Avalanche

      Обито вернулся в дом.       Огляделся и, лениво потянувшись, направился было к комнате для хранения. Но предварительно заглянул на кухню за кофе. Дождался, пока машина выдаст ему дозу и, отхлёбывая, двинулся по коридору.       — «Зайди за воском», блять, — передразнил он Какаши.       Он толкнул дверь и вошёл внутрь. Под потолком висела лампа, свет явно забыли выключить. Прислонившись бедром к столу, стал водить глазами, и даже на секунду подумал, что Хатаке его наебал и ничего интересного тут нет. Начал было строить планы как надрать ему задницу, но взгляд, вдруг, зацепился за то, ради чего он здесь оказался.       Поставил чашку на стол, подошёл ближе и присвистнул:       — Так… а вот это уже прикол… — он подбоченился и прищурился. — Это ты и есть что ли тот самый «воск»?.. ага-а-а…       Он вытащил доску и присел перед ней на корточки, склоняясь над топшитом:       — … о, всё ясно... пиздец. Почти то же, но не то. Действительно и как же жить-то, когда у кого-то доска почти как у тебя? Это ж трагедия. Это ж личное оскорбление.       Он встал. Придерживая доску одной рукой, поднял вторую, и принялся вещая оставшемуся в комнате экипу и другим доскам:       — Уважаемый суд, предоставляю улику номер один — оскорбительный градиент! От ядерно-оранжевого к траурно-чёрному! А теперь, внимание на эту дичь под крепами...       Усмехнулся:       — Это чё вообще… — он склонился к топшиту, с интересом разглядывая, — …печати? руны? Кто кастует трюки — ты или доска?       Он рассмеялся, так, что даже стены отозвались:       — Нет, ну теперь-то я понимаю, почему у Саске рвёт крышу. Эта херня визуально орёт «я пришёл трахать склон», сам-то он как всегда — тихий ебырь. Конечно, враги. Конечно, блять…       Обито покрутил доску, потом склонился к скользяку, вглядываясь в девятихвостого:       — А ты хорош, рыжий ублюдок. Глаза говорят прям как у твоего хозяина...       Он прищурился:       — Ну что ж… Теперь я хочу посмотреть, как вы оба поведёте себя на трассе. Нет… не только на трассе… Будет весело, — он шумно втянул воздух, предвкушая.       Поставил доску на место, подхватил свою кружку и с ухмылкой открыл дверь. Уходя, бросил через плечо:       — Спасибо за представление. Лучший «воск» в моей жизни.

***

      Саске небрежно катился к турникетам в уан-фут стойке. Он не шел пешком, как новички, а плавно скользил, перенося вес на носок передней ноги, ювелирно объезжая зазевавшихся лыжников. Доска прорезала вельвет, издавая тот самый хищный шуршащий звук, который бывает только у идеально напарафиненного спеченного скользяка.       Когда до кресла оставалось пару метров, Саске, коротким, резким движением перенес вес на пятку, заставляя доску чуть повернуться и затормозить прямо перед зоной посадки. Он мягко оттолкнулся свободной ногой, поймал ритм и плавно опустился на сиденье, пока кресло подхватывало его под колени.       Подъемник мерно поплыл вверх. Он наблюдал за людьми внизу: кто-то резал чистые дуги, а кто-то неуклюже ловил «задний кант». Он сел вполоборота, игнорируя защитную рамку, и хладнокровно приступил к делу: поставив хвост доски на металлическую подставку для ног, используя её как упор и не глядя вниз, вставил свободный ботинок в крепление.       Пальцы в перчатках привычным движением подцепили бакли и по склону разнесся сухой, металлический треск затягиваемых ремней. Доска намертво слилась с ногами.       Затем, откинул подставку с ограничителем вверх и теперь сидел на самом краю, а заряженный «снаряд» весом в несколько килограммов послушно завис над бездной. Он поправил маску, схватился за холодный поручень и плавно соскользнул с сиденья в свободное падение.       Приземлился в глубокий пухляк, «проглотив» удар коленями, и тут же заложил агрессивный фронтсайд-карв, набирая критическую скорость. Впереди показался резкий, естественный наддув. Саске зарезался на переднем канте для мощного захода на Фронтсайд 900.       Щёлкнул хвостом и его выбросило в воздух. Тело закрутилось против часовой стрелки. Первый оборот на триста шестьдесят градусов прошел в идеальной группировке. На втором витке Саске вытянул заднюю ногу и намертво вцепился в хвост, сделав безупречный тэйл грэб.        Сфокусировавшись через левое плечо, он уже видел точку приземления. Докручивая последние сто восемдесят градусов, он отпустил грэб. Воткнул доску в крутой склон и идеально выехавл в своей стойке. Припечатал. За ним осталось лишь гигантское облако снежной пыли, а сам он уже летел к лесной линии на полном ходу.

