало идиллическую картину «Поздняя осень в заросшем саду», ярким пятном выделялись красные качели, слегка раскачивалась распахнутая входная дверь, нарушая гармонию момента.