Avalanche

      Пока наверху, двое варились в своём киселе из не до конца осознанных чувств и похоти, внизу, в шале, был обычный, тихий вечер. С разницей в том, что здесь никто никому не дрочил.       Камин потрескивал, раскидывая по комнате рыжие блики.       Обито сидел на полу привалившись к дивану. Вытянув ноги, он медитативно перебирал ступнями, цепляя большие пальцы друг за друга. В одной руке держал телефон, другой — время от времени хватался за своё пиво. На экране висел диалог с очередным заказчиком, который на третий день общения уже выбешивал.       @powpow_samurai: чувак, я хочу гибрид, чтоб и в парк, и в целину, и чтобы не как у всех       @oni_gear: и шоб член вырос сантиметров на пять?       @powpow_samurai: а можно? 😅       @oni_gear: можно. но отдельно и дороже.       @oni_gear: теряем время. вчера отправил три формы, выбери и дело пойдёт. остальное — уже расписано выше.       Он отправил и тут же швырнул телефон в сторону, даже не посмотрев на ещё одно уведомление.              — Не, на сегодня хорош, блять… — он потянулся и зевнул. — Заебали…              Какаши лежал в полудрёме, головой на его бедре. Но услышав очередное ругательство, чуть приоткрыл один глаз.              — М?       — Чё «м»? — недовольно буркнул Обито. — У тебя каждый раз, как я кому-то хамлю, внутренний приступ эстетического страдания?       — Нет, конечно, — хрипло отозвался Какаши. — Я так… напоминаю, что это, как бы, твой бизнес. Хамство своим же клиентам — не лучшая идея.       — Мы на одной волне.       — Обито, — устало выдохнул он, — на одной волне с тобой — только я. Другие — тебя боятся.       — Пацаны меня любят.       — Пацаны знают тебя в лицо и привыкли, что ты припизнутый. Люди — нет. Хотя... не уверен, что они этого не знают.       — Ой, всё! Будто мне это когда-то мешало?       Какаши не ответил. Он чуть поёрзал затылком, устраиваясь поудобнее, потом привстал и потянулся за пледом. Накинув на ноги, вернулся в исходное положение. Знобило... В теле засел плотный намёк на простуду.       Как только улёгся, Обито ещё какое-то время сидел и прикидывал насчёт заказа. Запрос — вкусный, клиент — мутный. Решил, что если завтра тот опять начнёт ебать мозг, он просто продавит ту конфигурацию, которую самому было бы интересно сделать.              Потом перевёл взгляд на лицо Какаши. Расслабленные брови. Разгладившаяся морщина между ними. Ресницы, отбрасывающие мягкие тени. Нос — красивый, прямой, но когда-то сломанный, который он ему сам же и вправлял. Да... когда-то они были моложе и глупее... Но он не менялся.              — Перестань, — тихо сказал Какаши, не открывая глаз.       — Чё?       — Сверлить, — тем же сонным голосом продолжил он. — Ты начинаешь дышать по-другому, когда меня рассматриваешь. Я знаю, что не молодею.       — Ты не стареешь, — автоматически отозвался Обито. — Ты… маринуешься.       — Прекрасно, — сухо ответил Какаши. — Я, значит, маринуюсь, а ты кто? Соевый соус?       — Я — огонь, — важно заявил Обито, ткнув себе в грудь пальцем. — Ты — кобе. Я тебя доготавливаю.       — Это многое объясняет, — протянул Какаши, приоткрыв глаза. — Например, почему мне всё время жарко и болит спина.       Обито фыркнул и, особо не думая, провёл костяшками пальцев по дуге его скулы и под глазом — там, где кожа была темнее от вечного недосыпа.       — Тебя пора подстричь, — вдруг выдал он.       Какаши посмотрел на него снизу вверх, чуть приподняв бровь.       — Меня? Подстричь? Может, сначала себя подстриги? И не только голову, между прочим.       — Что тебе не нравится в моём сексуальном лесу?       Какаши шумно выдохнул и закрыл глаза.       — Сам лес. Имей ввиду: если ты не приведешь себя в порядок — про секс можешь забыть.       — И что, блять, мне с этим делать? — пробормотал Обито, вдруг почувствовав себя идиотом.       — Можешь продолжать быть огнём, — отозвался тот. — Но без леса на яйцах.       — Иди-ка ты на хер, — наклонился к нему Обито, запустив пальцы в волосы и немного сжав. — Тебя никогда не беспокоил мой лес на яйцах.       — Твой лес на яйцах беспокоит меня каждый раз, когда он там появляется, — спокойно отрезал Какаши. — Ты умеешь следить за ним, так что… — он приподнялся и остановился в паре миллиметров от его губ, — … не пизди слишком много.       Быстро поцеловал и снова улёгся ему на бедро.       Обито хотел что-то ответить, но слов не находил. Зато, в последнее время, находил одно и то же — пугающее ощущение, что он, как ни странно, на своём месте. И больше всего боялся того самого рубежа, к которому они никогда не подбирались без катастроф — полгода под одной крышей.       Эдакий невидимый флажок. В календаре — обычные даты, а внутри — «вот там всё всегда прыгает через хуй». И даже при том, что решение сейчас было другим, сердце каждый раз падало в пятки, стоило об этом подумать.       Где-то между воем ветра за окном и треском камина послышалось что-то очень тихое. Сначала ни один из них не понял.       Какаши открыл глаза и прислушался, поглядывая в сторону.       — Это… — тихо начал Обито, — … у меня галлюцинации или кто-то стучит? Но я, на минуточку, НИ ХЕРА не принимал уже пару лет.       — Понятия не имею… — отозвался Какаши, — … но точно не ребята. Они не стали бы стучать. Да и поздно…       Он медленно сел. Стук повторился. Уже настойчивее. Они переглянулись.       — Я открою, — сказал Обито, поднимаясь.       Он встал, подхватил с дивана худи и накинул на себя. Прихватил с собой полупустую бутылку и пошёл к двери.       Приоткрыв, сначала увидел только залетающее в дом снежное облако. Но глаз у Обито был намётам и не на такую хуйню. Хватило пятнадцати секунд, чтобы разглядеть на пороге чёрную фигуру, стоявшую в тени балки. Света хватало ровно настолько, чтобы понять, что это был какой-то мужик в сырой куртке и в натянутом на глаза капюшоне.       — Чё надо? — спросил он с ходу.       И в тот момент, когда фигура отделилась и вышла в полоску света, бутылка вывалилась у Обито из рук... Остатки расплескались при глухом ударе и она тут же укатилась в угол.       Он видел глаза. Тёмные, глубокие, слишком спокойные глаза. С тем самым мерзким сочетанием усталости и ясности, которое его всегда бесило.       — …ты… блять… прикалываешься? — Обито мотал головой, будто пытался вытрясти галлюцинацию.       — Привет, — тихо сказал пришедший.       — «ПРИВЕТ»? — глаза Обито расширились. — Ты… Ты… приходишь сюда… говоришь мне «привет»…. ТЫ ЧТО, БЛЯТЬ, СОВСЕМ ОХУЕЛ ЧТО ЛИ?       Какаши поднялся и направился к двери, с падающим в пятки сердцем. Он остановился в нескольких шагах от двери и смотрел на позу Обито: на побелевшие, сжатые кулаки, на ходившую ходуном челюсть, на сузившиеся глаза и на то, как его трясло.       Когда он встал за его спиной и увидел пришедшего... всё поплыло.       Этот момент Какаши прокручивал в голове много раз. Как это будет? Где? Когда? Но каждый раз там была другая картинка: в аэропорту, в участке, в морге, в конце концов… Только не на его, блять, пороге. Хотя и это был не самый невозможный сценарий.       — Итачи..?       — Привет, — повторил тот, увидев Какаши.       — Так, стоп, блять! СТОП! — Обито поднял ладонь, уже собирающуюся в кулак. — Ты вообще понимаешь, что тебя ищут всем миром? Ты в курсе, что тебя, блять, ЖАРЯТ на каждом канале?       — В курсе, — спокойно ответил Итачи хриплым, прокуренным и слишком ровным голосом. — Но мне больше некуда идти. У меня, кроме вас… никого нет.       Так они и стояли ещё несколько долгих, тяжёлых минут: Итачи смотрел на Какаши, Какаши — на Обито, Обито — на Итачи. Вот такая вот хуйня.       Обито тяжело выдохнул и провёл рукой по лицу.       — Это… это, блять, просто абсурд, — он не переставал трясти головой. — Просто, блять, жесть. Ты… я… блять… у меня нет слов.       — Обито, — Какаши положил руку ему на плечо, — ему нужно укрыться.       Обито размышлял. Ну как размышлял — пытался делать вид, что размышляет, и при этом не въебать Итачи прямо на пороге. Уж очень был велик соблазн. Тогда не пришлось бы заморачиваться с уголовкой — труп, подвал, холод, базовые горные радости.       Он посмотрел на руку Какаши, потом мельком на него самого. Затем, сделал шаг в сторону, развернулся и ушёл вглубь дома, стараясь не разойтись ещё сильнее.       Итачи тихо, почти незаметно выдохнул и зашёл внутрь. И только тогда Какаши увидел всю стихийность бедствия: одежда — не его, на несколько размеров больше; весь грязный, ободранный; запашок вообще стоял такой, что хотелось открыть все окна; ботинки — заляпаны грязью и старой солью. Его сильно потрепало за это время.       — Выглядишь…       —… ужасающе, знаю, — отрезал Итачи, скользнув взглядом по его лицу и тихо добавил: — … а ты не изменился. Совсем.       Будто почуяв неладное, Обито вернулся к ним и тут же навис над Итачи.       — Ты хоть понимаешь, во что ты нас вписал? Это, блять, уголовка. И она светит всем.       — Понимаю, — кивнул Итачи. — Но если я не спрячусь... — он на секунду отвёл глаза, — последствия будут хуже. Не только для меня.       Обито, тяжело дыша, стоял и смотрел на него пару секунд, а потом сорвался.       — Я В АХУЕ! — взревел он, глядя на Какаши. — Ты слышишь его вообще? «Понимаю», говорит. ПОНИМАЮ, БЛЯТЬ!!!       Он закрыл лицо ладонями и остервенело потёр его.       — Ты охуел, Итачи. Ты — охуел.       Он сделал несколько шагов к балке, провёл по ней рукой, погладил — и уебал кулаком со всей дури.       — Блять, это ещё хорошо, что Саске сейчас тут нет, — выдохнул он. — А то был бы полный Болливуд. Не хватает только, чтобы сверху заиграла песня, все заплакали, кто-нибудь побежал по снегу в слоумо, а ты в танце сдох от сердечного приступа.       Он театрально махнул рукой в сторону потолка, в лучших традициях индийских фильмов.       — «Моя жизнь, моя боль, мой младший брат, ой-ой-ой, там-там-там»… БЛЯЯЯЯЯЯЯТЬ…       Какаши скривился, но спорить не стал. Картинка была чертовски точной, и спорить с этим не было сил.       Итачи какое-то время молча смотрел на них обоих, обводил взглядом помещение, прислушивался к тишине — и наконец спросил:       — … где он?       — О, — ухмылка перекосила лицо Обито, — охуенно правильный вопрос. Тебе следовало с него начать.       Он медленно подошёл вплотную.       — Ты хоть раз о нём подумал, когда… — он резко скривился, — … когда ебался с этим падальщиком? Ты хоть раз подумал, как он проводит вечера в одиночестве? Хоть раз, блять?       Глаза Итачи дрогнули. Ситуация шла вразнос.       — Обито, — тихо сказал Какаши, сильнее сжав его плечо. — Хватит.       Но тот не отреагировал.       — Ты вообще, — продолжал он, — хоть секунду думал «а где сейчас Саске?» когда подписывал эти ёбаные бумажки? Я, БЛЯТЬ, ДАЖЕ НЕ ХОЧУ ЗНАТЬ, ЧТО ТЫ ТАМ НАТВОРИЛ, ИТАЧИ. НО ТЫ ВИНОВАТ. ВИНОВАТ ХОТЯ БЫ УЖЕ ПОТОМУ, ЧТО Я ГОВОРИЛ ТЕБЕ «НЕ СВЯЗЫВАЙСЯ С НИМ».       — Да, — ответил Итачи. Без защиты. Без попытки оправдаться. Просто — «да».       — «ДА, ДУМАЛ»? ИЛИ «ДА, ОБИТО, Я — МУДАК»?       — Да, Обито. Я — мудак. Я сильно виноват.       — Ну мне, прям, блять, стало легче, ёбаный в рот! — рявкнул тот. — Я прям чувствую, как всё само собой рассасывается!       — Обито, — Какаши сжал плечо сильнее, — всё. Перестань. Он еле стоит на ногах. Не надо… не сейчас… пожалуйста.       И, наверное, только это его и остановило. Он шумно дышал, смотрел Какаши в глаза, и тот кивал, успокаивая его.       