***

      — Да кто тебя, блять, учил вообще тормозить задним кантом, а? Кто? Ну скажи мне? Я НЕ ПОНИМАЮ!!! КТО СКАЗАЛ, ЧТО ТЫ ДОЛЖЕН СЕСТЬ ЖОПОЙ НА СКЛОН? — Наруто стоял, орал и шлёпал рёбрами двух пальцев по раскрытой ладони другой руки, пытаясь кому-то что-то доказать.       Потом переключился на второго своего юнца. Сегодня был не день, а наказание. Никто не слышал. Никто не слушал. Все творили что хотели. Это был какой-то бред.       — И ты! Да, да, ты!!! Ну куда…? КУДА ТЫ ПОЕХАЛ???  Я сказал в право — ты поехал В ЛЕВО!!! В Л Е В О блять! Это вообще как?!       Он выдохнул. Глубоко вдохнул. Всё как учил когда-то Шикамару. Но его опять наебали. Это не работало. Может мало подышал? Сделал ещё раз. Нет. Не помогло. Ну точно — наебали!       Он понял… Они все решили его сегодня уничтожить. Добить. И закопать досками под наст. А потом будут танцевать ритуальные танцы вокруг его бесславной могилы, у которой не оставят ни одного опознавательного знака.       Сегодня они были не просто выёбистыми юнцами. Сегодня, они где-то раздобыли костюмы для сборища полной всратости. Семеро отборных идиотов!!! Ни баланса, ни логики движений. Один пытался делать олли, и при этом вытягивал руки вверх, как будто просил пощады. Второй, катясь по прямой, держал спину дугой и скрипел, как перегруженный мост.       Похмелье вышло на второй заход и не отпускало. Оно сидело внутри и даже не собиралось никуда уходить. Голова гудела, глаза слезились от солнца, желудок просил пощады, а вопли подростков, которые не слушали вообще ничего, просто добивали. Левое веко дёргалось в нервном тике.       — Да я сейчас лягу на склон и умру, блять, прямо тут, потому что больше не могу на это смотреть, — Наруто зажал голову. — Икуя! Икуя!!! Что с тобой случилось за ночь? Ты сошёл с ума? Ты разучился щёлкать? ЧТО, БЛЯТЬ, С ВАМИ НЕ ТАК?       Он практически плакал:       —Всё. Я уволюсь сегодня же. Нет. Завтра же. Пойду стану, блять, водилой ратрака.       Он выматерился сквозь зубы и сделал шаг к одному из учеников, когда чуть выше по склону раздался крик:       — ТЫ ВИДЕЛ ВООБЩЕ?! ФРОНТ, МАТЬ ЕГО, ДЕВЯСОТ.       Наруто вздрогнул и обернулся.       У верхней точки склона, у зоны инструкторов, стояли Киба и Канкуро. Рядом толпились случайные райдеры, лыжники, какой-то старик в шапке с помпоном и девчонка в анораке с принтом аниме. Все уставились куда-то прямо. Кто-то уже навёл телефон. Кто-то просто стоял с открытым ртом.       Наруто нахмурился и быстрым шагом направился к ним:       — Чё орёте, блять, как будто ракета упала?       Канкуро молча протянул ему бинокль.       — О, здорова! На, зацени. Ща… жди… если появится снова. Прямо, на лес.       Наруто выхватил бинокль. Поднёс к глазам. Он ждал минут семь, прежде чем понял чего ждал. И замер. И… вот. Прямо в этот ебучий момент его реальность развалилась. Он не был к этому готов. Вообще.       