Avalanche

      В тот день, когда Итачи Учиха был объявлен в международный розыск — в Токио его уже не было. И не потому что он был такой весь из себя охуенный стратег. Просто он давно чувствовал, чем всё это пахнет, а нюх у него, увы, был как у ищейки.       Только вот не с самого начала. Сначала он честно верил, потом честно проёбывался, а уже потом честно сожалел. Но сожалеть было поздно — он увяз в дерьме по самые уши.       Сикоку был идеальным местом для того, чтобы пропасть с радаров и при этом не съёбывать на край света. Для простых смертных — идеальное местечко, чтобы свалить на недельку. Ну там, пожрать манго, потрахаться в дорогом отеле или выложить закат в сторис, делая вид, что жизнь удалась.       Только вот сидел он не в дорогом отеле, не трахался и манго не жрал. Почему? Потому что у него не было НИ КОПЕЙКИ.       В тот момент, когда он понял, что произойдёт в следующие часы, времени «забирать документы, бабки, хоть какие-то шмотки и предупредить Саске и Обито» — уже не было. Он прекрасно знал, как это устроено: тебя берут за жопу, нагибают, ебут — и в следующий миг у тебя уже пожизненное.              Он сидел на старом, замызганном футоне, прислонившись спиной к холодной, обшарпанной стене, и тупо смотрел на трясущуюся картинку экрана старого телевизора. По ту сторону, диктор, с глазами, как после кислоты, упорото рассказывал о необходимости отправляться на Фудзитен сейчас же. Картинка рвалась помехами, звук шипел, но он всё равно не мог оторваться от белого склона.       В душе и так уже который день подряд срали кошки, но сейчас, после этих кадров, у них начался понос.              «Где вы оба сейчас? Наверняка у него… Где ещё вы могли бы спрятаться?..»              Он мог строить догадки только по тому, чего НЕ говорил в новостях. По ящику не было ни слова ни об Обито, ни о Саске. То есть… формально были: если кому-то известно их местонахождение — просьба сообщить в полицию. И раз это всё ещё крутили — значит, они успели свалить.       —… блять… — тихо сказал он в пустоту, потянулся за сигаретами и усмехнулся. — Это ж надо было так разъебать всю свою жизнь в клочья...       Рука тряслась настолько, что он едва попал фильтром в рот. Затянулся, перевёл взгляд в потолок и честно пошёл по кругу: «как так вышло, Итачи? Когда и где ты так проебался? Где свернул не туда?»       А началось-то всё задолго до Сикоку. В тот день, когда они возвращались в Токио после семейных выходных.       Всё поменялось за считанные секунды. Ему было двенадцать. Он даже не успел понять, откуда прилетело. В себя пришёл уже в больнице.       Никто толком не смог объяснить, как именно случилась авария. Дело закрыли быстро, списав всё на плохую дорогу и водителя, не справившегося с управлением. Так, его отец стал виновником двух смертей: собственной и их матери. Саске почти не пострадал. Единственное, что осталось у брата с того дня — тонкий, едва заметный шрам на шее.       Им повезло. По меркам этого прекрасного мира, разумеется. Не было ни приютов, ни приёмных семей, ни этих ебучих «мы подумаем». Опекуном стал единственный брат отца. У него они и дожили до совершеннолетия Итачи.       Потом — стандартный квест: родительская квартира в наследство и «самостоятельное плавание». Дальше всё было прям по стандартному оглавлению Энциклопедии Взрослого Кошмара: воспитание подростка, заботы о деньгах, вечно валяющиеся в углу ботинки, какие-то сраные родительские собрания и попытки не проебать их…       Параллельно — не проебать и единственное, что держало его самого во вменяемом состоянии: спорт.       Несмотря на то, что жили они в Токио, на доске он стоял с четырёх лет. Каждую пятницу, когда родители ещё были живы, они всей семьёй грузились в машину и уезжали в горы. Выходные, отпуска, праздники — всё там.              Отец научил его многому, но самое важное — привил любовь к сноубордингу. Который тогда, кстати, считался довольно сомнительной затеей в чудесной стране восходящего Солнца.       Но время шло. Появились первые клубы, организованные такими же энтузиастами. Потом понеслась: сборы, соревнования, выезды, серьёзные тренировки, фрирайд, яркие взлёты, серьёзные падения, переломы, травмы и снова сборы.       