Космическая пыль внутри

Пьяный голос в соседней комнате кричит: «Теперь «Районы-кварталы» давай!», и Арсений морщится. Стены тут, конечно, картонные, даром что сам дом — большой и двухэтажный, снятый по случаю удачного окончания сессии. Ну, не для всех удачного — Стаховича, например, наконец-то отчислят, и Арсений поднял за это как минимум три бокала «отвёртки». Вслух, конечно, тостов не произносил, но про себя покуражился вволю, представляя, как этот напыщенный придурок с позором вернётся домой. Поделом Дмитрий Темурович его завалил, а ведь он даже не знал, какие сплетни Стахович распускал после его развода. Карма в действии — Арсений одобряет. Веселье всё ещё в полном разгаре, хотя они начали, когда не было и двух часов дня, а сейчас уже глубоко за полночь. Один Арсений мается, как неприкаянная душа, и всерьёз размышляет, не вызвать ли на остатки стипендии такси, прячась в закутке у кухни. Поначалу он тоже веселился. Пил, голосил во всё горло вместе с Серёжей все старые хиты, которые ставил Журавль, танцевал — сначала, как все, на полу, а после забрался на стол. Дима тут же включил подходящую музыку, и Арсений, красуясь, даже вынул из шлёвок ремень и стянул футболку. Толпа одобрительно заулюлюкала, и хотя дальше раздеваться он бы всё равно не стал, пару эротичных движений продемонстрировать собирался. А потом ему на глаза попался чёртов Шастун. Тот самый Шастун, который мог уничтожить его одним словом, но вместо этого целый год просто пялился на него, заставляя краснеть и нервничать. Он стоял и, как и все, наблюдал за его танцем, но только под его пристальным взглядом Арсений почувствовал себя голым и некрасивым. Пришлось торопливо одеваться и слезать со стола, игнорируя разочарованные крики, а после — исправлять резко испортившееся настроение коктейлями, в которых водки было больше, чем сока. Поначалу это работало, но незаметно привело Арсения к той самой грани, когда хотелось найти проклятого Шастуна и высказать ему всё — и чёрт с ним и с его правдой. Вовремя притормозив, Арсений перешёл на воду и с той минуты, исключённый из всеобщего разгула собственноручно, изо всех сил пытался себя чем-нибудь занять. Обошёл дом, уворачиваясь от желающих затянуть его то играть в бутылочку, то разговаривать за жизнь, а то и вовсе приглашающих в спальню с недвусмысленными намерениями, прогулялся по территории снаружи, даже сбегал до ближайшего поворота и посидел на огромном камне, рассматривая яркие звёзды — в городе таких не было. Окончательно протрезвев и вернувшись в дом, он загрустил — нет одиночества хуже, чем быть трезвым среди пьяной толпы. Вариантов было два: всё-таки уехать и корить потом себя за импульсивное решение, питаясь одними макаронами до самой стипендии, или попытаться если не уснуть, то хотя бы отдохнуть. Он выбрал второе, здраво рассудив, что рано или поздно музыка и вопли стихнут, а, значит, удастся поспать, а утром всё не будет казаться таким мрачным. Во время первого обхода дома он нашёл неприметную дверь в самом конце коридора на втором этаже — она не бросалась в глаза так, как остальные, потому что рядом стояла роскошная кадка с пальмой и загораживала обзор. Какая-никакая, но всё же маскировка и гарантия того, что его уединение не будет нарушено первым же нетрезвым одногруппником. Поэтому сейчас Арсений ненадолго забегает на кухню, берёт пачку виноградного сока — от апельсинового уже тошнит — и пару бутербродов, заворачивая те в салфетку, чтобы не обветрились ещё сильнее. После отправляется в своё импровизированное убежище. Внутри комната оказывается обычной — журнальный столик между двух кресел, широкий шкаф с полностью зеркальными дверцами и уже разложенный большой диван с кучей подушек и приготовленными постельными принадлежностями. Арсений размещает свои съестные припасы, ставит телефон на зарядку и, поёжившись от внезапного ощущения прохлады, вытягивает из стопки плед. Осматривает его на предмет подозрительных пятен, даже нюхает, не доверяя обещанной свежести, но в итоге остаётся доволен проведённым осмотром и закутывается в мягкую ткань. Спать не хочется, диван