Avalanche

      Спустя час, когда Наруто соизволил спуститься вниз, в доме творился полный пиздец: коробки, сумки, баулы, тубусы, чемоданы, два чехла с досками, экип и ещё хуй знает что — было повсюду. Открывающаяся то и дело дверь, приносила сквозняк, на лестнице валялись какие-то вещи, а на столе стояла ещё не подключенная кофе-машина. Рядом валялся набор отвёрток. Пол был в отпечатках ботинок и снеге, который тут же превращался в лужицы.       В какой-то момент, Обито попытался пройти по коридору, но зацепил плечом стопку коробок, уронив с верхней бутылку для воду и термо-носки. Всё это он прокомментировал ровно в своём духе:       — Да ёб твою ж мать, кто это вообще так грузит?              — Кто, кто — ты и грузил.              — Уточняй, блять, с пруфами, — огрызнулся он, и вылетел наружу, пнув на ходу чей-то ботинок.       Какаши, закатывая глаза, пошёл следом. Им нужно было перетащить доски, оставшиеся у входа, в ангар за домом. С самого утра, Обито выносил ему мозги тем, что хочет обустроить там рабочую зону: разложить деки, инструменты и «заняться уже, блять, делом, чтобы не протухнуть здесь».       В ангар уже успели занести станок, две кромкорезки и груду ящиков со стеклотканью, эпоксидкой, наждаками и всем, что было нужно для работы.              Дым от сигареты Обито, тоже висел там как часть декора. Потому что покурить и «зарядить» атмосферу, он сходил туда уже минимум раз семь.       В доме же стояла плотная тишина.       Последнее, что видел Саске — это то, как блондин скрылся за дверью комнаты для хранения. И был этому очень рад. Ходить мимо этого говнюка с критикующим взглядом вовсе не хотелось. Потому что было очевидно к чему это приведёт. Правильно, ни к чему хорошему.              Он шёл по коридору и тащил сразу две огромные спортивные сумки, перекинув их на себя крест на крест, и коробку, как чуть не споткнулся о тот же башмак, что Обито пнул ранее.       «Дурдом, блять…» — подумал он и окинул несчастный предмет обуви презрительным взглядом.       Поднявшись наверх, прошёл в свою комнату — не свою, конечно, но теперь он жил здесь. И это означало — что конкретно на этом островке личного пространства — должны царить порядок и контроль.       Как только он закрыл за собой дверь, сразу же занялся вещами, вывалив всё на кровать, чтобы сортировать частями: бельё, футболки, несколько комплектов термух, худи штаны, джинсы, рубашки, носки — всё, в целом, должно было поместиться в комод. Сумки — под кровать. Порядок в вещах — был единственным порядком, который остался в его жизни. В остальном — его не было уже очень давно.       Всё время, пока складывал вещи, думал о произошедшем. Сложив бельё, сел на кровать, приуныл и погрузился в воспоминания.       Он ведь тогда не сразу понял, как всё это началось. Знал только, что всё пошло наперекосяк, когда появился Кисаме. О том, что он вообще существует, Саске узнал далеко не сразу. Зато абсолютно по классике жанра  — пришёл домой, а там это… сидящий на кухонной поверхности Итачи и стоящий перед ним и лабзающий его шею огромный «шкаф».       Саске передёрнуло от накатившего гнева.       Он прекрасно знал всё и за Итачи, и за себя. Но одно дело знать, а другое — увидеть с… таким. Итачи был утончённым, воспитанным и умным. Тот, рядом с ним — той ещё образиной. Уже после, когда страсти улеглись и Итачи, наконец, с ним объяснился, Саске стал видеть «шкаф» на тренировках.       Потом брат стал потихоньку исчезать. Сначала, ночевал дома через день, потом через два, потом через три… а потом вовсе перестал. Он постепенно забирал кое-что — самый  минимум — создавая вокруг Саске иллюзию, что он всё ещё с ним. Но его не было.       Фонд тоже появился быстро. Как будто всё было готово заранее, а Итачи просто оказался в нужное время, в нужном месте. И Саске сначала очень гордился успехами брата. Потом понеслись пресс‑релизы, доноры, логистика, бренды, сборы, контракты, заявки…       Как Саске попал в фонд? Из-за Итачи. Сам бы он не пошёл на это ни в жизни. Он был одарён. Очень. Лучше многих. Катался с самого детства и считал, что трудом и упорством достигнет всего сам. Но Итачи считал иначе, потому что брату нужна была экипировка, доски и все вытекающие.              