С любовью, R

Родрик Хэффли не спешит на урок, он идет в класс медленно, наслаждаясь каждой секундой музыки, рассматривая шкафчики, по пути заглядывая в классы с открытой дверью. Слишком медленно, чтобы это не выглядело намеренным. Это его фишка. Легкая сутулость, руки в карманах, шаг, как у человека, который уже видел, чем все закончится, и не впечатлен. В наушниках гремит старый трек — не тот, который сейчас крутят все, а под который он когда-то пытался попасть бас-бочкой ровно в долю в подвале. Бочка чуть проваливается, тарелки чуть лажают, но это его любимое ощущение, где у него свой ритм, а мир идет мимо. Каждый шаг подстроен под бит, каждый взгляд под паузы. Он идет и отмечает: вон тот шкафчик с облезшей наклейкой футбольной команды, там блестящий розовый, явно чей-то "личный алтарь". У кого-то фотографии, у кого-то расписания, у кого-то вообще пусто. Пустые шкафчики принадлежат тем, кто еще не понял, что здесь все витрина. Он не долго задумывается о философии декорации личных шкафчиков, ведь сейчас по плану история. И как назло в этой школе этот предмет ведет директор. Не то чтобы это его когда-то останавливало от прогулов, но... После встречи с Реджиной коридоры кажутся менее освещенными. Или это просто тень от ее фигуры преследует его. Или это просто его разыгравшееся воображение, где мозг выдает желаемое за действительное. Ты уже успела прописаться в моей голове, да? Иногда кажется, что школа — это просто длинный организм с нервами вместо проводов, и один из этих нервов теперь явно подписан ее именем. Он идет и про себя отмечает: две камеры над кабинетом биологии, одна в повороте коридора, слепая зона прямо у пожарного щита. Если бы она шла сейчас здесь, он бы точно знал, в какой точке ее никто не увидит. Но это все не потому, что он собирается что-то делать. Пока нет. Любой хороший барабанщик знает: прежде чем лупить, надо понимать акустику помещения. Он почти видит ее, даже когда ее нет; поворот головы, золотой блеск волос, изгиб губ, когда она решает, кого сегодня пустить под нож. Мир как будто чуть приглушился после того, как он услышал ее голос в упор. Остальные звуки стали тише, бледнее. Если бы у него появилась возможность, он бы слушал ее голос вместо музыки. Наконец, нужный кабинет. Перед дверью он на секунду останавливается, прислушиваясь к музыке в наушниках и сбрасывает громкость ровно наполовину. Ему нужно слышать аудиторию. Взгляд быстро перемещается к отражению в стеклянном окошке двери — чуть взъерошенные волосы, линялый принт на футболке, круги под глазами, которые даже бесполезно скрывать. Идеальный маскарад в образе "я просто уставший придурок", ни намека на то, сколько всего он успел подметить с момента, как переступил порог этой школы. Если бы кто-то мог заглянуть в его голову сейчас, вряд ли кто поверил бы, что мы говорим об одном и том же человеке. Когда он входит, все взгляды тут же обращаются к нему, скорее потому, что он новенький, а не потому, что смотрит на всех так, как будто давно знает их слабости. Знакомое ощущение. Новый класс, новые лица, один и тот же запах дешевых маркеров, мела и дезодоранта вперемешку с подростковой тревогой. Он почти может заранее отметить, кто здесь "мозг", кто "спорт", а кто "фон". Учитель, массивный мужчина с усталым лицом, бросает взгляд в список и скучным голосом велит ему представиться: — Ну что ж… Первый учебный день и ты в группе отстающих, новенький. Представься классу, пожалуйста. Родрик ненавидит представляться. Его обычно представляют полицейские, родители или директоры школ: "Это Родрик, он…" и дальше идет список того, чего лучше не делать. Это