не манит, поэтому он залезает с ногами в кресло и прикрывает глаза. Музыка с первого этажа всё ещё доносится, но как будто становится тише, и здесь, в уютном кресле и под защитой пледа, а, главное, в одиночестве, Арсений даже чувствует некоторое умиротворение. Кажется, он всё-таки ненадолго вырубается, потому что когда раздаётся грохот распахнувшейся и ударившей в стену двери, он пугается и не сразу понимает, что происходит. Проморгавшись, смотрит в сторону выхода и, к собственному неудовольствию, видит возле него Антона. Умиротворение тут же улетучивается, не оставив после себя ни следа. Антон же, заметив Арсения, расплывается в улыбке и закрывает дверь — почему-то не с обратной стороны. Судя по красным щекам, он к тому же пьян, и это ещё хуже — Арсений не знает, чего от него такого ожидать. — О, Арс, а я тебя ищу. Этого ещё не хватало. — Что тебе от меня надо? Антон моргает, словно не ожидал прямого вопроса так скоро, сглатывает, но, вместо того, чтобы сконфужено удалиться туда, откуда пришёл, он неожиданно расправляет плечи и говорит: — Ты мне нравишься. Что? Арсений горько смеётся — это удар ниже пояса буквально. — Ты, видимо, перебрал, так что иди и проспись в какой-нибудь другой комнате. — Я выпил для храбрости, потому что иначе бы не смог подойти, но это правда — ты мне нравишься. Очень. Он кажется и впрямь трезвее, чем можно было предположить, даже язык не заплетается, но это делает всё происходящее ещё обиднее. — Не смешно. — Я абсолютно серьёзен. — Не надо издеваться, — просит Арсений, ненавидя себя за беззащитные нотки в голосе. Просто пусть уйдёт, пусть оставит в покое, пусть рассмеётся или заклеймит вслух, но не причиняет боль таким способом — в Арсении сейчас нет сил дать этому отпор. Ощущение чрезмерной уязвимости поднимает его на ноги и заставляет отойти к окну. Антон, напротив, подходит ближе и садится на второе кресло. — Я не издеваюсь, Арсений. Ты мне правда нравишься, причём давно — ещё с первого курса. Как он смеет сидеть тут и нести всю эту чушь? Тот Антон, которого Арсений думал, что узнал, не производил впечатления жестокого человека. С другой стороны, все могут казаться добряками, пока не узнают, как сильно ты от них отличаешься. — Ладно, и что? К чему эти признания? Хочешь трахнуть меня и после рассказать друзьям? Может, камеру принёс, чтобы заснять всё? Или в самый ответственный момент они сами ворвутся? Взглядом Антона можно резать стекло — Арсений отступает ещё на шаг. — За кого ты меня принимаешь? — За человека, который узнал то, что не должен был, и заставил меня каждый чёртов день думать о том, когда об этом будут говорить все вокруг. — Я бы никогда никому ничего не сказал. Арс, это твоя тайна, не моя. И я не хочу тебя трахать. Я хочу тебя любить. Арсений ёжится и обнимает себя за плечи, жалея, что всё-таки не уехал, пока была возможность. Тогда бы он не стоял здесь и не чувствовал себя бабочкой, которую насаживают на булавку. — Зачем ты всё это говоришь? Ты же видел меня. — Потому что я хочу показать тебе, какой ты. Это уже слишком самонадеянно. — Ты не знаешь, какой я. Ты понятия об этом не имеешь. То, что ты узнал о моей ущербности, не даёт тебе права смеяться. — Я не считаю тебя ущербным. И я бы никогда не стал над тобой смеяться. — Почему я должен тебе верить? Антон поднимается с кресла и делает шаг к нему. Арсений борется с желанием выпрыгнуть в окно. — Потому что если бы я хотел кому-то что-то рассказать, то за год бы точно нашёл возможности. Но я не хотел даже тогда, когда ты начал отпускать в мой адрес едкие замечания, потому что понимал, что ты защищаешься. И я знаю тебя. Я знаю, что ты любишь быть в центре внимания, но в какой-то момент устаёшь от людей, исчезаешь и прячешься. Знаю, что у тебя много знакомых, но по-настоящему к себе ты не подпускаешь никого. Знаю, что ты любишь театр, бег и фильмы про супергероев, чёрный кофе, булочки с корицей и осень. Знаю, что ты добрый и эмоциональный, хотя пытаешься казаться равнодушным. Знаю, что ты самый красивый человек, которого я когда-либо видел, и если бы ты дал мне шанс, я бы изо всех сил