Наконец Обито выдохнул, упёрся рукой в бедро и сказал:       — Короче. Я понятия не имею, во что это всё выльется завтра, когда они вернутся... бляяяять… это будет кошмар… Но сейчас, — он больно ткнул пальцем в грудь Итачи, — тебе надо пожрать, помыться и спать. Говорить будем завтра.       Он наклонился ближе. Так, что их лбы почти соприкоснулись.       — Потому что если мы начнём говорить сейчас… — он сказал это почти шёпотом, — я тебя убью.       Потом накинул куртку и вышел на крыльцо.       — Мне нужно четыре пачки сигарет, блять. Это… просто безумие.       Когда дверь за ним захлопнулась, дверной косяк жалобно скрипнул, и в гостиной повисла тяжёлая тишина. Из-за двери всё ещё доносилось, как он ходит по крыльцу и матерится, но уже тише и сдержаннее.              Итачи стоял посреди комнаты и не знал ни куда деть свои руки, ни куда деть себя. Они молчали. Сквозь эту паузу отчётливо было слышно, как в камине развалилось полено и зашипела смола.       В другой жизни он бы сказал что-нибудь вроде: «давно не виделись» или «рад тебя видеть». Но язык лежал во рту, как кусок безвольной тряпки.       Какаши какое-то время просто стоял к нему боком, прислонившись бёдрами к спинке дивана и скрестив руки на груди.       — Сегодня... ты останешься в его комнате, — сказал он хриплым, уставшим голосом, как будто они обсуждали заселение опоздавшего райдера. — Завтра, когда он вернётся, будем решать вместе.       У Итачи дрогнули пальцы. Слова «в его комнате» оказались сложнее, чем «международный розыск» или «уголовная ответственность».       — Хорошо, — выдавил он и сглотнул ком.       Какаши кивнул и направился в сторону хозблока. Как только дверь за ним закрылась, Итачи остался один — в гостиной, в чужих, сырых шмотках и в чужой — не его — жизни.              Он бывал здесь раньше. Но тогда всё было по-другому. Запущено. Какаши здесь тогда ещё не жил. Они просто приехали на выходные— «как друзья». Тогда это, собственно, и случилось. В этом самом доме, с этим самым камином… когда он понял, что безнадёжно влюблён в него.       Он огляделся.       Сейчас здесь было уютно. И этот уют Какаши собирал годами. Не переездом и ремонтом, а мелочами. Само строение почти не поменялось, но его внимательный взгляд вычленял детали: и небольшую картину на стене, и штопку на пледе, и другие подушки, и несколько новых чашек, которых он никогда не видел раньше… Чашки, очевидно, чьи-то.       Например вон та, World’s Okayest Instructor…       Он усмехнулся. Точно не Какаши. Тот бы назвал её моветоном и полной дичью.       Зато он сразу увидел вещи, которые принадлежали… Обито. Ноутбук с россыпью стикеров на журнальном столике. Телефон, валяющийся на полу. Его кофемашину. От этого стало совсем плохо. Как будто… блять… сука... как будто здесь, пока его не было, случилось тихое слияние.       Повисло ощущение, что между ними что-то необратимо изменилось. Итачи всегда знал, что их отношения далеки от нормы. И если уж совсем честно, каждый раз, когда они расставались, он где-то глубоко внутри надеялся, что однажды что-нибудь произойдёт, и он сможет «запрыгнуть» в одно из таких окон. Но ни разу не получалось. А когда он окончательно осел с Кисаме, перестал пытаться вовсе. Сколько бы он ни долбился в эту дверь — она оставалась закрытой.       В груди шевельнулось что-то похожее на плотную тоску. Он всегда понимал. Даже когда шёл сюда — понимал, что всё ещё любит его. И, если бы мог, правда бы не явился.       А мог ли? Или это всё очередная сказка, которой он сам себя кормил? Может, единственное, что его сюда несло — был вообще не Саске. И тем более не Обито.       Скрип двери выдернул его из мыслей.       Какаши вышел, нагруженный под завязку: свернутый постельный комплект под мышкой, сверху — подушка и одеяло, в другой руке — стопка полотенец и аккуратно сложенная домашняя одежда и бельё.       — Пошли, — только и сказал он. — Провожу.       Итачи кивнул и двинулся следом.       