И вот — Фонд поддерживает Саске.       Фонд поддерживает некоторых других.       И все они в итоге либо становятся про, либо на пол пути к этому.       Только не Саске.       Казалось бы, а как такое вообще возможно? Но это было пиздец как возможно. И главной проблемой всегда было то, что его интересовала только одна сторона медали, но не разу не вторая. Одна сторона — это та, когда есть ты, есть доска и есть склон.       Вторая — есть ты и куча камер напротив. А ты сидишь перед ними и треплешься о том что думаешь, даже если так не думаешь; отвечаешь на вопросы; доказываешь насколько ты крут: сначала в словесных баттлах, а потом на доске.       Обязательным условием была медийка: снимать себя во всех ракурсах, постить всякую неинтересную никому хуйню о том что и где ты пожрал; в каком шмоте катал; что выбираешь; общаться с подписчиками и куча всего этого социализирующего говна, выставляющего напоказ личную жизнь. Причём, чем грязнее и смачнее это будет — тем лучше.       Саске эти игры презирал. И каждый раз, когда надо было куда-то выходить — ему становилось «плохо», он «заболевал сию секунду» и выдумывал сотни тысяч причин, только чтобы не заниматься этим цирком. Но чаще, предпочитал просто съёбываться без каких-либо объяснений. Если и выходил — на фоне других выглядел абсолютно проигрышно. Потому что это было про роль и умение её играть. А как можно играть роль, если ты не любитель театральной деятельности?       Итачи видел всё.       Многократно и очень популярно пытался донести, что важны не только результаты, но ещё и видимость, и коммерческая ценность. Потому что можно быть топом по первому, и полностью продолбать остальное. И тогда ты не станешь про, даже если объективно сильнее всех.       К тому времени как Саске осознал, что борьба с ветряными мельницами бесполезна — комиссия Фонда уже выбрала кого надо продвигать, а бренды — тех, кто им подходил. И Саске остался за скобками, продолжая надеяться, что даже с его подходом, однажды, всё изменится. Но, время шло и ничего не менялось.       Он ненавидел эту ложь вокруг. Перестал выходить на пресс-конференции вообще, пренебрегая любыми предупреждениями Итачи. Он реально считал, что это ниже его достоинства, потому что видел только одно: лигу пиздоболов, которая на деле не может ничего, кроме как основного назначения — пиздеть. Но выбирали всегда их. Несмотря на все его усилия на тренировках, выездах и соревнованиях. По итогу, места доставались не ему.              Отношения с братом портились всё сильнее. Сам Саске тоже становился злее и холоднее. Начал избегать любого общения за пределами тренировок. Полностью разочаровался в людях, видя только шкурный интерес. И единственным человеком, которого действительно принимал — был Обито.       Потом стало хуже. Ему никто не объяснял как на самом деле функционируют Фонды. Он разобрался в этом только когда смог проследить причинно-следственные связи. И однажды, произошло то, чего вообще не должно было происходить. Потом ещё раз. И ещё раз. И ещё минимум трижды. Он презирал себя за это.       «Блять, нет… не могу… сука…» — он тут же вырвал себя из размышлений и продолжил раскладывать вещи.       И когда всё было уложено, а ящики были задвинуты — пошёл вниз, чтобы разбирать экип.       Он подтащил к дивану четыре своих коробки. Всё, что привёз с собой из Токио. По факту — снабжение от Фонда, но он считал, что в полной мере «отработал» это. И теперь, эти вещи — его собственность.       Три пары ботов, из которых самыми любимыми были бёртоны. Носки, разложенные по пакетикам — жёсткие, компрессионные, флисовые и с вырезом под берцовый фикс. Микро-наборы для ремонта шнуровки BOA. Пара шлемов и подшлемников, несколько пар перчаток, три дорогущие маски с наборами сменных линз: жёлтые и розовые для пасмурной погоды, серебрянные и зеркальные для солнечной и прозрачные для ночных каток. Ну и шмот.       