постарался сделать тебя счастливым. Антон явно владеет гипнозом. Иначе как объяснить тот факт, что Арсений целует его, сминая губы, желая агрессией и напором стереть всю обещанную нежность, чтобы потом снова не стало больно от разочарования, а Антон гладит его скулы большими пальцами и поцелуй замедляет, лаская его губы медленно и бережно. Как объяснить руки Арсения на его плечах, бешеный стук сердца и невыносимую нужду наконец-то почувствовать себя желанным хотя бы на один-единственный миг, бушующую внизу живота. Как объяснить, почему он безропотно позволяет Антону расстегнуть свои джинсы и стянуть их ниже по бёдрам, а потом и вовсе снять. Как объяснить, что Арсений не убегает, а разрешает за руку подвести себя к шкафу и стоит там, с зацелованными губами и лихорадочно блестящими глазами, в трусах, футболке и розовых носках, пока Антон запирает дверь на ключ, а после, прижавшись грудью к его спине, целует в шею. Арсений закрывает глаза, больше неспособный на это смотреть, но чувствительность тела, которого никто и никогда раньше так не касался, из-за этого только возрастает. Дыхание Антона шевелит короткие волоски на шее, его пальцы скользят под футболку и аккуратно оглаживают живот и грудь, а губы оставляют невидимые отпечатки сначала на шее и за ухом, а после переключаются на щёку. Когда Антон тянет его футболку вверх, Арсений послушно поднимает руки. Когда его ладони укладываются на края обычных чёрных трусов, Арсений сглатывает. — Можно? Что можно, хочет спросить Арсений. Можно ли посмотреть, правда ли я такой неправильный? Можно ли раздеть меня, а потом окончательно разбить сердце? Антон ведь ему понравился сразу. Он бы никогда не решился к нему подкатить, помня о том, что именно у него находится между ног, но дружить же никто не запрещал. Они хорошо прообщались весь первый курс и половину второго, и иногда Арсению даже казалось, что тактильность и взгляды Антона по отношению к нему имеют не только дружеский подтекст, а потом Шаст случайно увидел его ночью в общажном душе — голого и уродливого. Арсений никогда не забудет шок в его глазах и собственную боль от очередного напоминания о том, что никто и никогда не сможет принять его таким, какой он есть. Он тогда вылетел из ванной, оделся, не вытираясь, и убежал в свою комнату, подальше от этих красивых глаз, которые больше никогда не посмотрят на него с теплотой. За выходные он так накрутил себя, что в понедельник не пошёл на пары. Представил, как заходит в аудиторию и видит на доске какую-нибудь надпись про себя, и не смог. Вторник и среда прошли в том же тревожном ожидании, только теперь он ждал, что кто-нибудь придёт в его комнату, чтобы высмеять и осудить. Кто-то и правда стучался несколько раз, но Арсений не открыл. Антон что-то писал ему, но Арсений, не глядя, всё удалил и заблокировал его везде, где смог. В четверг он собрался с духом и пришёл в универ. Он ждал насмешек, шепотков, тыканий пальцем, может, даже какой-нибудь физической расправы, но всё было как всегда. Ему кивали, с ним здоровались, спрашивали, куда он пропал и подготовился ли к семинару. Он привычно сел с Серёжей, боясь поверить, что как минимум на сегодня казнь отменяется, а потом в аудитории появился Шастун. Заметив Арсения, он с решительным видом направился прямо к нему и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут прозвенел звонок, и в аудиторию вошёл препод, призывая к тишине. Антону пришлось отступить, а когда он повторно подошёл в перерыве и спросил, могут ли они поговорить, Арсений, накрутивший себя до трясущихся рук, его послал. Сейчас Антон стоит позади него, и вопрос снова висит между ними, только теперь вместе с ним на щиколотках должны повиснуть Арсовы трусы. Он немного истерично хихикает, но на повторное и очень серьёзное: «Можно?» кивает — сказать это словами он не готов. Когда трусы падают вниз, Арсений неотрывно наблюдает за лицом Антона — не мелькнёт ли на нём отвращение, или смех, или унижающая жалость, но ничего такого не находит. Напротив, Антон выглядит так, словно… любуется. Это не может быть правдой, но у него расширены