Родрик, он устроил… Это Родрик, он участвовал… Это Родрик, он больше не учится у нас. С каждым разом слышать это становится все скучнее. — Родрик Хэффли, недавно перевелся. Последний год, — бросает он, даже не старается звучать вежливо. Его голос ровный, ленивый, он уверен, что половина класса и так его уже загуглила в перерыве, как только увидела фамилию в списках переведенных. Люди здесь любят подчинение. Значит, он будет делать наоборот. Пара человек в задних рядах переглядываются. Кто-то шепчет: — Это тот, у кого брат… Ну, конечно. Всегда кто-то что-то слышал. Семья как бесплатный маркетинг. Класс гудит. С задних парт слышится хохот, поодиночный свист. Один из спортсменов (их особенно выделяет школьный джемпер для тренировок) хлопает ладонью по парте, чем перетягивает все внимание на себя. — Эй, новенький! — голос, полный самоуверенной тупости. — Тут твое место свободно, можешь присесть. Или на колени, если хочешь. Класс смеется. Смех ненастоящий, чуть запоздалый. Родрик делает вывод, что это его персональная группа поддержки, смеются, потому что так положено. Некоторые просто ждут, чем все закончится. Это Картер Гаррисон. Родрик не знает его лично, но уже видел. На видео в коридоре, на паре сторис, где он орал в камеру на фоне футбольного поля. Лицо, которое было между чужими коленями на лавке в спортзале. Ухмылку, которая исчезла бы за секунду, если бы кто-то сильнее него подошел вплотную. Но Родрик не подходит. Если начать знакомство со сближения, значит, придется реально что-то делать. А он не фанат реальных усилий, только если речь не о барабанах. Все, что требует пота, крови и конкретных действий, должно как минимум давать ему удовольствие, или контроль. Остальное — лишний расход энергии. Да и не хотелось бы ходить с разбитым носом в первую же школьную неделю. Снова выслушивать материнские нотации, быть под особо строгим домашним арестом или чего хуже — лишиться барабанов. Единственной его отдушины после переезда и трагического распада группы. Поэтому он просто поднимает на него взгляд. Ничего особенного, просто взгляд, который длится чуть дольше, чем принято. Чуть спокойнее, чем комфортно. Картер на секунду запинается, но взгляд по-прежнему не отводит, будто боится проиграть. Нельзя. Он же альфа, спортсмен, главный петух на школьном дворе. Он не имеет права запинаться. Родрик замечает, как в уголке его рта дергается мышца. Как пальцы на парте чуть сильнее сжимают край, хоть его поза остается расслабленной, самоуверенной. Спортсмен выпрямляется, выдавливая улыбку: — Ты слышал? Я предложил… — Я слышу все, — спокойно перебивает его Родрик. — Просто не все достойно ответа. Класс на долю секунды затихает. Кто-то из фан-базы Картера тихо фыркает. Кажется, даже воздух становится плотнее, даже директор не решается вмешаться. А может, ему тоже интересно иногда понаблюдать за мальчишеской перепалкой. Картер моргает. — Ты че несешь, чувак? Родрик лениво двигается вперед. В его движениях нет агрессии, он просто сокращает дистанцию между ними, будто ему по пути. Картер инстинктивно чуть откидывается назад, настолько мало, что это можно списать на случайность. Но Родрик замечает, и усмехается. Он замечает все. — Ты шумный, — говорит он, почти вежливо. — Слишком шумный. Картер хмыкает: — Это называется харизма, придурок. Он видит, как подрагивает веко, резко дергается кадык, и как чуть быстрее, чем нужно, заходит воздух в грудь. Таких, как Картер, он давно научился считывать по микродвижениям: где закончится смех и начнется паника. Это почти как отбивать ритм: раз, два, три — шутка, четыре — пустое бахвальство, пять — первая