Саске повернул голову, откладывая то, что надо отнести наверх и, вдруг, наткнулся на оранжевую худи блондина, небрежно перекинутую через спинку дивана. Пахло им. И его потом. Бесило. Всё. Абсолютно бля-ать, всё. Но особенно — воспоминание. Вспышка. Его будто вмазало током: этот чёртов холодильник; растрёпанный, полуживой, блондин в расхлябанных джинсах с этой идиотской ширинкой и каплями воды, стекающими по подбородку.              Он ещё раз прокрутил эту сцену у себя в голове. Почувствовал. Блять, нет. Он мысленно, резко дёрнул себя за шкирку:       «Заткнись, блять. Всё. Не думай об этом. Умри просто. И всё».       Но всё это врезалось не просто картинкой, а ощущением, которое он против своего желания прокрутил перед глазами ещё раз.       Это было не красиво, но очень живо. Так, как Саске самому всегда хотелось, но он так не умел. Потому что у блондина «похуй» был вшит на уровне генома и это ясно читалось. У Саске же, «похуй» был приобретён с годами и не то чтобы был полностью вшит.       Резко встал, подхватывая коробку с тем, что надо было отнести в комнату для хранения. Он так разволновался, что совершенно забыл о том, при каких обстоятельствах последний раз видел блондина. Толкнул туда дверь с абсолютно перекошенным от злости лицом и… замер.       Блондин был здесь. Стоял, нагнувшись над доской. Возился с креплениями, работая отвёрткой и оперевшись одной рукой о край стола. Штаны немного сползли, футболка задралась на пояснице. Под ней проступали очертания ямочек. Резинка белья торчала наружу, плотно обхватывая бедра. Всё это в сочетании с его растрёпанными волосами, прикушенной губой (Саске не видел его лицо, но, блять, видел так в своей чёртовой голове) и сосредоточенным молчанием. И выглядело это так, будто тот всегда живёт в этом положении: половина тела — в действии, вторая —  в постели.       Саске резко выдохнул:       — …блять, — слетело почти беззвучно, вспоминая старый мем про «кровь из глаз».       Он подумал, что сейчас будет выглядеть так же, если ещё хоть секунду посмотрит. Но он смотрел. И явно дольше, чем секунду.       Наруто его услышал. Это было ясно сразу. Плечи чуть напряглись, рука на секунду замерла, но он не обернулся. Даже не дёрнулся. Как будто специально. Как будто знал, что именно сейчас происходит у него за спиной, и ему это нравилось.       Отступать было поздно. Если свалить сейчас — это будет засчитано, как бегство. Саске зашёл внутрь и направился к свободному стеллажу. Начал выкладывать экип так, как он должен был, по его мнению, лежать. Чтобы всё было ровно. Сделал шаг назад, чтобы проконтролировать себя же. И всё лежало заебись… Всё было под абсолютным контролем.       Всё, кроме собственного ебучего мозга, имея который, находиться в этом помещении, с каждой минутой становилось всё сложнее.       Он слышал, как скрипит отвёртка в руке блондина. Как та клацает по металлу. Как он что-то подправил, с усилием вдавил и выдохнул.              Саске сжал челюсть и прикрыл глаза. Знал, что блондин до сих пор в той же позе. И этот изгиб поясницы всё ещё стоял перед глазами.       ПИЗ-ДЕЦ!       — Ты не заблудился, часом? — вдруг раздался ехидный, самодовольный голос. — Это комната для хранения.              Это заставило его немедленно направиться к двери. Но уйти без ответа он не мог себе позволить:       — Скорее, для понторезов.       Как только дверь закрылась, в комнате стало заметно тише. Наруто шумно выдохнул и провёл рукой с отвёрткой по лицу:       — Ты чё, блять? Совсем идиот? — прошипел он себе под нос. — Ты зачем с ним заговорил вообще?       Он снова уставился в крепления и даже снова начал валакать по ним отвёрткой, сам не зная зачем. Потом понял что злится. Крутанул отвёртку в руках, зажав рукоять в кулаке и собирался было уже вогнать её в стол. Но потом сжал челюсть и просто отшвырнул:       «ДОЛБОЁБ!»       Ему казалось, что в моменте, он был очень даже остроумен. Но сейчас понял, что звучал как тупорылый школьник, который пытается привлечь к себе внимание.       Наруто не видел как всё это было и как всё это выглядело. Не знал, что мозг Саске отказывал, пока он находился с ним в тесноте пространства. Не знал, что сейчас, тот сидит наверху и перебирает всю эту встречу в голове и проклинает себя за то, что вообще туда зашёл. И совершенно точно не понимал, почему эта хуйня сейчас его так сильно взволновала.