У Итачи был хороший козырь: он был не только талантлив, но ещё и расчётлив. Знал, как подать себя в нужном свете. Умел анализировать и моментально считывать с кем лучше держать дистанцию, кого игнорировать, а с кем дружить.       Так он и познакомился с Какаши Хатаке.       То, что он в него влюбился, он понял сильно позже. И, возможно, у него были бы шансы на успех, не допусти он одну очень крупную глупость. Глупость, которая привела к необратимым последствиям.       Если бы он только знал, что его «добрые намерения» въебут ему под дых и всем остальным тоже, он НИКОГДА в жизни не взял бы с собой на ту апрешку своего самого больного на голову родственника и по совместительству лучшего друга.       Но откуда ему было знать, что, по факту, всё началось ещё до этого? Так что его рефлексия — «надо было так не делать» — была уже просто рефлексией. Карета превратилась в тыкву гораздо раньше.       Он вылез на международный уровень благодаря своему упорству, башке и стремлению. Брал места. Работал. Много работал. Умудрялся таскать Саске с собой почти везде, где это было хоть как-то возможно, думая, что делает ему лучше. По факту, младший чаще сидел в отеле, потому что его никуда не выпускали, кроме основной части соревнований.       Очень быстро понял, что статус «знаменитость» — штука опасная. Особенно для юной, ещё не окрепшей психики. Тогда он принял единственное нормальное решение: брата к этому — не подпускать. Вообще. Не время. Слишком мал. Происхождение и семью не развивал ни на одном интервью. Но при этом всё равно умудрялся быть любимчиком: тасовал факты и грамотно подсовывал ровно столько информации, сколько было нужно фанатам.       Появился первый спонсор. Это дало ещё больший рост и, наконец-то, деньги. Так, чтобы было нормально. Вроде как даже выдохнул: жить стало проще. Но было одно «но». От него требовалось катать. Много. И не так, как он хотел.       Каждый ебучий контракт означал: вот тут ты улыбаешься, вот тут надеваешь то, что тебе дали, вот тут говоришь то, что написано. Пришлось терпеть. А что делать? Терпел. Путь был слишком длинным и тяжёлым, чтобы просто взять и съебаться. Да и юридически тоже, знаете ли.       Саске тоже проникся достаточно быстро. А кто научит лучше, чем старший брат?       Потом Итачи заебался. В какой-то момент, просто выгорел и понял, что дальше так продолжать нельзя. Начал искать варианты, где бы он мог катать как хочет и при этом не исчезать со сцены.       Но когда за тобой стоит спонсор — ты не катишься, ты прикован всевозможными договорами, страховками и перестраховками. И каждый пункт в этих документах был изъёбан так, что права на ошибку не было. Формулировки, написанные изъёбистыми, красивыми словами, по сути, звучали как добровольная передача себя в рабство. И всё, что ему оставалось — ждать истечения контракта. Ну или случая.       И судьба ему такой случай подкинула: в виде одного мужчины с очень специфичным выражением лица. Но до этого были ещё эпизоды, которые сильно его подорвали.       Он догадывался, что Хатаке и Обито не просто бесконечно срутся под видом глубокой неприязни. Когда люди друг другу не приятны, они не то чтобы ищут уединения в обществе друг друга. При этом, он узнал об их связи совершенно случайно и совершенно унизительным для себя образом.       В тот день, он отправился к Обито, чтобы излить душу и расставить точки. Он реально хотел просить держаться от Хатаке подальше. Потому что в теории ему казалось, что ещё можно что-то «подправить». И пришёл к нему без звонков и стуков — ключ-то от квартиры у него был уже давно.       На практике он открыл дверь и увидел ровно то, чего никогда не хотел бы видеть вообще. Голого Хатаке и Обито на коленях перед ним. А потом — прямой эфир всего, что обычно происходит за закрытой дверью.              Он стоял и слышал ВСЕ грязные слова, которые не предназначались для его ушей. Видел каждое движение. Эту звериную страсть, ярость, то, как Обито сзади прижимал Какаши и втрахивал в стену. Грязно и жестоко. Он видел всё, но уйти сразу не смог.       