Кто-то дропнулся с креселки. Не спрыгнул, как кретин, а плавно соскользнул с неё и вошёл в пухляк почти без касания. Заложил короткую, мощную дугу на заднем канте, загружая хвост доски.       Поп. Хлёсткий. Наруто даже показалось, что он слышит этот звук.       Этот кто-то вылетел в воздух. Резко, но с идеальным контролем. Бэк Родео— с подчёркнутой, чёткой инверсией. Геометрически выверенное, выточенное сальто назад через плечо…       Он летел вниз головой, а доска рисовала дугу над ним, тело собралось в группировку, одна рука нашла кант доски и вцепилась в него, удерживая грэб. И для блондина это был уровень… «Я знаю, что делаю. И мне на всё похуй» — читалось в каждом миллиметре движения.       Завершил оборот и припечатал. Clean execution. Чистейшее исполнение.       Скорость не сбавил. Вышел из ямы, поймал кант и ушёл вниз, прямо в лес, оставляя за собой столб снежной пыли.       Наруто медленно опустил бинокль и завис с открытым ртом. Вообще-то, рот открылся ещё в процессе, но он не заметил. На лице застыло тотальное непонимание происходящего:       — В смысле… блять? — тихо выдал он.       Канкуро приподнял бровь:       — Чистый родео. Тэйл грэб. Плотный спин. Этот кто-то точно знал, что делал.       — Кто это был? Кто, нахуй, это был? — психовал блондин, шарясь глазами по склону, как будто этот «кто-то» должен был появиться здесь через секунду.       — Да хер его знает. Я думал ты знаешь. На Custom X, кажется.       — Да конечно, блять! Я же всех знаю, кто тут катает! — Наруто всё ещё таращился на склон.       И тут в его памяти начали мелькать утренние флешбеки. Он вспомнил как сидел на подоконнике, как чехол с доской опустился на дорожку. Как он его оценивал. Могло быть похоже? У него же не рентгеновское зрение в конце-то концов…       — Custom X? — ему чуть правда не стало дурно, от одной только мысли. Хотя хуже уже просто быть не могло. — Стой, стой, стой, СТОЙ...       В голове щёлкало. Пазл вроде и складывался, но полной уверенности не было — он же видел только чехол.       Блондин повернул голову и снова глянул в лес, куда тот улетел…       — ...это что, блять… нет, нет, нет… это невозможно!       Его захлестнула волна дурного предчувствия. Потом вторая, двадцать вторая и даже двести двадцать вторая. Он даже не понял от чего начал гореть. От идеального трюка? От того, как это выглядело? От того, что это делал не он? Или… он того, что он представил, на мгновение, кто там мог быть…       Голова снова заболела. Сердце било в висок.       — НЕНАВИЖУ. — Наруто сказал это вслух. — Просто, блять, ненавижу.       — Это ты сейчас про кого? — лениво уточнил Киба.       — Про жизнь, Киба. Про ебучую, блять, жизнь.       Он развернулся на пятках и пошёл обратно к своей группе, громко крикнув:       — Если хоть один из вас не научится нормально делать к вечеру — я похороню вас всех на этом, блять, склоне.