зрачки, а язык то и дело облизывает губы, как будто Арсений ему и правда… Как будто Арсений… — Ты такой красивый, — вклинивается в его беспокойные мысли неожиданный комплимент, от которого тут же хочется скрестить ноги. Но горячие ладони, гладящие внутреннюю сторону бёдер, позорно лишают тело даже малейшего сопротивления. Остаётся только попросить: — Не надо. — Что не надо? Говорить правду? Ни за что не перестану. Он возвращается ладонями выше, лаская плечи и грудь, расслабляя напряжённо застывшего Арсения и заставляя откинуться на себя. Потом укладывает их на низ живота и спрашивает: — Как тебе нравится? Арсений хотел бы не понимать, о чём его спрашивают. Впрочем, ответа на этот вопрос всё равно нет — у него очень сложные отношения со своим телом, но признаваться в этом слишком стыдно. С другой стороны, он и так уже позволил Антону очень много, а врать совсем не хочется. — Арс, как тебе нравится? — Я не знаю. — Не знаешь? — Я стараюсь не трогать… это. Антон не спрашивает: «А другие? Неужели никто никогда к тебе не прикасался? Ты что, девственник?». Он говорит: — Тогда я потрогаю за тебя. Одна его рука обхватывает Арсения поперёк живота, даря неожиданную уверенность в том, что ему не дадут упасть — что бы это в его бедовой голове не значило. — Смотри внимательно, Арсений. Тёплые подушечки касаются выбритого в очередной попытке заставить отвратительное тело выглядеть лучше лобка, гладят осторожно, едва уловимо, но Арсений всё равно вздрагивает, покрываясь мурашками. — Тшш, всё хорошо. Не бойся. — Я не боюсь. — Конечно, не боишься. Ты ведь самый смелый человек из всех, кого я знаю. Палец скользит ниже и трогает клитор. Рука Арсения сама взлетает и хватает Антона за запястье. В зеркале это выглядит так, словно Арсений ласкает себя рукой Антона, и от этой мысли щёки мгновенно вспыхивают, а внизу живота расплёскивается возбуждение. — Я не причиню тебе вреда, Арсений. Веришь? Никогда не причиню. Я просто хочу сделать тебе хорошо. Ты мне позволишь? Арсений смотрит ему в глаза в отражении и видит в них непоколебимую готовность отступить, если он откажется, и именно это даёт ему решимость отпустить чужую ладонь. Пальцы тут же ползут ниже и оглаживают большие половые губы, а потом Антон накрывает его пах всей ладонью и не двигается, как будто приучая к собственному теплу. Арсений смотрит в зеркало, боясь моргнуть и пропустить хотя бы секунду этого завораживающего зрелища. На лобке чувствуется жар кожи Антона, а пальцы лежат неподвижно, но всё выглядит так, как будто прямо сейчас они находятся внутри Арсения. Он представляет, как бы это могло ощущаться, и вместе с усилившимся желанием чувствует нужду в защите. Он поворачивает голову, не уверенный, что сможет попросить, но Антон понимает и так, целует, не пытаясь проникнуть в рот языком, и Арсений сначала недоумевает, а потом чужие пальцы раздвигают его половые губы и касаются совсем откровенно — и Арсений стонет, забывая обо всём. — Как у тебя там всё нежно. Антон неторопливо ласкает чувствительные складки, а потом возвращается к клитору. Арсений чувствует, что его пальцы стали влажными, и против всякой логики надеется, что это не то, чем кажется. Впрочем, мысли покидают его голову, разбегаясь по углам комнаты, когда Антон начинает ритмично двигать рукой. Арсений задыхается. Тело словно электризуется и предаёт его, отдаваясь во власть Антона. Голова сама укладывается на его плечо, а бёдра робко подаются навстречу сладким поглаживаниям. Ему приятно, стыдно, страшно, а ещё — надо, очень надо узнать о себе что-то новое, сокровенное, и разделить это с Антоном. Ещё хуже — или лучше? — становится, когда Антон открывает рот. — Тебе нравится? — Н-н-не… — Нравится. Ты мокрый, видишь? К ужасу Арсения, Антон поднимает к его лицу руку — пальцы все в смазке. — Оближешь? — Нет! — Тогда я оближу. Он тянет пальцы в рот и смакует их, словно самый лучший в мире десерт — даже глаза закрывает. Потом открывает их снова и, поймав жадно наблюдающий за ним взгляд Арсения, говорит: — Ммм, вкусный. Какая-то мысль, очевидно, тут же посещает его голову, потому что он