Только когда оба рухнули на пол и Обито притянул Какаши, продолжая целовать уже иначе, тише, почти нежно — Итачи просто развернулся и вышел, с пустым чердаком и пекущей болью под рёбрами.       Потом, конечно, сказал им обоим, что всё это видел.       Обито знал, как это по нему ударило. Видел его состояние. Всё понимал. И ему всё равно было похуй. Потому что Хатаке был его. Точка. И обсуждать тут больше было нечего. Он был готов разорвать с Итачи все отношения, если бы тот полез. К этому был не готов уже сам Итачи. Да и Какаши ему ничего не обещал. Ни разу. Он честно сказал: «мы можем быть только друзьями».       Так что формально — предательств не было. По факту — сердце разбито вдребезги.       Потом был очень тяжёлый разговор на троих. Долгий, муторный и максимально неловкий. Как в дешёвой любовной драме. Но как-то вырулили. И чтобы закрепить «примирение», они поехали на сборы RideFamily, в Нагано. Все вместе.       RideFamily — успешная лавочка, которая устраивала сборы каждые полгода. Что-то вроде лагеря для взрослых райдеров продвинутого и экспертного уровней. Приехать мог любой, у кого хватало скилла и денег.       Люди съезжались со всего мира. Многие не хотели светить ни лица, ни ники. Жильё снимали сами. Секции, группы, тренировки, разборы — только на склонах. Кто хотел знакомиться — знакомился. Кто нет — того никто не трогал.       Там-то всё и случилось.       Итачи был выжат. Не как лимон, а как лимон, который сначала засунули под пресс, а потом ещё раз. Утром второго дня они пошли завтракать. И там он его и увидел.       Кисаме. Кисаме Хошигаки.       Сидел у окна, жевал онигири, был весь в крови после того, как на девятом маркере въебал в кабана на полной скорости. Итачи не знал, кто он. Тусовка — знала.       Про него ходили разные истории. Он не был профиком, да и экспертом тоже не был. Он просто охуенно катал и занимался бизнесом. Его семье принадлежали базы и отели на всех нормальных курортах. И в горах он был королём своих квадратных метров.       Зрелище было… мощным и немного отталкивающим. Слишком громкий, слишком уверенный и слишком наглый. Не стеснялся показаться грубым или невоспитанным, говоря что думал.       Но при этом про индустрию знал больше, чем некоторые федерации. Кто на ком зарабатывает, сколько идёт мимо, где проходят бабки, кого ебут в контракте первым. Пересеклись они тем же вечером. На апрешке. Сначала: вежливые реплики, улыбки, взгляд в упор. Потом — дуэтный перекур на улице.       «Скучно тебе, а?» — хмыкнул Кисаме в какой-то момент.       «Пиздец как…» — честно ответил Итачи.       Кисаме не полез в душу, не стал выуживать ничего личного. Он говорил цифрами и схемами. Про то, сколько бабла влетает в индустрию через бренды. Как мало райдер реально решает. Как все эти «фонды» и «программы поддержки» — часто просто красивые коробки, через которые прогоняют огромные деньги.       А потом бросил:       «Если уж тебя всё равно используют как витрину — почему бы не поставить свою?»       «И что, открыть ещё один «фонд поддержки талантов»? — скривился Итачи.       «Не «ещё один». А твой. С твоим именем. Где ТЫ решаешь, кому помогать, а кому — нет».       Два слова — «контроль» и «решать» — сработали как героин. С первого раза и наповал. После лет, проведённых под гнётом спонсора, сама идея, что он может быть не красивой игрушкой, а тем, кто раздаёт карты — вскрыла ему мозг.       А Кисаме это очень чётко видел.       У него было юридическое образование. У него были нужные люди: бухгалтера, поставщики, консультанты. Все, кто умел оформлять, регистрировать и протаскивать, тоже были.       От Итачи нужно было только: лицо, фамилия, подпись и те самые решения.       Итачи слушал про все эти «структурирование собственности», «налоговая оптимизация», «регистрация фонда», а слышал только «я смогу катать свободно и остаться важным».       