Лестница наверх жалобно скрипела под его шагами. Он уже забыл, насколько эти ступени были живыми. На втором этаже, как всегда, было чуть холоднее. Антресоль не поменялась — всё те же перила, всё тот же вид вниз.       Он знал, что Какаши поведёт его в правое крыло. Левое — всегда было неприступной крепостью и принадлежало только ему. Он никого туда не пускал, разве что… Обито.       Блять, ну почему? Почему сейчас? Почему так?       Внутри у Итачи творился такой ад, что собрать мысли в кучку не представлялось возможным. Терзало. Болело. Было так пусто, что хотелось расплакаться прямо на лестнице. Не ради жалости, а просто потому, что он до охуения устал. И если честно, силы у него остались только на то, чтобы пойти и утопиться.       — Тут, — голос Какаши вернул его в реальность. — Осторожно, порог.       Свободной рукой он нащупал ручку двери и потянул её на себя.       Две двери напротив были распахнуты. Одна — вправо, другая — влево. Комната, куда привёл его Какаши, встретила запахом дерева, стирального порошка и ещё одного — едва ощутимого, но абсолютно родного запаха: Саске. Он бы узнал его из тысячи. Что-то острое, гель для душа, табак, холодный пластик доски и… пустота.       Но поверх этого, в комнате витали какие-то цитрусовые нотки, и Итачи не мог понять, что именно поменялось.       Какаши щёлкнул кнопку лампы на прикроватной тумбочке. Мягкий свет вытащил пространство из полумрака. Он увидел приоткрытый ящик комода, торчащую из него термуху и футболку. На кровати валялась книга.       «Он всё ещё читает перед сном» — почему-то подумал Итачи, и от этого стало ещё хуже.       Какаши молча прошёл к кровати, одним движением откинул одеяло, снял простыню с матраса и швырнул в угол. Быстро и механически застилал чистую: заправил угол, натянул, прошёлся ладонью по ткани.       Итачи знал эти движения наизусть.       Смотрел — и вспоминал: вот он сам, пятнадцатилетний, так же заправляет Саске постель. Вот Какаши, ещё совсем молодой, поправляет простыню в каком-то облезлом хостеле на выезде. Вот чужие постели в гостиницах, где сам Итачи был «лицом бренда» и «гордостью нации»… но не был собой.       «Ты ведь мог быть здесь всегда» — ровным, чужим голосом сказал внутренний обвинитель. — «Здесь. Сейчас. Жить в этом доме. Ты мог. И не стал бы думать ни секунды, если бы он позволил быть рядом. В отличие от Обито. И ты бы отказался от любой карьеры, если бы он только...»       Какаши тем временем закончил с простынёй, запихнул одеяло в пододеяльник, встряхнул его и укрыл сверху кровать. Взбил подушку, натянул наволочку и кинул её на место.       К изголовью придвинул стопку полотенец и положил поверх аккуратно сложенную одежду: старые, но чистые спортивные штаны, мягкую футболку, бельё и толстые носки.       — Ванная направо, — сказал он, не глядя. — Душ работает, горячая вода есть. То, что на тебе… это нужно выбросить. В таком ходить нельзя. Завтра что-нибудь найдём.       «Выбросить».       Да, в этом было что-то символичное.              Итачи кивнул.       Когда Какаши проходил мимо, он тихо окликнул:       — Какаши.       — М?       — Где… он? — голос предательски дрогнул на последнем слове. — Саске.       — В горной хижине, — ответил тот после небольшой паузы. — Выше по склону. Там есть домик для заготовки дров. Помогает парню, который снимает у меня это крыло. Снегоход, дрова, всё такое.       «Помогает».       Итачи почти усмехнулся. Не поверил.              — Он в жизни ни с кем не дружил, — тихо сказал он. — Никогда. Максимум — терпел. И то через раз.       Уголок губ у Какаши приподнялся.       — Ну… всё бывает впервые, — он пожал плечами. — Тот парень… он хороший.       Итачи промолчал. Внутри было такое странное ощущение, будто кто-то вырвал ему ребро, а на его место вставил кусок льда.       «Всё бывает впервые».       