трещина. Ему даже не нужно бить, достаточно просто... наблюдать. И внутри, в том месте, о котором он никому никогда не говорит, это дает странное, хищное удовлетворение — видеть, в какой секунде человек понимает, что перед ним не та мишень. — Это называется фоновой шум, — исправляет Родрик. — Знаешь, что делают с шумными вещами? В воздухе висит напряженная пауза. Густая, насыщенная, как кровь на снегу. Где-то за спиной снова слышится смешок, кто-то присвистывает одобрительно, едва слышно. Посторонние звуки заглушаются, а в его наушниках все еще играет Lansdowne, один из топовых треков. Кажется, в это мгновение даже Картер обращает внимание на мелодию. Улыбка Хэффли становится еще шире. — Их выключают, или... — он слегка пожимает плечами, — выбрасывают. Он говорит это без нажима, таким тоном, будто обсуждает погоду. Руки Картера сжимаются в кулаки. Учитель поднимает голову от журнала: — Господа, еще одно слово не по теме, и кто-то останется после урока. Картер уже открыл рот, чтобы ляпнуть что-то про "выключи себя сам", но учительского взгляда хватает, чтобы он шумно втянул воздух и сжал челюсти. Вот и все. Стадный хищник без стаи — это просто громкая собака. Если бы его прошлый директор увидел его сейчас, он бы, наверное, сказал свое любимое: "Хэффли, ты снова провоцируешь". Но Родрик не считает это провокацией. Это просто... диагностика. Он проверяет людей на прочность, как барабанную кожу — насколько сильно можно натянуть, прежде чем она лопнет. Кто-то рвется на первой же ноте, а кто-то выдерживает целый концерт. Интересно, сколько выдержит Реджина Джордж? У него есть неприятное ощущение, что в ее случае все наоборот — это он может не выдержать. Со стороны слышится визгливый смешок: — Гаррисон, кажется, тебя только что официально… попустили, — тянет девчонка с черными волосами и тяжелыми стрелками на глазах. Она сидит за партой через два ряда, нога закинута на ногу, взгляд цепкий, изучающий. Дженис. Имя он поймал из разговора в коридоре: кто-то шептал "не связывайся с этой психованной художницей". Наверняка еще одна жертва травли, но уже с зубками. Ее голос колючий, с нарочитой ленцой, а взгляд насмешливый, смеющийся. — Типа, новенький даже не вспотел, — добавляет она, переключая внимание на Родрика, тщательно рассматривая его, как новый экспонат. Дженис смотрит не как все остальные. Не снизу вверх, не сверху вниз. Скорее вбок, под углом, как будто пытается увидеть, где кончается маска и начинается мясо. Ему льстит повышенное внимание к своей скромной персоне, но почему-то только от ее взгляда ощутимо неуютно. Будто она собирается его съесть. Надо же, а ведь у самой снежной королевы взгляд и то теплее. Картер краснеет. Но, что он сделает? Поднимет руку? Врежет новенькому при учителе? Нет, это противоречит правилам джунглей. Потому что он не представляет из себя ничего, кроме сомнительной славы, обыкновенный трус, без связей, верных друзей и влияния. Потому что он привык нападать только в стае и только тогда, когда шансов получить сдачу почти нет. Родрик чувствует, как класс замер в ожидании продолжения. Вот тут наступает его любимая часть. Он мог бы шагнуть ближе. Сказать что-то более мерзкое, спровоцировать для начала настоящего шоу, унизить и опозорить при всех. В упор. Вызвать его на прямое столкновение, устроить себе мини-пьедестал. Но… Зачем? Любая схватка отнимает силы. А силы лучше беречь для того, что действительно важно. Например, для планов, связанных с одной очаровательной блондинкой, у которой взгляд режет кожу лучше, чем лезвие. Он просто поворачивает голову от Картера, как от выключенного телевизора, и