***

      Ближе к часу, Наруто наконец-то вышел из дома потому что звала труба и потому что он не хотел там находиться. Обито и Какаши до сих пор были в ангаре, судя по мату, который доносился оттуда по всему склону.       Он проверил расписание. Перед группами у него стояла персоналка с очень старым знакомым и просто хорошим мылым — Шикамару Нара. Тот был психологом и работал исключительно со спортсменами в небольшой частной клинике. Вообще-то, раньше он катался прилично, пока не переломал себе всё, что можно. А теперь жил в Токио и ковырялся в головах про-райдеров, а сюда приезжал несколько раз в сезон «отдохнуть и порефлексировать».              У них была старая и давно устоявшаяся традиция: перед тренировками ходить в одну скромную, но очень уютную кофейню «Kitsune no Kōhī», располагавшуюся в узком переулке между двумя старыми онсенами. Туда он и направился.       Место — кайф. Маленькое пространство, с низким потолком и стенами из потемневшего дерева. Всего на шесть столиков и за одним из них всегда сидел кто-то из местных и молча смотрел на улицу. Там всегда пахло свежемолотыми зёрнами, кедровыми дровами и чуть-чуть серой от горячих источников. На фоне играл тихий lo-fi джаз, чтобы никому не мешать. А за стойкой всегда суетился хозяин, начищая старую итальянскую кофемашину. Он всегда делал всё медленно и по настроению. В продаже — всегда один сорт. Но всегда — вразнос по вкусу.       Наруто пришёл первым, стряхнул снег с ботинок, кивнул хозяину, заказал двойной эспрессо, потому что перед тренировками с Шикамару всегда пил только его и сразу плюхнулся за их столик у окна. Шикамару пришёл минут через пять. Заказал американо и уселся напротив.       Поболтали о «грязных» делах в Токио, потому что у Наруто, после отъезда, этот город ассоциировался только с дерьмом; о практике Шикамару; о том, что тот собрался повышать квалификацию и где-то через пятнадцать минут перед ними появились две чашки.       — Ты выглядишь, будто тебя вчера переехал ратрак, а потом ещё и задним ходом вернулся, — сказал Шикамару, помешивая кофе ложечкой, чуть растянутым, ровным голосом.       Наруто фыркнул, отхлебнул эспрессо и скривился — горячо, блять.       — Похмелье знатно ебёт меня с самого утра. Егерь — зло. Больше ни в жизни.       — Ты каждый раз так говоришь, — усмехнулся Шикамару. — Но продолжаешь.              Они помолчали. За окном медленно, большими хлопьями падал снег, цеплялись за стекло и тут же тая. Наруто крутил чашку в руках, барабаня пальцами по краю. Шикамару внимательно наблюдал за ним.       — Что-то не так, — наконец констатировал он.       Наруто поднял на него глаза:       — Максимально херовое утро. Вчера приехали гости и дом теперь похож на проходной двор.       — Гости? — Шикамару кивнул. — И что, тебя это так выбесило?       — Да.       — И кто же это?       — Племянник… — Наруто чуть не сказал лишнего, — … Какаши.       — У Какаши есть племянник? — Шикамару удивлённо приподнял бровь. — Не знал.       — Ага, — ответил Наруто и отвернулся к окну. — Я тоже.       — И что? — спросил Шикамару осторожно. — Тебя это беспокоит?       — Меня это бесит! — Наруто хлопнул ладонью по столу, но тихо, чтобы не привлекать внимания. — Смотрит сверху вниз, хотя, сука, мы примерно одного роста.       Шикамару молчал секунду, потом очень тихо, почти лениво спросил:       — А когда он на тебя смотрит… ты чувствуешь, что он тебя видит?       Наруто замер с чашкой в руке:       — Полегче, полегче! Чё за хуйню ты несёшь?       — Ну просто, — пожал плечами тот. — Бывает же так: человек смотрит — и ты вдруг понимаешь, что он видит не твою куртку, не твои понты, не твою доску. А тебя. Настоящего. И это… некомфортно.       Наруто фыркнул:       — Я не чувствую себя некомфортно. Это невозможно. Я ненавижу его. Он ненавидит меня. Всё просто и абсолютно логично. И вообще, он трогал моих уток, блять.       — Ненависть — это тоже внимание, — сказал Шикамару, отпивая. — Иногда даже большее, чем симпатия. Ты же не злишься на каждого, кто просто прошёл мимо. А на него — злишься. Почему?       — Потому что он… — блондин запнулся. — Потому что он охуел. Вот и всё.       Шикамару очень тонко улыбнулся:       — Как скажешь. Но… обычно ненависть не рождается, потому что потрогали уток. Это про что-то другое.       Наруто допил эспрессо одним глотком, обжёгся и тут же зашипел:       — Несёшь хуйню, Шика. Как всегда. Давай уже работать, блять. А то я щас взорвусь.       — Пошли, — Шикамару тоже допил, загадочно улыбнулся и встал из-за стола.