Да. Например, впервые за много лет Саске где-то, где он не один. Где у него… кто-то есть. Кроме вот этого разрушенного, загнанного в угол аники, который снова пришёл разъёбывать чужие жизни.       Какаши сделал шаг к двери и остановился в проёме.       — Ладно, — сказал он тихо. — Помойся, поешь, — кивнул куда-то вниз, — я сейчас разогрею мисо и осталась парочка онигири. Большую часть ребята забрали с собой. Если не влезет — хотя бы чай. Завтра… — он запнулся, будто слово застряло в горле, — завтра поговорим.       — Подожди, — вырвалось у Итачи прежде, чем он успел себя остановить.       Шагнув вперёд, он почти машинально схватил его за запястье. Пальцы обхватили сухую, тёплую кожу над косточкой и почувствовали рваный пульс. Тишина снова стала вязкой.       В горле поднялся тяжёлый ком.       — Спасибо, — сказал он тихо. Так тихо, что шёпот почти растворился между досками пола и потолка. — За… всё. Что ты делаешь. Что… пустил. Что не послал.       Звучало пиздец как жалко. Ничего героического, никаких «я всё исправлю» Просто честное, голое «спасибо», в котором сидели усталость, страх и понимание: он вообще-то не имел права сюда приходить.       Какаши не ответил. Он просто посмотрел на его пальцы. Потом поднял глаза. Взгляд пугал.       Медленно, почти осторожно, он вывернул запястье из пальцев Итачи. Чуть сильнее прикусил нижнюю губу, будто пытался вернуть себе контроль через боль. Ещё секунду постоял, словно хотел что-то добавить, но так и не нашёл слов. Развернулся и вышел.       Шаги удалились по коридору, и следующее, что Итачи услышал — скрип закрывающейся двери в левом крыле. Потом, глухой кашель и стук чего-то об пол. Дом опять наполнился только ветром за окном и треском камина внизу.       Итачи остался один.       Он какое-то время просто стоял посредине комнаты, не зная, с чего вообще начать.       «Пожрать, помыться, спать», — эхом отозвался голос Обито.       Но даже такой тупой чек-лист, как оказалось, выполнить было тяжело.       Он глубоко вдохнул. Мышцы ныли так, будто его пиздили дня три подряд. Дёрнул через голову старый свитер, стянул джинсы, которые уже не держали форму, носки. Тело отозвалось дрожью — то ли от холода, то ли от стыда. Всё бросил в одну кучу и посмотрел на этот ужас. Нормальная, ещё недавно приличная одежда теперь выглядела как мусор. Физическое воплощение того, во что он превратил собственную жизнь. Реально можно выбрасывать.       «Сначала помойся» — напомнил он себе.       Он прошёл в ванную и, щёлкнув выключателем, первое, что увидел — были утки. Нервно усмехнулся.       Серая плитка, россыпь безумных жёлтых и оранжевых пятен…       «Ками-сама… Саске же, должно быть, с ума сходит от этого термоядерного пиздеца…»       Бросил взгляд на раковину и обнаружил стакан с двумя щётками. Одна серая, другая с голубой ручкой. Где чья — догадался безошибочно.       Открыл воду. Ждал, пока ледяная струйка станет горячей. Встал под душ и впервые за очень долгое время позволил себе просто стоять. Не думать ни о чём вообще. Он опёрся ладонью о стену рядом с краном. Вода била по затылку, по плечам, смывая грязь, но не облегчала существование ни на грамм.       «Как это вообще можно исправить?»       Ответа не было. И не могло быть. Здесь не было линейного уравнения вида «если я прямо сейчас пойду и сдамся, всё будет хорошо». Если он сдастся — разъебёт ещё больше. Если не сдастся — разъебёт иначе. Он уже был в стадии, когда любой шаг — по минному полю.       А ещё… было кое-что, что он не хотел формулировать даже мысленно.       Он закрыл глаза и на внутреннем экране появилась другая картинка: тот же дом, тот же камин. Только на диване не Обито, а он сам. Какаши проходит мимо и не смотрит настороженным, чужим взглядом, а просто целует в макушку, роняя на пол мокрый, после катки, бафф. Саске матерится в углу, потому что уронил доску себе на палец. Итачи живёт. Не плавится в этом говне, а живёт.       