проходит мимо, даже не удостоив его последним взглядом. Тот факт, что он не получает удара в спину, уже считается победой. И еще один пункт в списке: "Картер — громкий, но предсказуемый. Опасность: низкая. Полезен как отвлекающий маневр". — Усядься уже, мистер Хэффли, — бормочет учитель. Родрик садится на свободное место рядом с большим парнем, который выглядит слишком добрым, чтобы выжить в этой школе. Детские кудри, яркая кислотная футболка, тетрадь с наклейками, каллиграфический почерк в тетради. Слишком много цвета и честности в глазах. Опасный набор, идеальный выбор для травли кем-то вроде Гаррисона. — Йо, Демиан, — тихо шепчет он, чуть наклонившись к Родрику и протягивая руку. Рукопожатие мягкое, немного влажное, но он не акцентирует на этом внимание и улыбается. — Родрик, — отвечает тот, пожимая. — Это было… ну, типа, чертовски круто, — шепчет Демиан, почти восхищенно. — Ты вообще первый, кто ответил Картеру так, что он не полез дракой. — Еще полезет, — безэмоционально отвечает Родрик. — Не сейчас конечно, чуть позже. Когда решит, что это увидит достаточное количество. Демиан сглатывает. — Ты говоришь это так… спокойно. — Я просто знаю таких людей, — отвечает Родрик, откидываясь на спинку стула, складывая руки за голову. Иногда я работаю с такими. Они приходят на вечеринки, кричат громче всех, нажираются больше всех, а потом блюют в мой фургон и бьют морды друг другу. Учитель продолжает что-то писать на доске о причинах Гражданской войны в США, но Родрик слышит только то, что хочет. Сухие даты пролетают мимо ушей, а его мозг в это время прокручивает сегодняшнюю сцену в коридоре — отчего-то эмоции после увиденного и пережитого там, и эмоции, которые попытался вызвать еще один задира, кардинально отличаются. Наверное потому, что Реджина — не задира. Кто угодно: судья, палач, основатель цирка, правительница этого убогого королевства, но точно не типичная школьная стерва, требующая признания от низших по рангу, в отличии от других в "кругу элиты". В ее выступлении был смысл, мотив восстановления справедливости и наказывания "зла". Хотя, возможно, Родрик и ошибался. Увы, он никогда не имел близкого контакта с такими персонажами ранее. Сзади тихо шуршит ручка — кто-то списывает тему урока с доски. Он поворачивает голову чуть вбок, едва заметно, стараясь не привлекать лишнее внимание. Дженис разглядывает его через два ряда, подперев подбородок ладонью. Разглядывает дерзко. Родрик думает, что сегодня слишком много людей бросают ему вызов взглядом. Она улыбается ему — не мило, а испытующе. Пробивает на ответную реакцию. Каждая ее деталь — аккуратный визуальный протест: черная подводка, тяжелые серьги, толстые браслеты на запястьях и вызывающий принт на футболке, который учителя бы не одобрили. Он никак не реагирует. Не сейчас. Ты смотришь так, будто в каждом человеке видишь материал для картины. Но ты ошиблась, если думаешь, что мы "одинаковые". Картер сидит чуть правее, как сжатая пружина. Он не привык быть слабым. Не привык, что кто-то смотрит на него сверху вниз, даже не вставая. И все же Гаррисон чувствует его взгляд, оборачивается и тычет средний палец. Предсказуемо. Родрик достает карандаш, переворачивает его в пальцах — привычное движение. И пишет на полях тетради: "1. Заставить бояться Картера Гаррисона". Внутри торжествует спокойствие, но Родрик сдерживает улыбку. Он слушает тишину, испытывающую, опасную. Как бывает перед тем, как хищник делает первый укус. И где-то в этой тишине мелькает другое имя. Внутренне, без звука: Реджина Джордж. Ее улыбка преследует его даже тогда, когда ее рядом нет. Я схожу с ума? *** После