***

      Саске сидел за столом, молча жуя рис с тунцом и яйцом, который Какаши сварганил на скорую руку. Простой, вкусный и горячий — именно то, что нужно после холода и этой нервотрёпки, которую устроил этот сраный блондинистый индюк. Обито сидел рядом с Какаши и уже минут пятнадцать препирался с ним, размахивая палочками.       — …и я тебе говорю, что если бы в том сезоне не поставили этот долбаный киккер на семьсот двадцать вместо девятиста, то я бы взял золото, а не это сраное третье место, — Обито жевал с набитым ртом, но это его не останавливало. — А ты сидишь и пиздишь, что «техника важнее амбиций», — передразнил он Какаши очень похожим голосом. — Да нахуй твою технику, если судьи слепые!       Какаши терпеливо помешивал кофе и стоял на своём:       — Ты упал, потому что переоценил себя, как обычно. Не судьи виноваты, а твоя самоуверенность размером с хуй знает что. Вряд ли в мире есть хоть какой-то размер, способный встать рядом с твоим самомнением.       — Есть похожий, но до самомнения далеко, — ехидно оскалился Обито. — Хочешь, покажу?       Какаши смотрел на него минуту с лицом «чё ты вообще несёшь, дебил?», но потом просто выдохнул и даже не стал продолжать эту сомнительную шутку:       — Короче, ты виноват сам, — сказал он и сделал глоток.       — Ой, блять, какой же ты мудрый. Лучше вспомни, как ты сам в Нисеко чуть не улетел, потому что «техника»! Или у тебя возрастные проблемы с памятью?       Саске слушал их перепалку краем уха. Голоса сливались в фон, как шум ветра на склоне. Он доел, отодвинул тарелку и вдруг сказал, глядя в окно:       — Я хочу покататься.       Оба замолчали и уставились на него. Обито дожевал, проглотил и спросил:       — Чё, прямо сейчас?       — Да. — кивнул Саске, не отрывая взгляда от заснеженного склона за стеклом. — Надо… проветриться.       За окном светило солнце, ветер был слабый, да и наст казался хорошим.       Какаши отставил кружку:       — Тут недалеко Восточный склон. Пятьсот метров отсюда, если идти по тропе за домом. Подъёмник там же. После обеда провожу тебя до канатки, если хочешь.       Саске кивнул. Потом повернулся к Обито:       — Пойдёшь со мной?       Тот отложил палочки и вытер рот тыльной стороной ладони:       — Хотел бы, пацан. Но нам теперь пиздец как нужны бабки. Он не будет нас долго кормить за то, что я ублажаю его по вечерам, — ухмыляясь, кивнул он в сторону Какаши. — Надо доделать пару дек и подумать, как развернуть логистику, чтобы выглядело так, что я всё ещё в Токио. На всякий случай.       Он криво усмехнулся:        — В какое-то ближайшее время точно выберемся. Обещаю.       Саске коротко кивнул и встал. Убрав за собой тарелку, пошёл собираться.       Какаши допил кофе одним глотком и встал следом:       — Предупреждаю, заткнись насчёт вот этого всего, — рыкнул он на Обито.       Тот лишь шлёпнул его по заднице и сказал:       — Ты же помнишь, что мне, обычно, насрать на предупреждения? — он быстро облизал губы, не переставая сканировать вид Какаши сзади.       — К моему великому сожалению, — бросил тот через плечо.        Тем временем, Саске уже стоял в одном белье и натягивал на себя термуху из шерсти мериноса. На улице было достаточно холодно, но он знал что будет в движении всё время. А раз так — второй слой одежды показался лишним. В конце концов, он собирался выплеснуть всю свою злость и гнев, которые копились с самого утра, а не подогревать их. Стоял и думал над носками:       «Да какая, в жопу, разница. Я хочу просто покататься…» — схватил первые попавшиеся и задвинул ящик.       