задумчиво щурится пару секунд, а потом улыбается так ярко, что Арсений плывёт окончательно. — Позволишь мне ласкать тебя губами? — Что? Потерянный в незнакомых ощущениях, Арсений не сразу понимает, о чём его спрашивают. Только когда Антон облизывает губы, до него доходит. О, боже. Он же не собирается? — Арс? — Я… Я не… — Обещаю быть осторожным и нежным. Если тебе не понравится, мы тут же прекратим. Арсений не может сказать ни да, ни нет. Ему страшно, но любопытно, и больше всего хочется, чтобы Антон снова его поцеловал и наполнил уверенностью. — Арс? — Поцелуешь меня? — сдаётся он. Антон улыбается, когда разворачивает его лицом к себе. Поцелуй на этот раз уже не мягкий и осторожный, он жаркий и влажный, и язык Антона ныряет в его рот и исследует его, а после ласкает язык Арсения, и всё это сводит с ума. Он встаёт на носочки и обнимает Антона за шею, чувствуя, как ладони поддерживают его за спину, а в живот упирается очевидная твёрдость в Антоновых штанах — он и правда его хочет! Мысль ошпаривает кипятком, и Арсений наконец позволяет себе просто отдаться держащим его ладоням полностью. Когда Антон отстраняется, Арсений встречает его взгляд почти без стеснения. — Это значит «да»? — Если ты хочешь. — О, я очень хочу. Антон целует его снова, оглаживая зарумянившиеся щёки пальцами, и Арсения мажет от его неприкрытой нежности. Разорвав поцелуй с очевидной неохотой, Антон бросает взгляд куда-то Арсению за спину и неожиданно радостно восклицает: — О, придумал! Пока Арсений стоит, всё-таки прикрываясь руками, Антон пододвигает одно из кресел ближе к зеркальным дверцам, потом усаживает в него Арсения, а сам опускается на колени. Если у Арсения в этот момент и замирает сердце, то никто бы не смог его в этом упрекнуть. Не тогда, когда Антон укладывает свои тёплые ладони ему на бёдра и говорит: — Ты не увидишь самое интересное, оно достанется только мне, но ты увидишь мою голову между своих бёдер. И ты точно почувствуешь, как я тебя ласкаю, и увидишь своё лицо в этот момент. Смотри в отражение. Арсений послушно смотрит, но горячее дыхание, касающееся промежности, как и поза, в которой он находится, заставляют его чувствовать себя не просто взбудораженным — наэлектризованным. Словно стоит Антону снова прикоснуться к нему, как Арсений вспыхнет огненным цветком, но он жаждет этого так сильно, что подобная перспектива совсем не пугает, лишь добавляет происходящему остроты. Когда горячий и влажный язык впервые касается клитора, Арсения подбрасывает. Антон успевает отклониться, чтобы не получить по челюсти какой-нибудь частью непослушного тела, а после фиксирует его бёдра крепче — Арсений против всякой логики чувствует себя не в ловушке, а свободным. Когда скользкое давление возвращается, он сжимает подлокотники так, что белеют пальцы. Он не знал, что это может быть так. Антон успокаивающе гладит его бёдра, но его язык неумолим — лижет, напирает, мягкий, но твёрдый, ласковый, но неотвратимый. Антон ещё и постанывает периодически, и это, кажется, добивает Арсения окончательно — он выгибается, нуждающийся и доверяющий, и уже не сдерживает вырывающиеся из него звуки. Шастун же от процесса отвлекается только на то, чтобы говорить ужасные вещи, но в эти моменты за работу принимаются его пальцы, и Арсений не знает, что действует на него сильнее. — Какой ты сладкий. Какой чувствительный. Какой раскрытый — только для меня. Его губы в эти моменты блестят от смазки, а зрачки окончательно поглощают зелёную радужку, и Арсений никогда не видел никого красивее. Ещё он никогда не хотел кого-то так полноценно и никому другому бы не позволил смотреть на себя такого — обнажённого в самом глубинном смысле, открытого и готового принять всё, что Антон ему даст. В какой-то момент Антон подтягивает его за бёдра ещё ближе к краю и закидывает одну его ногу на своё плечо, из-за чего Арсений теряет равновесие и упирается макушкой в спинку кресла, зависнув в каком-то полупадении и держась одной рукой за подлокотник, и тут же возвращается к прерванному занятию. Теперь его язык лижет плашмя, захватывая больше нежной кожи, и