Профессор Учиха и его худшая студентка

Последняя неделя в университете вибрировала странным напряжением. Казалось, сама атмосфера предчувствовала неминуемое завершение. Саске читал лекции с непривычной мягкостью — голос не срывался в привычный гнев, даже проскальзывали редкие, робкие шутки. Студенты перешептывались за спиной: «Учиха стал человеком…». Сакура сдавала последние зачеты, неизменно зарабатывая свои A+, повергая всех в тихий шок. Хината несмело спросила, словно боясь разрушить хрупкую иллюзию: — Вы… уезжаете? Сакура одарила ее легкой, печальной улыбкой: — Да. В Токио. Суйгецу, как всегда, был громок и театрален: — Учиха уходит? Мир летит в тартарары! Вечером в его квартире, затопленной полумраком, они молчаливо собирали вещи. Коридор превратился в узкий лабиринт из картонных коробок, хранящих осколки их прошлой жизни. Ее зубная щетка уже покоилась в одной из них, но она, не раздумывая, выудила ее обратно, словно отказываясь отпускать последние нити былого. Он произнес тихо, с неожиданной дрожью в голосе: — Завтра последний вторник. Хочу провести его там. Где все началось. Она, чуть помедлив, ответила: — В 407? — Да. В последний раз. Вторник. 22:00. Кампус погружен в звенящую тишину, нарушаемую лишь мерным гулом фонарей и шелестом ветра в кронах деревьев. Она пришла в его старой, выцветшей рубашке, скрытой под просторным пальто, словно прячась от любопытных взглядов самой ночи. Дверь в 407 аудиторию приоткрыта, словно приглашая войти в священное пространство их личной истории. Внутри царит мягкий, интимный свет, исходящий от настольной лампы на кафедре, отбрасывающей причудливые тени. В воздухе витает терпкий запах мела, пыли и неуловимый, пьянящий аромат их двоих. На доске, четким, узнаваемым почерком, выведено: «Криминальная психология. Последняя лекция». Он с тихим щелчком запирает дверь на ключ, отрезая их от остального мира. — Это наш последний вторник здесь. Они стоят у доски, погруженные в омут воспоминаний. Он, смотря ей прямо в глаза, произносит: — Здесь я впервые увидел тебя, сидящую на последней парте, в этой вызывающе короткой юбке. И тогда я подумал: «Эта девчонка сведет меня с ума…». Она усмехается, в ее взгляде мелькает искорка былого озорства: — А я подумала: «Этот профессор — самовлюбленный мудак». И, знаешь, я была права. Они смеются, тихо и как-то обреченно, в их смехе сквозит печаль расставания. Он, взяв ее руку в свою, говорит серьезно: — Я ни о чем не жалею. Даже о том, что, как ты говоришь, «ломал» тебя. Потому что это, в конечном счете, привело нас сюда. Она, сжимая его ладонь в ответ, шепчет: — Я тоже не жалею. Но теперь… теперь мы другие. Он, не говоря ни слова, ведет ее к тому самому столу, месту их первых, робких прикосновений. Раздевает медленно, с благоговейной нежностью, словно прикасаясь к бесценному произведению искусства. Сначала пальто — ткань шуршит, соскальзывая на пол, подобно сброшенному бремени прошлых обид. Затем он осыпает поцелуями ее плечи, ключицы — его губы горячие, дыхание обжигает обнаженную кожу, заставляя ее вздрагивать. Потом наступает черед рубашки — пуговица за пуговицей, его губы оставляют пылкие следы на каждом открывающемся сантиметре: шея (легкий укус, язык скользит по венам, вызывая приятную дрожь), грудь (он кружит языком вокруг сосков, ласкает нежно, прикусывает зубами, заставляя ее тихо застонать), живот (язык проникает в пупок, вызывая волну мурашек по всему телу, она выгибается в сладостной истоме). Юбка — скользит вниз по бедрам, оставляя за собой шлейф воспоминаний, он целует внутреннюю сторону бедер — медленно, горячо, вызывая бурю ощущений. Колени, икры, каждый пальчик на ногах — он берет их в рот, ласкает языком между пальцами, она дрожит от этого неистового, всепоглощающего внимания. Она лежит на столе обнаженная, беззащитная. Холод дерева под спиной резко контрастирует с огнем, бушующим в ее крови. Он стоит на коленях перед столом, словно