Потом они стали катать вместе. Прям с утра и до поздней ночи. Ели вместе. Сидели. Смеялись. Пили. Какаши и Обито просто наблюдали. И когда до Обито, который отлично знал, кто такой Кисаме, дошло, что дело не только в катании…       О, скандал тогда вышел знатный. Обито орал на весь склон. И только Хатаке не дал ему свернуть Итачи шею. У Обито вообще не было тормозов. Если он дружил — то до смерти. Если ненавидел — всей душой. Если дрался — забывал, что человеческая жизнь хрупка.       Итачи не хотел ничего слышать. Он всё ещё не пережил, что Обито забрал у него Какаши. Более того — он всё ещё его любил. И забыть не мог. Но при этом понимал: это его личные страдания. А дружбу он от них отделил.       Потом была финальная апрешка в честь закрытия сборов. Какаши и Обито постоянно куда-то исчезали и появлялись. Итачи смотрел и знал каждое движение Какаши наизусть. Как он улыбается. Как смотрит на Обито так, как никогда не смотрел на него. И каждый такой взгляд бил по нему очередями.       Кисаме тоже там был. И быстро просёк, куда и как смотрит Итачи; как отворачивается; как делает вид, что ему похуй, хотя внутри его просто разрывало.       Когда вечеринка закончилась, и все разбрелись по номерам, Кисаме к себе не пошёл. Он пошёл к нему. Не сложно, когда отель — семейный. И узнать номер комнаты — вопрос одного звонка.       Итачи впустил. Потому что был в том состоянии, когда силы спорить просто закончились. Кисаме тогда сходу спросил:       «Хочешь забыть, как он на него смотрит?»       Хотел. Пиздец как хотел.       Хошигаки не был нежным. Не был осторожным. Он просто был очень конкретным во всех своих действиях: пальцы по всему телу, горячее дыхание, бесстыжие поцелуи, низкий голос, кровать, горячий, громкий, местами грубый до синяков секс… То, что было нужно.       Под утро, когда они уже еле дышали, Кисаме сказал, что хочет быть с ним. А Итачи хотел, чтобы с ним вообще хоть кто-нибудь был. И сопротивляться не стал.              В ту ночь ему было всё равно, каким способом он выпадет из прежней жизни. Главное — не стоять ещё раз в углу и не смотреть, как двое других находят счастье без него.       Уезжал Итачи вместе с Обито и Какаши. Но в том же поезде — был и Кисаме. И как только они оказались в Токио, вместо того, чтобы бежать домой к Саске, он поехал к Кисаме ещё на несколько дней.       За эти дни они обсудили многое и главным экшеном стало решение: Фонду — быть. Бонусом, Кисаме подарил Итачи ещё один «подарок»: помог довольно изящно съебаться от спонсора. В максимально сжатые сроки. Всего-то нужно было перечитать пару пунктов в текущем договоре, выловить один косяк — и всё.       Потом занялись документами для Фонда. Итачи выжидал и помалкивал, не сказав своим ни слова. Ни о том, что он вышел, ни об этом проекте. Когда Обито узнал — это был уже даже не скандал. Это был ступор. Главным было даже не то, что Итачи промолчал, а то, КТО стоял рядом с ним всё это время.       Дальше всё было красиво. Презентации, логотипы, сладкие речи про «поддержку молодёжи», «ресурсы», «шанс тем, кто иначе его не получит». На камеры, Итачи вёл прекрасные, мотивирующие речи. Ему даже не надо было их учить — он сам мог это писать. Потом промо, мероприятия, отборы, анкеты и огромное количество подписей на пачках документов, которые Кисаме уже благословил.       Итачи верил. Сначала — даже не вчитывался.       Он так устал, что не верил своему счастью, что, наконец-то, появился кто-то, кто был готов взять на себя такую тяжёлую часть.       Хуёвая из тебя, конечно, ищейка, Итачи. Ну да ладно. Как-то так. Не осуждаем.       Просто, когда человек очень долго тянет всё на себе...       Конечно, это неебическое облегчение — положиться на кого-то ещё.       Однако, очки спали тоже достаточно быстро — глаз начал цепляться. В одном из договоров его смутила фраза:       «Спортсмен, участвующий в программе Фонда, передаёт исключительные права на использование своего имени, образа и спортивной символики аффилированным структурам Фонда сроком на 15 лет».       ПЯТНАДЦАТЬ. МАТЬ. ТВОЮ. ЛЕТ.       Для некоторых — четверть жизни...       Он тогда поморщился и устроил микросрач, что это дохуя. Кисаме успокоил: «это стандарт, иначе никто не вложится. Ты же знаешь, сколько стоит вырастить профика. Надо отбивать».       Да. Итачи знал. Знал как никто другой.       