урока учитель задерживает их ровно на минуту дольше, чем нужно, и отпускает с фразой: — И, пожалуйста, давайте обойдемся без… театра в следующий раз. — Театр — это оскорбление, — бурчит за спиной Демиан. — То, что периодически устраивает Гаррисон — это дешевая самодеятельность. Родрик ухмыляется. Ты еще не видел настоящую постановку, Демиан. Картер — меньшее из зол, пустослов и слабак. Настоящая началась в коридоре, где королева поливает насекомых молоком. Когда они выходят из класса, народ устремляется в коридор, шум растет, но рядом с ним образуется странный пузырь тишины. Как будто некоторые специально обходят его, с опаской, не зная чего ожидать от новенького. Очень правильно делают. Кто-то слишком быстро отводит глаза, кто-то разглядывает его украдкой, цепляясь за детали — волосы, серьга, манера идти. Представляем вашему внимаю, Родрик Хэффли — временный аттракцион! Но это только до тех пор, пока не появится скандал покрупнее. — Эй, Хэффли, — слышится сзади голос Дженис. — Подожди. Она догоняет их с Демианом в три шага. Запах краски и дешевых сигарет, которые она явно не курит на виду, но где-то их достает, он подмечает сразу. В глаза тут же бросаются разрисованные маркером кеды, почти как у него, на рюкзаке — булавка в виде бритвы, несколько разноцветных значков и нашивок, на руке — маркерные штрихи, будто она рисовала что-то на себе и забыла стереть. Такая себе, Ханна Монтана на минималках. Но почему-то Родрику кажется она забавной. Хотя навязчивости у нее не отнять. — Ну привет, темный рыцарь, — ухмыляется она. — Неплохо для первого дня. Темный рыцарь, очень мило. Если бы ты знала, насколько я не про спасение... Ее бы передернуло. — Да брось, какой из меня рыцарь, — лениво отвечает Родрик. — Я скорее… барабанщик в аду. Он говорит это так же легко, как дышит, но внутри честно признается: ад с барабанами звучит лучше, чем этот коридор. — О-о, драматично, — протягивает Демиан и тут же добавляет: — Это было комплиментом, если что. Я Демиан Ли, ты уже знаешь. А это — Дженис Иэн. Она кусается. — Только тех, кто этого заслуживает, — парирует Дженис, закатывая глаза. — И тех, кто слишком громкий. Она бросает косой взгляд в сторону, где Картер уже что-то рассказывает своей стае, явно специально прибавляя тон, чтобы точно услышали абсолютно все. Похоже, намечаются новые проблемы. — Типа, у нас с тобой похожие вкусы, — добавляет она, снова цепляясь за взгляд Родрика. В ее глазах читается ничем не скрытый интерес. Не поверхностный, не "о, новенький, давай дружить", а изучающий, томный, с полу-вздохом. Как будто она ставит галочку: "Можно ли с этим человеком поджечь что-то вместе?" Он смотрит на нее чуть дольше, чем на остальных, но все еще без улыбки. — Это ты так подбираешь себе союзников? — спрашивает, просовывая руки в карманы. — "Ты заткнул громкого идиота, значит, мы одинаковые"? — Ну, во-первых, это отличное резюме, — спокойно отвечает Дженис. — Во-вторых, я видела, как ты на него смотрел. Скорее как… как на тупой метроном, который мешает записи. Очень возбуждающе. Демиан прыскает от смеха: — Это, кстати, очень точное определение Картера. Родрик неожиданно хмыкает. — Ты много видишь, — признает он. Она слегка вскидывает бровь, как будто не ожидала такого прямого признания, и уголки губ чуть приподнимаются. Ей явно нравится, что он это заметил. Ее рука тянется к выбившейся пряди у лица, тут же пряча за ухо. — А ты много не показываешь, — парирует она. — Ты забавный. Она склоняет голову, в ожидании. Родрик, честно, не выдерживает, и смеется, держась за живот. Это прозвучало так комично, что ему даже ничего не пришло