***

      Наруто возвращался домой в совершенно дурном настроении.       Снегоход решил, что, после такого дня на горе, будет просто заебательски поприкалываться над ним ещё немного. И так и не завёлся. Он лишь раздражённо выдохнул. Так бывало, разбираться с этим надо будет завтра.       А сейчас что делать?       Пришлось нести доску на себе и идти по тропе. Такие вечера переодически выпадали, но тогда — в доме не было нежелательного субъекта… и возвращаться было хотя бы не так раздражающе тоскливо.       Память в такие моменты работала сама по себе: он её не звал, не просил и вспоминать ничего не хотел, но накатывало.              Родители умерли рано. Он их почти не помнил. Только смех, запах варёного риса и свою первую доску. Потом, его забрал к себе крёстный — старый райдер, живший на Хоккайдо, тоже в горах. Там, зима начиналась в октябре и не кончалась до мая. Растил как мог и как умел, но, главное, как родного. Хорошо к нему относился и не обижал. Нет, по бошке, конечно, прилетало, но за дело.              Ещё до школы он катал так, как многие не смогут никогда во взрослом возрасте. С утра до заката, когда другие дети уже бежали домой к телевизору, он всё ещё был на улице, крутил повороты и ловил как доска разговаривает со склоном. Дзирайя всегда говорил:              — Ты не мальчик, ты сам как склон.                    За месяц до окончания школы, ушёл и он…       Это была большая потеря, от которой он до сих пор не отошёл по-настоящему. Ну а так как у крестного были родственники, желающие распорядиться имуществом, не оставалось ничего другого, кроме как собирать манатки.       Хватило пары часов. И вот, он уже стоял на платформе, в ожидании вечернего поезда, со всем своим небольшим скарбом: рюкзак, сумка, чехол с доской, экип и ключи от квартиры, которые Дзирайя передал ему уже давно в качестве наследства от родителей.       Сначала, целью было поступить в Японский университет спортивной науки, где было абсолютно всё, что ему необходимо. У университета была своя тренировочная база и они активно поддерживали зимние виды спорта: многие выпускники в последствии входили в состав сборной страны на международных соревнованиях.       Он был уверен, что это его путь. Так надо, раз собрался катать серьёзно. Но когда взял в руки прайс и оценил сколько времени, сил и, самое главное, денег в это предстоит вложить — понял, что этот вариант ему не подходит. Он просто не потянет сумму. В какой-то момент решил, что если будет просто катать и вести медийку — его заметят.       Но деньги, деньги, деньги же…       … которых вечно не хватало или, максимум было впритык. Вплоть до того, что иногда приходилось думать: пожрать сегодня или отложить на новый комплект чего-нибудь. Потому что «чего-нибудь» было нужно постоянно. Сноубординг и быть райдером — это не про то, что ты покупаешь одну вещь навсегда. Впрочем, как и в любом спорте где нужен и снаряд, и экип. Это всегда про бабки. Достаточно большие.       А медийка… ну, в итоге она как-то не велась. Что-то всё время шло не так.       Его, вроде и замечали, но не до чего серьёзного никогда не доходило. И вот, как-то раз, один хороший знакомый посоветовал ему обратиться в Фонд Поддержки молодых Сноубордистов. Говорили, что там берут тех, кто действительно умеет катать. Что если у тебя есть навыки и талант — тебя заметят. Что Фонд может помочь со всем: и с экипом, и с поездками, и дать старт, и вообще всё.       Решил пробовать.       Заполнил бесконечное множество опросников. Честно и от души написал о себе, своём видении и целях. Приложил лучшие видео с трюками. Написал мотивационное письмо и финансовый запрос.       Пригласили на отборочные. Так сказать, живой просмотр. И он видел, что им интересуются. Видел, что на него смотрят. И знал, что конкретно на этих отборочных — был лучшим.       