Звучало логично. Грязновато, но логично. Итачи пожал плечами и подписал.       Потом был ещё один контракт — на «консалтинговые услуги». Фонд заключал его не напрямую, а через какую-то фирму из Гонконга. Там было про «…ежемесячную консультационную плату в размере 3% от оборота, за стратегическое сопровождение деятельности Фонда и поиск партнёров…»       Он спросил, нахуя им посредник, если они и так знают всех в индустрии. Кисаме завернул это как «налоговый щит» и «возможность не светить лишнюю отчётность».       Итачи не был юристом и быть им не хотел. Но где-то глубоко внутри уже шевелилось: «слишком много слов, которыми можно было сказать проще».       Или вот то «дополнительное соглашение» по травмам. Там было написано, что в случае, если спортсмен получает травму и не может выступать, Фонд имеет право: «…перераспределить ресурсы по собственному усмотрению, сохраняя за собой право использовать образ и имя спортсмена в рекламных акциях до окончания срока действия договора».       То есть, если человек ломает себе что-нибудь — деньги мимо, а лицо остаётся. Он читал и думал: если бы отец увидел то, чем он занимается — убил бы.       Но потом Кисаме приносил очередной отчёт с красивыми графиками и показывал, как растут рейтинги и как «Фонд меняет судьбы». И внутренний голос глох.       До Саске дело дошло потом.       Когда Фонд уже уверенно стоял на ногах, а очереди заявок стали бесконечными. Итачи долго держал брата в стороне, не собираясь пускать его в ту клоаку, через которую он пробирался годами. Но Саске рос. И рос так, что его уже невозможно было не замечать. Итачи видел стиль его катания. Эту смесь таланта, злости и холодной головы. Он честно признавал: «Он лучше меня в этом возрасте. В разы».       Саске в Фонд не хотел. Упирался до последнего. А вот Итачи другого выхода не видел. И в итоге, решение пришло само.       Был один парень. Самый сильный из всех, кого он вообще видел. По уровню — выше Саске. Стиль — слишком грязный и рискованный. Талант — крышесносный. Он очень напоминал ему Обито: та же смесь безумия и отчаяния.       Они уже почти дали ему место. Документы были готовы. Оставалось подпись. Но накануне всё изменилось.       Итачи сидел, думал и анализировал, сравнивая Саске с этим парнем и этого парня с Саске. И, вдруг, вспомнил тот инцидент с Обито. И тут же ухватился за это, как за очень удобный предлог.       «Да он же вынесет себя вперёд ногами с таким стилем. Не...» — сказал он себе.              И очень удобно не подумал, что с таким стилем, вынести себя может кто угодно.       Итоговая строка в письме звучала так: «…несоответствие ожиданиям комиссии. Рекомендуем попытаться в следующем году. Спасибо за интерес к Фонду».       Эту формулировку он придумал сам. И подписался своими руками. Не «Фонд», а «Итачи Учиха». Он, как будто хотел обратить внимание парня на то, что сам отец-основатель в нём заинтересован и ему надо просто попробовать на следующий год.       Но при всём лоске и красоте этого письма, скрыть главный смысл было невозможно. Разумеется, «несоответствие ожиданиям комиссии» — хуйня. Реальная причина — «потому что он не мой брат».       Саске об этом не знал. Для него всё выглядело как: «появилась возможность, давай попробуем?»       Ну хуй с тобой, давай пробовать.              Итачи смотрел, как он впервые заходит на базу Фонда, и чувствовал, как внутри тухнет. Он, вроде как, сделал правильную вещь — дал младшему лучшие условия, защиту, страховку и неиссякаемые ресурсы. И одновременно сделал чудовищную. Забрал чужой шанс. Прикрывшись бумажками.       А дальше понял, что сам себя загнал в охуенный тупик: Саске не был медийным. Вообще. По части «улыбнись в камеру», проёбывал всем. Даже самым тупым марионеткам. И категорически не хотел в этом участвовать. Итачи понимал его заёбы — в этом был весь Саске.       Но с другой стороны, он знал: либо он забирает его под своё крыло и тащит, либо карьеры не будет. И при этом, ведь где-то на горизонте маячила вероятность, что за братом придут какие-то другие ушлые. А он отпускать его не собирался.       