молясь своей богине. Его руки на ее бедрах — раздвигают их медленно, пальцы скользят по внутренней стороне, оставляя влажные, трепетные следы. Губы на коже — он целует, лижет, оставляет дорожки огня, испепеляющие все вокруг. Дыхание обжигает. Потом язык — от входа вверх, медленно, так, словно он пробует этот божественный вкус в последний раз. Кружит вокруг клитора — нежно, едва касаясь, дразня, вызывая сладостную боль, потом сильнее, сосёт, втягивает в рот, сводя с ума. Входит языком внутрь — глубоко, медленно, чувствует каждый ее спазм, каждый вздох. Пальцы — два, потом три — входят, изгибаются, находят заветную точку, взрывая ее изнутри. Она выгибается дугой, руки судорожно вцепляются в его волосы, тянут ближе, стремясь к полному единению. Он творит это долго — час, а может быть, и больше. Медленно, мучительно сладко. На каждый ее стон — он останавливается, целует ее бедро, ждет, пока она, измученная желанием, не попросит его продолжить. И тогда все начинается сначала — язык, губы, зубы, легкие укусы, доводящие до исступления, до сладкой, невыносимой боли. Она кончает первый раз — тихо, от одного его дыхания на клиторе, тело пронзает мелкая дрожь, словно от прикосновения к оголенному нерву. Второй — когда он одновременно входит пальцами и сосёт, лаская, терзая, она стонет его имя, словно мольбу. Третий — когда он добавляет третий палец и кружит языком без остановки, не давая передышки, она кричит тихо, надрывно, слезы текут по вискам, смешиваясь с соленым привкусом страсти. Он встает. Раздевается сам, торопливо, импульсивно, словно сбрасывая последнюю броню. Рубашка падает на пол, брюки тоже — все летит в беспорядке, подчиняясь лишь неудержимой силе желания. Ложится на нее — кожа к коже, тепло к теплу, плоть к плоти. Входит медленно — сантиметр за сантиметром, глаза в глаза, дыхание смешивается, образуя единый ритм. Темп медленный, почти неподвижный. Просто внутри. Они чувствуют каждый пульс, каждый спазм, каждый вздох друг друга. Руки переплетены, пальцы сжаты до боли, словно боясь разжать объятия. Он шепчет: — Запоминаю тебя. Каждую клетку. Каждый вздох. Каждый вкус. Она, отвечая на его взгляд, произносит тихо, но уверенно: — Я уже твоя навсегда. Он начинает двигаться — медленно, глубоко, словно погружаясь в океан чувств. Каждый толчок — как признание в любви, как клятва верности. Губы в губы — он целует ее слезы, соленые, горькие, но такие сладкие. Руки на ее спине — он гладит позвоночник, каждый позвонок, словно запечатлевая ее в своей памяти навсегда. Она кончает четвертый раз — от одного его взгляда, от ощущения полноты, от всепоглощающей любви. Он кончает следом — глубоко, до спазма, с ее именем на губах, со слезами в глазах, словно отдавая ей всего себя без остатка. Остается внутри, не в силах разомкнуть объятия. Обнимает крепко, нежно. Целует слезы, ласкает волосы, словно пытаясь защитить от всего мира. Они лежат на столе, в тишине, около часа — в тишине, нарушаемой лишь учащенным дыханием и бешено бьющимися сердцами. Он помогает ей одеться — медленно, бережно, целует каждый закрытый сантиметр кожи, словно прощаясь с ней навсегда. Берёт ключ от аудитории и вкладывает ей в ладонь: — Возьми. На память. Она, с грустью в голосе, спрашивает: — А завтра? Он, чуть помедлив, отвечает: — Завтра мы уезжаем. Новая жизнь. Без аудиторий. Только мы.

***

Они в его квартире, залитой солнечным светом — коробки собраны и заклеены, словно погребая под собой прошлое. Он готовит последний завтрак в этой квартире — яичницу с беконом, ее любимое блюдо. Она надевает его рубашку, словно пытаясь сохранить его запах, его тепло на своей коже. Он, посмотрев на нее с любовью, спрашивает: — Готова? Она, подойдя к нему и нежно обняв, отвечает: — С тобой — да. Они уходят рука в руке, оставляя за спиной кампус, ставший родным. Аудитория 407 остается пустой, храня в себе тайны их любви — ключ у нее в кармане, маленький кусочек их общего прошлого.