Но вместо приглашения получил отказ.       «… несоответствие ожиданиям комиссии. Рекомендуем попытаться в следующем году. Спасибо за интерес к Фонду».       Он тогда ржал в голос, сидя на полу. Несоответствие ожиданиям? Каким, блять, ожиданиям?       Он прекрасно понимал, что ответ был не про ожидания, не про навыки и даже не про уровень. Он считал, что ответ был про то, что у него не было ни тренера, ни клуба, ни одной бумаги и вообще ничего.       На самом же деле, ответ был про его поведение и стиль. В глазах комиссии он представлял сплошную анти-эстетику — невозможно было поймать ни одного чёткого кадра, а брендам интересны глянец, техника и красота.       Стиль — напоминал мясо. Этот парень был крут, да. Но в тоже самое время, был самым настоящим «высокорисковым активом». Финансовой дырой. Потому что он не делал аккуратно и не жалел снарягу.       Непредсказуемость вообще была отдельным пунктом в списке вопросов. На отборочных ему ясно сказали что хотят смотреть, но Наруто решил иначе: удивить всех и переплюнуть даже себя. Он тогда прыгал трюк, который сильно впечатлил, но мог стоить ему хребта. Для Фонда — это был огромный красный флаг. Потому что такие выходки могли в любой момент привести их в суд.       Вообщем, он не был тем, кто им был нужен, потому что никто не будет никого спонсировать вечно. И уж тем более подписываться на выплату страховки до конца жизни, пойди что-нибудь не так.       Ладно, это он смог «проехать».       Потом решил зайти с другой стороны. Стал отправлять заявки на участие в независимых соревнованиях. Гонял в другие города. Но тоже нет. Лица в комиссиях, в основном, были те же. Решения — тоже. Репутация уже работала против него. Многократно бывало даже так, что тупо не допускали в последний момент. Точнее, правильнее сказать — допускали в очень редких случаях. Несмотря на подтверждения в участии — находя тысячи причин.       Потом его бросил парень, сказав: «ты меня выматываешь» — и ушёл. И это было последней каплей. Болты сорвало с резьбы.       Чтобы «отпустить» начал выпивать. Нет, конечно, не до алкашки и делирия. Скорее, чтобы забыться. Но на внешнем виде это тоже сказывалось. В довесок — потеря работы. Места никогда не были стабильными. И он нигде не задерживался надолго. Но когда всё идет по пизде, ты уже не управляешь своей жизнью.       И вот однажды, когда апогей отчаяния достиг предела, он случайно увидел объявление: на Фудзитен требовались инструкторы. И самое главное, в списке требований отсутствовал пункт про опыт преподавания. Нужны были основа, реакция, коммуникативные навыки и персональный подход.       Думать дважды не стал. Просто собрал вещи, купил билет и свалили на весь сезон.       На устном собеседовании его смотрели долго. Пробивали на всё: на хамство, на глупость, на действия в непредвиденных ситуациях. Но ему было насрать. Прежние уроки ничему не научили. Он не стал притворяться и показал себя во всей красе.       Когда дело (кстати, совершенно случайно) дошло до второго этапа — вышел человек, который, казалось, насквозь видел, кто он такой. Какаши Хатаке. И Наруто был не то чтобы в шоке, он был в полном ахуе. Потому что Какаши Хатаке знали все, кто имел хоть какое-то отношение к тусовке.       Какаши же, на тот момент, уже полностью отошёл от дел. Он не участвовал нигде, в комиссиях не заседал. Просто жил свою жизнь, уйдя в тень. И он знал как никто другой, что это такое, когда тебя списывают и когда ты никому не нужен только потому, что тебе нечего показать, кроме того, что умеешь.       Он смотрел его от силы три минуты и просто сказал: «да».       