Зато начал проводить с ним психологические сессии: объяснял, разжёвывал, рассказывал, как важно говорить, светиться, давать интервью. Результат: ноль. ОГРОМНЫЙ, ЖИРНЫЙ НОЛЬ.       Саске мог просто съебаться с конференции, «внезапно заболеть», сидеть в маске и баффе и молчать.       Потом стало ещё интереснее. Итачи начал видеть, как деньги уходят мимо. Сначала по мелочи: премия пришла меньше, чем должна; спонсор внезапно «перенёс платёж»; расходы на «консалтинг» росли быстрее, чем количество реально проведённых кампаний. Он чувствовал наёб не как бухгалтер, а как человек, которого уже не раз наёбывали.       И в какой-то момент больше просто не смог это игнорировать.              Однажды ночью он остался в их с Кисаме квартире один. Тот уехал на встречу. Ноутбук лежал открытый. Пароль он знал. И полез не в папочку с презентациями, а в охуенно жирные тонны таблиц. А там было целое откровение. Например, какие-то фирмы, о которых он никогда не слышал: «Hoshicorp Consulting», «Blue Shark Holdings» — названия как у дешёвых суши и бара для портовых шалав и моряков.       Суммы — заметные и пиздец какие регулярные. Назначения платежей — «комиссия за управление активами», «услуги по привлечению спонсоров».       Когда он сверил эти суммы с реальными контрактами — у него поехала крыша. Он понял, насколько много утекало в никуда, и насколько мало возвращалось в виде реальных проектов.       За этим занятием, Кисаме его и застал.       «Мы что, стали банком для кого-то?» — без приветствия спросил тогда Итачи.       «О, ты решил вникнуть?» — усмехнулся тот.              Разговор был холодным. Итачи тыкал пальцем в строки и суммы:       «Объясни, почему Фонд платит какой-то «Hoshicorp» по десять процентов от оборота, если я ни разу не видел их ни на одном мероприятии?»       «Потому что без них у нас не было бы половины этих спонсоров…» — ответил Кисаме. — «Они работают через свои связи. Крупные бренды так не приходят».       «Тогда почему эти же фирмы получают деньги за «управление активами спортсменов», хотя мы заявляем, что не лезем в их личные заработки?»       «Это не личные, это имиджевые» — отрезал Кисаме. — «И потом, мы же не заставляем их подписывать. Всё добровольно».       Каждый ответ был как свежий слой краски по ржавчине. Смотрится ровно, но стоит чуть-чуть поцарапать — и всё слазит.       Пазл сложился ещё через несколько дней. Итачи чуть не умер, когда понял, что за этими фирмами стоит он сам, его партнёр и пара людей, которым он доверял.       Но, блять, он даже сдохнуть по-челевечески не смог. Потому что там же, в этих папках, лежала правда похуже: его подпись на каждом договоре, имя на всех презентациях и ивентах... И вишня на торте — Саске, которого он сам же сюда и затащил. Прямо внутрь всей этой злоебучей паутины.              А Фонд реально вытащил наверх всего несколько человек.       Признать, что всё построено на кривых схемах — означало признать, что он сам всех подставил.       Кисаме тогда сел рядом, обнял и тихо сказал:       — Послушай. Ты либо доверяешь мне и мы продолжаем. Либо…       Договаривать было не обязательно. «Либо» означало скандал такого масштаба, что разнесёт всё: Фонд, его имя, брата, друзей.       Но, блять, даже это было не всё. Там была ещё одна схема, которую придумал и предложил он сам. И в ней он был виноват больше всего. Думать об этом даже сейчас было физически больно.       Кисаме убедил его, что всё под контролем, доступ ко всей этой информации есть только у него самого, и что Итачи слишком драматизирует. Говорил так, будто сам был непотопляем. И долбоёб Итачи поверил ему ещё немножко. Потому что если нет, то альтернатива у него была только одна: признать, что он сам всё и довёл до этой точки.       А теперь вот сидел на Сикоку. Один. Без Кисаме. Без брата. Без единственных друзей.       Зато с табличкой «МЕЖДУНАРОДНЫЙ РОЗЫСК» на шее. И он не знал, что ему делать. Но и сидеть тут, как крыса под половицей, больше не мог. Через два дня его отсюда выселят. Денег — ноль.       И ровно в этот момент он вдруг понял и нащупал единственное, как ему казалось, правильное решение.