Он даже сам не понял, как начал витать в нелепых фантазиях. И как только опомнился, устыдился собственных мыслей.       Он выключил воду. В ванной сразу стало холодно и тихо. Только капли ещё какое-то время падали с волос и носа на кафель.       Вытерся одним из чистых полотенец. Накинул на себя ту одежду, что принёс Какаши. От одной мысли о чужом белье стало физически тошно. Блять... настолько, что пиздец... Но у него не было ничего.       Штаны сели свободно. Футболка чуть великовата в плечах, явно не новая, домашняя — и от этого почему-то стало странно уютно. Как будто на пару минут его приняли не как беглеца, а как… своего.       После душа он спустился вниз. Перелил в кружку суп, сел за стол, ел и не чувствовал вкуса. Два онигири запихнул в себя по инерции, даже не разбираясь, что внутри. Тело, по крайней мере, сказало «спасибо». На чай сил уже не хватило.       Снова наверх. Снова — в ту самую комнату, которая пахла братом и чужой жизнью.... которая могла быть его.       Он улёгся на кровать и сразу натянул одеяло до подбородка. Долго лежал с открытыми глазами, рассматривая деревянный потолок.       «Я должен был быть рядом…» — пронеслось в голове. — «Всегда. Не в пресс-релизах, не в роликах, не на фотках. Рядом. С ним. С ним. С ним…»       Если бы кто-то сейчас спросил, кого он имел в виду, он бы не смог ответить. Потому что всплывали сразу оба: маленький, упёртый, обиженный на весь мир Саске.              И Какаши.       Слёзы накатывали медленно, как прилив. Сначала — странное жжение где-то за переносицей. Потом — тяжесть в груди, которая никак не хотела рассеиваться. Он пытался дышать глубже, но от этого становилось только хуже.       Перевернувшись на бок, уткнулся лицом в подушку. Ткань наволочки тут же нагрелась от его дыхания. Прикусил губу, пытаясь сдержать всё это, но тело решило иначе.       Первый всхлип вырвался почти беззвучно. Как будто где-то там, глубоко внутри у него лопнула маленькая, но важная струна. Потом второй. Он рвано дышал, стараясь не издать ни звука, потому что мысль, что кто-то услышит, была невыносимой.       Плакал не громко и не истерично. Так, как плачут взрослые, у которых больше не осталось ни сил, ни оправданий.       За всё сразу.       За Фонд.       За Кисаме.       За тех пацанов, которых они обули красивыми бумажками.       За Саске, которого он втянул в это дерьмо своими руками.       За каждое «потом» и «не сейчас».       И больше всего — за то, что Какаши лежал не на этом матрасе, не в этой комнате и не рядом с ним.       А рядом с Обито.              Итачи зажмурился так сильно, что заболели веки. Он обнял подушку, в надежде, что это может хоть как-то уменьшить его внутреннюю пустоту. Он понятия не имел, что будет, когда Саске его увидит.       Что он ему скажет? Как посмотрит в глаза брату, когда тот зайдёт и увидит его в этом доме? Не знал, найдёт ли хоть одно решение, которое не добьёт всех окончательно.       Снаружи завыл ветер.       Где-то вдалеке, с карниза сполз снег, эхом принеся глухой раскат. Дом дрогнул, скрипя балками. В этом скрипе было что-то вроде убаюкивающей колыбельной.       Слёзы постепенно иссякли сами собой. Дыхание выровнялось. Где-то на границе сна, он успел зацепить ещё одну, последнюю мысль:       «Если бы… если бы всё было иначе… я бы просто лежал здесь и слушал, как он дышит рядом».       Но рядом никто не дышал. Комната была пустой, как и он сам.       «Ты всё проебал...» — повторил голос. — «Вообще всё».       Итачи, наконец, провалился в тяжёлый, неглубокий сон — с опухшими глазами, мокрой подушкой и ощущением, что завтра ему придётся заново учиться стоять на ногах в мире, который он сам же разнёс в щепки. Если, конечно, доживёт...