В тот же день, Наруто начал искать жильё. Всё было либо занято, либо запредельно дорого, либо просто смотрели на него и говорили: «нет». Потому что вид у него был как у хуй пойми кого: исхудалый, злой, с глазами, как у бродячей собаки.       Отчаялся окончательно. После дня мотыляний по всему посёлку, он просто оказался на улице. Минус двадцать. Ветер продувал насквозь. И он не знал, что делать. Потому что работа-то появилась. Но как можно работать, если тебе тупо негде жить? Сидел на лавке и думал, глядя в одну точку.       Судьба явно с ним играла. Потому что он находился на окраине. И что в этот конец привело Хатаке — было не ясно даже самому Хатаке. Он просто решил прогуляться после рабочего дня. В минус двадцать.       И когда увидел фигуру, в которой признал своего нового сотрудника, конечно остановился.       «Ты что тут делаешь?» — спросил он тогда.       Наруто честно рассказал, что мол так вот и так. И Хатаке, подумав несколько минут, просто сказал:       «Я сдаю отдельное крыло. Кухня общая».       По цене было дешевле, чем вообще в среднем по курорту. Наруто тогда не понимал, как это так вышло с ценой. И, чёрт возьми, конечно «да». Так он у него и поселился. Сезон сменял сезон. Он приезжал самым первым и уезжал самым последним. Дружба крепла. И тогда, Наруто набрался наглости и спросил:       «Могу я жить круглый год?»       «Зачем тебе это? Ты молодой и перспективный…» — сказал Какаши скорее больше для проверки, чем от непонимания.       «Я нахуй нигде не нужен. И здесь — всё, что у меня есть».       Какаши думал пару дней, а потом просто сказал:       «Можно».       И вот, он здесь.       А теперь стоял на крыльце, держась за ручку. Слышал голоса внутри, но в тоже самое время не слышал ничего.       Перед глазами снова мелькнул тот дроп с креселки. Родео, вылет, захват, чистейшая траектория. Всё до последней чертовой детали. Его мозг изводил его вопросом «кто это был?» весь остаток дня. И сейчас, после всех этих воспоминаний по дороге, он был уже даже не просто не в себе.       Он открыл дверь и в лицо ударил громкий смех. Трое сидели за столом, что-то громко обсуждали и ржали над этим. Над какой-то хернёй, смысла которой он даже не улавливал. Но как только вошёл, ржач стих и на него устремились три пары глаз.       И глазами он скользнул только по одному лицу.       — Ну от тебя и фонит, блондинчик, — протянул Обито, разглядывая его.       Наруто фыркнул на него, но ничего не ответил. Разувался глядя в пол. Потом подхватил боты, доску и направился мимо них, не обращая никакого внимания. Какаши хотел остановить его, но видя состояние — решил не лезть.       Войдя в комнату хранения, захлопнул дверь. Там витал слабый запах парафина, металла и дерева. Прислонил доску к стене, и начал медленно стягивать верхнюю одежду. Голова болела, он весь продрог.       Поставил сушить ботинки, растянул куртку и штаны, чтобы всё просохло до завтра. Упёр руки в боки и шмыгнул носом пару раз, тупо глядя в одну точку. Опомнившись, что доску надо привести в порядок, уложил её на стол и полез в шкаф за тряпкой. Вытерев всё насухо, проверил крепления, парафинить пока было не надо, это можно оставить на завтра.       Он поднял доску, развернулся и шагнул было к стойке, но резко остановился. Стойка была битком…       Там стояла его доска. Доска Какаши. Lib Tech Dynamo Обито с чёрным топшитом и серо-оранжевым абстрактным артом. На этой доске не хватало только подписи «хуйню не катаю».       И…       БЛЯЯЯТЬ…       ЧТО ЭТО, НАХУЙ, ТАКОЕ???       От смеси боли, разочарования и огорчения, брови уползли на лоб, а глаза почти выскочили из орбит.       Он забыл как дышать. В горле пересохло. В голове всплыл голос Канкуро: «…Custom X, кажется…».       