***

      Сложно сказать, что именно разбудило блондина: будильник или его затраханный мозг, который всю ночь показывал ему одни и те же хат трейлеры без цензуры с участием Саске.       Он даже не успел открыть глаза, как сердце принялось перекачивать все его несчастные литры крови прямо в член, на встречу стояку.       Сюжет ночи был один: он, его нога, его рот, его взгляд. В тех коротких, жалких обрывках, когда он проваливался в полусон и обратно, ебливый монтёр и компания не выключались ни на секунду.       Вчера он даже не досидел до конца вечера. Просто вскочил с гениальной репликой «я спать», не доев ужин, не убрав за собой посуду и не сказав никому больше ни слова.       А ввалившись к себе, обнаружил мучительно требующий ублажения стояк и насквозь мокрое бельё. И это всё, что нужно было знать про его уровень зрелости.       Вместо того, чтобы честно, по-взрослому, подрочить и успокоиться, он схватил чистую одежду и тут же съебался в ванную. Пять минут стоял под ледяной водой, цепляясь за мысль: лишь бы не пересечься с Саске в коридоре. Потому что если пересечётся... тогда...       Тогда он очень хорошо знал, что тогда.       Он понимал, что если всё пойдёт по той траектории, по которой оно уже и летело, он с собой не совладает. Уже не совладал. Он и так был на грани: ещё чуть-чуть — и он просто схватит его, прижмёт к стене и дальше события пойдут по хард-скрипту.       И чем чаще он ловил себя на этих картинках, тем навязчивее лезло другое: а сам-то Саске… хоть что-то чувствует или нет? Хотя бы что-то?..       Ночью он честно надеялся, что сможет просто вырубиться и раствориться.       Но хер там плавал.       К команде ебливых прибыло подкрепление: к светотехнику и монтажёру добавился ещё и сценарист, который не уставал подбрасывать новые варианты «что можно было бы сделать под этим ебучим столом, если бы не люди вокруг».       И всё, что ему оставалось — рычать в подушку. Потому что дрочить на ЭТО он не собирался. НЕ. СОБИ-РА-ЛСЯ. ЯСНО, БЛЯТЬ? ОН СОБИРАЛСЯ ЕГО ОТТРАХАТЬ. ДА, ЭТО ОН СОБИРАЛСЯ.       Он, кстати, уже один раз честно признался себе, что хочет его. Так, по-настоящему. И с тех пор изображал из себя человека, который никогда этого не думал. Выходило херово.       Ну, а как поспал, такое было и настроение. Голова — тяжёлая, глаза — красные, тело — ноет, трахаться — хочется.       Свою дверь он больше полностью не закрывал. С того самого эпичного падения Саске в коридоре.              — Бляяяять… — выдохнул он в потолок, накрывая со шлепкой, лицо ладонью.       «Почему я вчера ничего не возразил, а? Мог бы сказать…»       «НИ ХУЯ ТЫ НЕ МОГ БЫ!» — тут же подсказал голос с левого плеча, нагло говорящий интонацией Саске. — «ПОТОМУ ЧТО ТЫ ЭТОГО ХОЧЕШЬ!»              «Нет, он просто хороший парень и не хочет никому грубить, правда же, Наруто?» — сладенько отозвалось с правого.       «НИ ХУЯ ПОДОБНОГО!!!» — взвился мысленно Наруто.       «Ну, я же говорил…» — довольно протянул «Саске».       «Я ПЛОХОЙ И Я НЕ ХОЧУ ЕГО!» — рявкнул блондин, пытаясь заткнуть всех сразу.       «Продолжай, продолжай» — хором вздохнули оба. — «А мы просто посидим, посмотрим и попьём абсента. Но знай: ты, Наруто Узумаки, — ПИЗ-ДО-БОЛ».       Он сел на кровати, скинул ноги на пол и какое-то время просто сидел, уставившись в одну точку.       