от мысли, что он мог бы оказаться внутри, Арсения перетряхивает. Уже мало соображающий от накрывающих его волн жгучего удовольствия, он смотрит в зеркало и видит свою ногу в носке на широкой спине Антона — от этого вида всё внутри сжимается. Он вспоминает, что Антон, в отличие от него, всё ещё полностью одет, и это кажется преступлением, но возмущаться не получается — не тогда, когда его так старательно вылизывают. — Ты бы хотел почувствовать внутри мои пальцы? — Антон… — А мой член? Ты бы хотел, чтобы он оказался внутри? Он бы так приятно растягивал тебя, и я бы двигался медленно-медленно, чтобы ты прочувствовал каждый миллиметр. В тебе наверняка было бы так туго и влажно, что я хотел бы двигаться быстрее, но не смел, пока ты не позволишь. Потом ты бы вошёл во вкус, сжимался на мне и просил ещё, и я бы дал тебе это. Я бы дал тебе всё, что ты попросишь. Ты бы тёк сильнее, из-за чего смазка хлюпала бы от каждого движения, а ты бы подавался навстречу, требовательно и жадно, и кончил бы, когда я коснулся пальцами твоего набухшего клитора. Арсения больше нет. Есть только смущение и жажда, сильнее которой он не испытывал никогда в жизни. — Хотел бы? Отвечай. — Д-да. — Однажды так и случится. А пока я буду любить тебя так. Больше Антон не отвлекается. Движения языка становятся быстрее и точнее, он больше не пытается захватить как можно больше пространства, а бьёт точечно, и наслаждение заполняет уже не только промежность и низ живота Арсения, но и ноги до самых ступней. Он дрожит, чувствуя, что что-то неизведанное откроется ему совсем скоро. Свободная рука хватается за волосы Антона, словно в попытке не дать ему возможности лишить его этого, но Шастун явно не собирается останавливаться. Наоборот, он ускоряется, а потом снова раздвигает пальцами влажные складки — и оказывается, что Арсений больше не может. Его выгибает так, что в спине что-то хрустит. Тело больше ему не принадлежит — оно бьётся, словно через него пустили ток, и летит, и падает, и это было бы страшно, если бы не хватка чужих бережных рук. Антон проводит языком ещё пару раз, продлевая наслаждение и запуская ещё одну волну дрожи, и отстраняется, опуская ногу Арсения на пол и вытирая подбородок краем футболки. В его взгляде, направленном на Арсения, плещется целое море лукавства и самодовольства, но ещё больше в нём нежности. — Тебе понравилось? Арсений открывает рот, но из него неожиданно вырывается всхлип. В следующую секунду он уже плачет, закрыв лицо руками. — Арс? Какой позор. Разревелся после оргазма. — Я что-то сделал не так? Он мотает головой, потому что нет, Антон ничего плохого не сделал и не должен звучать так взволнованно. Это Арсений, глупый Арсений, для которого чувств и эмоций оказалось слишком много. Антон обнимает его, плачущего и почему-то так ощутимо беспомощного, и Арсений отнимает руки от лица, чтобы схватиться за его плечи. Слёзы текут ещё сильнее, но зато так он чувствует себя в безопасности. Постепенно истерика сходит на нет, оставляя после себя только заложенный нос и бесконечный стыд, особенно когда Арсений замечает мокрую Антонову футболку. — Прости. — Не за что извиняться. Хочешь лечь? Арсений кивает. Антон надевает на него трусы и футболку, потому что знает о его брезгливости, и помогает ему подняться и дойти до дивана. Потом вытаскивает из стопки простынь, застилает ею диван, а когда Арсений ложится, накрывает его пледом. Сам присаживается рядом, гладит по укрытому плечу несколько секунд, а потом уточняет: — Арс, мне уйти? — Нет. — Хорошо. Он ложится рядом, но не касается, наверное, думая, что Арсению нужно свободное пространство. Однако Арсений больше не хочет выстраивать между ними границы из прозрачных кирпичей, поэтому переворачивается на другой бок и прижимается к нему спиной сам. Антон тут же оплетает его руками и ногами, целует в затылок и шепчет: — Засыпай. Я рядом. Потом начинает едва слышно напевать какую-то смутно знакомую песню, и Арсений засыпает под его приятный голос. Последней строчкой, которую фиксирует уставший мозг перед тем, как отключиться, оказывается: «Боже, ты настоящий».