Скользнул глазами по доске и по экипу, оценивая их. Он знал сколько всё это стоит. Знал, что такой экип не покупает абы кто. И с каждой секундой у него было всё меньше и меньше сомнений. Теперь он был уверен почти на все сто процентов.       Тот, кто дропнулся с креселки…        Тот, кто сделал этот чёртов Бэк Родео…       …это был Саске.       Думать об этом стало просто невыносимо. Потому что… тот был райдером. И весьма хорошим. С одной стороны, Наруто возненавидел его ещё сильнее, с другой — впервые для себя увидел равного.       Он прислонил доску к стене и не глядя уже никуда, побрёл наверх. Хорошо, что ему не нужно было идти мимо них. Он бы этого сейчас не пережил. Сразу же пошёл в ванную и даже не заметил, что не плотно закрыл дверь.       Сбросив вещи, зашёл в душ и стоял там под водой минут тридцать, не меньше, стараясь забыться. Потому что теперь выяснилось, что этот день он уже тоже не хотел. Только петь сегодня как-то не тянуло. Он не слышал ничего вокруг. Даже тихие, едва слышимые шаги. Вокруг существовал только убаюкивающий сознание шум воды.       Устал. Очень устал.       Единственной же целью Саске было просто подняться и скрыться в своей комнате. Он знал, что блондин ушёл в душ. Слышал воду. И знал, что они не пересекутся.       Но как только оказался на втором этаже, в полумраке маленького коридора крыла, взгляд зацепился за дверь в ванную. Она была не закрыта. Совсем немного. Щель. Может быть, сантиметра четыре  — не больше, если не меньше. Но достаточно, чтобы увидеть.       Он замер и сам не понял, почему не продолжил идти. Почему не отступил, не отвернулся и не скрылся в своей комнате. Глаза сами нашли зеркало — и в нём он увидел его.       Блондин только-только вышел из душа. Стоял под мягким светом лампы спиной к двери и боком к зеркалу. Он был голый. Полотенцем в руках вытирал лицо, а капли воды медленно стекали по телу. От волос к шее. По лопаткам. По спине и ниже.       Саске не понял, что стоит и не дышит. Но голову тянул так, чтобы рассмотреть всё. На теле не было ни одной лишней линии. У блондина была мощная, хорошо сбалансированная, сухая спина. Без показной прокачки. Только то, что наработал на склоне.       Резкий изгиб поясницы. А потом то, что вечно, первым, привлекало чужие взгляды. Тугие ягодицы, и симметричные ямочки над ними. Ни капли жира. Ниже — мощные, рельефные бёдра и икры. Просто нервы и сталь.       Он чуть нагнулся и начал натягивать чёрное бельё, которое контрастировало со смуглой кожей.       И в этот момент, лицо Саске стало не единственной частью тела, куда прилила кровь.       Блондин повернулся к зеркалу, но не смотрел в него. Он просто встал, уперевшись ладонями в столешницу и повесив голову. Глаза были закрыты. Вода стекала с волос и падала в раковину.       Саске повёл глазами и остановился на отражении тугого, с резьбой кубиков живота. Он просто не мог отвести глаз. Стоял и продолжал пялиться. В целом, он видел разные тела. На сборах это было обычным делом — душ общий, приватности почти никакой. Было всё: красивое, посредственное, невыносимое, мерзкое, отталкивающее. Но такое... он действительно видел впервые.       Он стоял бы и дальше, но внизу, где-то на кухне, скрипнула половица. Саске дёрнулся. В одно мгновение прижался к стене и вдавился в неё всем телом. Сердце забилось где-то в горле. Он видел, как Наруто вздрогнул, поднял голову и резко хлопнул дверью. Та плотно закрылась с громким щелчком.       Он стоял, зажав рот рукой и никак не мог понять, что в нём сидит: страх, напряжение или то, что его только что чуть не поймал человек, который ни в коем случае не должен был застать его в таком виде.       Он беззвучно скользнул в свою комнату и едва слышно закрыл дверь. Никто не должен был знать, что он видел то, что видел. И тем более никто не должен был знать, насколько ему это понравилось.