Все эти «невинные» приколы Саске сводили его с ума. Они ему нравились. Да чё уж там: он от них торчал. Но чувствовал, как медленно съезжает в могилу от перенапряжения. Какого: нервного или сексуального — уже не важно.       Где-то в глубине души, тихо вспыхнула мерзкая мыслишка:       «Тебе же уже не только трахнуть его хочется. Тебе хочется, чтобы он смотрел тебе в рот. Чтобы только на тебя. Чтобы, блять, ни на кого больше…Чтобы он...»       Чтобы он что, блондин? Влюбился? Это что ли?       Он задумался.       «Влюбленность? Какая, блять, влюблённость?»       «ЗАТКНИСЬ» — отрезал Наруто. — «Никакой влюблённости. Это чистый спортивный интерес и желание его отыметь, чтобы он заткнулся. ВСЁ».       Он поднялся и пошёл приводить себя в порядок. Ему нужно было выглядеть живым, когда он спустится вниз. Умывание, душ, кофеин в рот — стандартный ритуал экзорцизма.       Спускаясь по лестнице, он радовался только одному: внизу никого пока не было. Кухня была пустая, дом — полусонный.       Он посмотрел на часы и понял, что у него до двенадцати ещё несколько тренировок. Он будет занят, будет орать на подростков, ловить начинающих ебанько на зелёнке, и у него будет целых шесть часов, когда можно не думать ни о каких голых перфомансах под столом, на столе, на полу, на диване, в туалете, на...       Наверное.

***

      Если бы мы заглянули в комнату Саске в тот же день, примерно в районе десяти утра, то нашли бы там человека в отвратительно хорошем настроении. Настолько хорошем, что становилось подозрительно.       У него такого состояния, «просто так», не было никогда.       Первое, что он понял, когда отлепился от подушки — нога болела, но не так, как в предыдущие дни. Боль была тупой, но вполне себе терпимой. Какаши творил чудеса со своими повязками и глинами, и это был единственный взрослый человек в этой истории, к которому у него не было вопросов.        Второе — внутри было ровно. Вчерашнее выступление под столом до сих пор грело его. И не только душу.       Он чувствовал себя не то чтобы злодеем, но чем-то опасно близким. Небольшим, домашним демоном, который точно знает, на какие кнопки жать, чтобы огромный, шумный блондин превращался в заикающийся комок противоречий.       Он промотал весь вчерашний разъёб еще пару раз и как только, добрался до момента, когда его нога легла туда, где уже давно было нельзя, довольно потянулся:              — М-м-м…       Некоторое время он просто лежал и наслаждался тем, насколько охуенно всё сложилось. План был отработан, засчитан и отмечен в протоколе. Один выстрел — один стояк.       Единственное, чего он старательно не докручивал — это тот момент, когда где-то по дороге жарко стало не только блондину.       Ну, бывают, блять, совпадения. Чё такого-то?       Он с удовольствием ощущал роль «того, кто дергает за ниточки». Но за бортом его гордого, хищного судна всё равно болтался один неприятный якорь, который он старался не вытаскивать на свет: ему было хорошо рядом с этим идиотом. Интересно. Горячо. И, как ни странно, спокойно, не смотря на крошащуюся под его ногами пропасть.       Каждый раз, он пытался списать всё это на удовольствие от контроля, который в самым горячий момент, планировал всучить блондину. Но он, внезапно, открыл для себя и ещё кое-что: он полюбил дёргать его за нутро, хотя и скрывал это под предлогом просто довести его до того состояния, когда блондин уже не сможет сопротивляться.       И до этого момента оставалось очень не долго. Потому что сегодня он поедет с ним наверх.