Спускаясь по ступеням, разминал пальцы, как будто собрался драться, а не взять шлем и маску.       Он знал, что блондин свалил уже как несколько часов назад. Знал, что ничего, абсолютно ничего страшного и способного его выбесить в комнате для хранения он не найдёт и не встретит. Но как же он ошибался, чёрт возьми.       Толкнув дверь, он зашёл внутрь и старался не смотреть вообще ни на что. Он был уверен что там царит срач и бардак. И просто хотел взять вещи и свалить оттуда побыстрее. Но внутри был идеальный порядок, не валялось ничего: ни доска, ни отвёртка… не было даже ни одной стружки парафина.       Он пробежался по комнате глазами и вот ей богу, лучше бы он этого не делал. Он же собирался остудить свой гнев, так? А вышло наоборот. Закипел ещё сильнее.       Взгляд зацепился за доску. Утром, она лежала на столе и он не успел рассмотреть ничего. Зато сейчас, во всей, блять, красе. Этот оранжевый кошмар стоял и смотрел на него прямо со стойки. И он дважды доходил до двери, но в итоге всё равно вернулся с тихим «похуй, я же просто посмотрю» и достал её.       Оранжевый, будто выжженный, топшит переходил градиентом от носа к чёрному хвосту. Кругом, под крепами располагались какие-то знаки, похожие то ли на печати, то ли на письмена. Как будто какие-то ведьмачьи заклинания.       Он крутанул её ладонью и перешёл к скользяку. Там, по всей длине растянулся арт девятихвостого, взбесившегося лиса с горящими красным глазами, вонзающимися в смотрящего, под каким бы углом он не стоял. Ярость, бешенство, вызов — всё сразу. Всё, что представлял из себя сам блондин. Всё как будто специально, чтобы раздражать.       В какой-то момент ему показалось, что ладонь обожгло и он чудом её не уронил. На всякий случай зыркнул по сторонам. Потом аккуратно вернул на место и только когда доска оказалась в стойке, он, вдруг, понял что во всём этом было не так.       ОХ БЛЯТЬ! ОХ КАК ВСЁ БЫЛО НЕ ТАК!!!       Модель доски. Вот что. Почти как у Саске. Эта была Burton Custom Camber. У него самого был Burton Custom X. И это «почти» — бесило вдвойне.       «Ну и откуда, блять, у тебя такая доска? Ты кто вообще такой? Ты не можешь быть просто тупо инструктором. Для этого тебе хватило бы какой-нибудь Capita DOA…»       Он пулей вылетел из комнаты и почти задыхаясь от бешенства принялся натягивать на себя штаны, куртку, ботинки, бафф и шапку. Схватил перчатки. Ломанулся назад, к своему чехлу, который стоял прислонённым к стене в коридоре. Наспех выхватил доску и полетел на улицу, где его уже ждали курящие Какаши и Обито.       — Ты чё? — спросил Обито, усмехаясь и с удивлением осматривая его лицо.       — Ничё, — бросил Саске и остановился в паре шагов от них, глубоко дыша.       Какаши окинул взглядом его доску, ухмыльнулся, повернулся к Обито, и тихо, как будто невзначай, бросил:       — Зайди потом в комнату хранения за воском.       — Чё? — скривился тот, — я не…       — Ты — да. Зайди, я тебе говорю.       Обито уставился на него, но в итоге кивнул.       — Ну что, пойдём? — спросил Какаши, подходя к Саске.       — Да.       Они молча вышли к тропе и медленным шагом пошли вверх. Солнце уже клонилось к западу, но свет всё ещё был яркий, почти слепящий — снег отражал его, как зеркало. На соснах, росших плотной стеной тут и там, лежали огромные снежные шапки. Воздух пах морозом и чистотой. А ветер совсем успокоился, что Саске посчитал хорошим знаком. Он шёл чуть впереди, с доской на плече. Какаши — позади, сунув руки в карманы анорака.       — Хороший выбор, — вдруг сказал Какаши. — С характером. Её не каждый может держать.       — Спасибо… — тихо ответил Саске. — Я привык.       — Я катался на такой пару сезонов назад. У тебя, должно быть, сто шестидесятая ростовка?       — Ну да, — Саске чуть остановился и глянул на Какаши через плечо.       — Значит… стабильность важнее, чем лёгкость в трюках?       — Да. Не люблю, когда доска сама решает, куда ехать. Эта даёт контроль. Если правильно давить — она тебя несёт. Если передавить — сразу наказывает. Никакой халявы.       Какаши тихо усмехнулся, потому что услышал в этом свои же собственные мысли.       — Точно, точно. Она не прощает лени. Я помню, как на ней в первый раз зашёл в жёсткий курум — думал, что возьму на расслабоне. А она меня просто выкинула. Приземлился на жопу, как мешок. Потом больше так не делал. Теперь она у меня в ангаре висит — ждёт, когда я снова захочу почувствовать, что есть ещё порох в пороховницах.       Саске остановился и повернулся к нему. В глазах мелькнуло что-то живое, в перемешку с интересом. На лице появилась даже улыбка:       — Ты всё ещё катаешься…       — А ты думал, я только инструктировать умею? — Какаши прищурился от солнца. — Катаюсь. Не каждый день, конечно, но когда тянет — иду. И когда Наруто тащит. Восточный склон знаю наизусть. Там есть одна трасса, где можно разогнаться и прыгнуть с небольшого естественного вылета. Если правильно зайти — летишь красиво. Эта доска, — он ткнул пальцем в доску Саске, — там себя чувствует как дома. Ты его встретишь.       Саске хмыкнул, всё ещё улыбаясь.       — Ты её давно катаешь? — спросил Какаши.       — Третий сезон. Это уже вторая. Фонд… Но я считаю, что сделал для них достаточно и она по праву моя. Отработано.       Какаши одобрительно кивнул:       — Ты верно рассуждаешь. Но самое главное — знаешь как её слушать. Доска — не инструмент. Она партнёр. Если не слышишь — она тебя накажет. Если слышишь — она тебя понесёт.       Саске молчал секунду, потом тихо сказал:       — Да. Именно так.       Они прошли ещё немного прежде чем показался подъёмник.       — Запомнил дорогу? — спросил Какаши.       — Да. Тропа за домом, направо у сосны с ободранной корой, потом вверх до канатки. Назад — всё наоборот.       Какаши усмехнулся:       — Хорошо. Время — чуть больше четырёх... светло будет максимум час. Налобник есть?       Саске хлопнул по карману и кивнул.       — Хорошо. Внизу туман ложится, как молоко. Имей ввиду. Там есть пара скрытых курумов, особенно когда солнце низко. Тени обманывают.       Саске кивнул. Шагнул чуть ближе к нему.       — Я бы…— он запнулся, но не отвёл взгляд, — …поучился у тебя.       Какаши как-то горько усмехнулся и сказал:       — Выберемся. Обито рассказывал, что мы гоняем по ночам?       Саске хмыкнул:       — Рассказывал. Но я первый раз… приехал с ним… в смысле он привёз… в смысле…       — Я понял. Всё нормально. Полагаю, будет время на всё, — Какаши глянул на канатку. — Ладно, не теряй время. Если что — ори. Тут услышат все.       Саске снова кивнул. Повернулся идти, но вдруг обернулся ещё раз:       — Спасибо. За дорогу. И за… разговор.       — Не за что. Катайся в кайф.       Он долго смотрел ему вслед. Потом развернулся и медленно пошёл назад, засунув руки глубже в карманы.