***

      Какаши лежал на животе, с закрытыми глазами, подложив руки под голову. Футболка исчезла с него ещё в тот момент, когда Саске ушёл к себе. Когда Наруто был в таком состоянии — он не спускался. Так что прийти вниз уже не мог никто.       Обито сидел сверху, на его бёдрах. В руках у него было тонкое, хрен знает откуда взявшееся перо. Он медленно вёл им по спине: от лопаток до поясницы, постоянно его переворачивая: то мягким концом, то жёстким, иногда едва касаясь, иногда, наоборот, прижимая с силой и оставляя тонкие царапины.       Он наклонился и горячее дыхание скользнуло по коже. Какаши чуть вздрогнул от поцелуя в шею.       — О чём думаешь? — спросил Обито вполголоса.       Какаши не ответил сразу, только шумно выдохнул:       — Да так.       Тогда Обито прикусил трапецию, тут же зализал и прикусил ещё раз — уже сильнее. Потом, всё так же, в самое ухо сказал:       — Я чувствую, когда ты пиздишь, за километр. Если будешь врать — накажу.       Какаши усмехнулся и медленно перевернулся под ним. Теперь они смотрели друг на друга. Рука скользнула под футболку Обито и задержалась на соске, больно ущипнув. Тот лишь с наслаждением запрокинул голову и вдохнул сквозь зубы.       — Тебе ничего это не напоминает? — спросил Какаши тихо.       — Ты про пиздюков? Или про сосок? — снова посмотрел на него.       — Угу.       Обито долго рассматривал его лицо и грудную клетку. Потом, наконец, сказал:       — Кое-что, да. Только у нас не было такого тухляка.       Какаши фыркнул:       — Да уж… У нас было… безумие. И мы, почти не пытались тормозить.       — Потому что нахуй тормоза, — сказал Обито и наклонился.       Он глубоко и медленно поцеловал Какаши, держа за лицо одной рукой.       В комнате стало очень тихо. Было слышно только, как потрескивает дерево в камине.       — Тебе не кажется, что там уже проскочило? — Какаши отстранил его от себя на вытянутой руке.       Обито усмехнулся и завёл удерживающую его руку за голову:       — Там уже всё нахуй сгорело.       Он наклонился, прижался к шее и поцеловал ниже уха, оставил засос и сказал:       — Потому что, как всегда, первыми тают ледяные, самоуверенные и охуевшие.       — Это ты сейчас про себя? — Какаши наотмашь оттолкнул его свободной рукой.       — Не. Я — горячий, самоуверенный и охуевший. А вот ты…       — Ледяные и охуевшие себя контролируют, — спокойно отозвался Какаши. — А вот такие разъебаи как ты или Наруто — нет. Вы в долгую играть не умеете.       Обито ухмыльнулся и завёл вторую руку. Теперь он держал оба запястья одной рукой. А второй уже шарился в области пояса штанов, просунул внутрь руку и, лаская член Какаши через ткань, ответил:       — Играть — может, и нет. Но на таких, как мы, можно положиться.       — В каком месте?       Обито облизал его сосок. Потом снова навис над ним и глядя в глаза сказал:       — В огненном, — он вытащил руку из штанов и коснулся пальцами его груди. — Если уже загорается — ничто не потушит. Ни мы, ни вы.       Он на мгновение замолчал, потом тихо добавил:       — Я в своём горю уже больше двенадцати лет. И не потух ни на секунду.       Какаши долго и пристально смотрел на него. Эти слова, за исключением «больше двенадцати лет» он слышал только однажды, в самом начале. И это было явно больше, чем просто слова.       Он высвободил руки, подтянулся и просто коротко поцеловал. А потом лёг обратно и снова перевернулся на живот. Обито устроился удобнее, сжал ягодицы и мял их сквозь ткань штанов.       — У пиздюков всё будет плохо, — пробормотал он наконец. — Это будет бойня.       — Естественно, — буркнул Какаши. — Мы ж их предупреждать не будем.       — Не. Пусть ебутся как хотят. Мы будем наблюдать.       Они оба замолчали. Огонь трещал не только в топке. Он трещал по всему дому и за его пределами: в лесу, в ступенях лестницы, в их сердцах, в сердце горы и медленно вспыхивал в одной из комнат на втором этаже. Но носитель ледяной стены, ворочающийся там в своей кровати, всеми силами делал вид, что не замечает тепла. Как будто, если игнорировать пламя — оно не расползётся дальше. Как будто, если крепче сжать зубы — не станет жарче. Как будто это не к нему приближался пожар. Но гора уже решила иначе.