в голову для ответа. Ребята переглянулись между собой и заметно расслабились, опустили плечи. — Так что, новенький, ты из тех, кто "над системой", или из тех, кто просто слишком предусмотрителен, чтобы драться? — А какая разница? — он пожимает плечами. — Результат один: я не дерусь, пока это не действительно нужно. А вот когда становится нужно… люди почему-то всегда удивляются, что я не шучу. — Вижу, у тебя есть мозг, — делает вывод и продолжает: — Это уже на восемьдесят процентов отличает тебя от большинства местных. — Остальные двадцать — это то, что он играет в группе, — вмешивается Демиан. — Ты ведь играешь, да? Ты прямо… кричишь "я ночами репетирую в гараже и не делаю домашку". Такой себе плохой парень в демо-версии. — Lоded Diper, — нехотя говорит Родрик. — Мы написали несколько хороших альбомов. И мы не гараж, между прочим у нас уже был настоящий подвал. Хэффли не спешит признаться, что "их" уже нет. Но как же не похвастаться своим детищем, ведь столько сил было вложено в каждый трек, столько попыток провести концерт, прокричать всему миру об их существовании. — О Боже, это еще хуже, — драматично шепчет Демиан. — Подвал — это официальная регистрация рок-греха. Дженис улыбается шире, ее взгляд становится мягче, но не менее пристальным. Ее внимание к нему уже перестает быть просто любопытством и перерастает во что-то, не до конца понятное для Родрика. Она стоит чуть ближе, чем нужно, ловит его реакцию на каждую свою фразу, голову наклоняет так, будто пытается подстроиться под его высоту. Это не раздражает, не пугает, просто... интригует. Никогда прежде ни одна девушка не говорила с ним дольше пяти минут, и то, от безысходности или от скуки. Дженис другая, слишком похожая на него, но слишком искренняя и предсказуемая для него. — Короче, слушай сюда, Хэффли, — говорит она. — В этой школе есть два вида людей: те, кто облизывает корону, и те, кто смотрит, как корона ржавеет. — И мы, конечно, второй вид, — кивает Демиан, по-дружески кладя свою большую ладонь на плечо Дженис, будто подтверждая. — Очевидно, — не мигая, соглашается она. — И вот я смотрю на тебя и думаю: ты кто? Демиан поднимает палец: — Новый вид. Третий. Тот, кто записывает все это в дневник, а потом… — Демиан, — прищуривается Дженис. — …а потом, э-э, пишет об этом песню, конечно, — быстро поправляется он и смотрит на Родрика. — Ну, ты же музыкант, да? Дневник, говоришь… Родрик на секунду представляет себе дневник. Не бумажный, а в его голове. Как он перелистывает страницу за страницей, в поисках чистого полотна для новой записи. «Реджина Джордж. Первый контакт. Публичная казнь. Обещание устроить пожар». Он чувствует, как внутри что-то шевелится, подкрадывается и сеет тревогу. В нем заново вспыхивает интерес, большей вспышкой чем тогда. Необузданная жадность сжимает его в тисках, и желание снова пересечься мимолетным взглядом, возможно даже, перекинуться парочкой фраз, получить дозу грязи — на большее он (пока что) и не рассчитывает. — Я просто наблюдаю, — наконец отвечает Хэффли. — Первое время всегда наблюдаю. — О, — Дженнис приподнимает бровь. — Наблюдатель, значит. Мне нравится. Она улыбается. Чуть теплее, чем нужно. Чуть дольше, чем просто проявление вежливости. Конечно, тебе нравится. Ты думаешь, что мы одинаковые: ты смотришь, чтобы отомстить за унижение(?), а я — чтобы построить алтарь. И ты даже не догадываешься... Звенит первый предупреждающий колокол. Толпа снова начинает течь по коридору в распределении по кабинетам. Демиан хлопает Родрика по плечу: — Ну, так уж и быть, если ты хочешь выжить здесь с минимальными потерями и максимальным шоу — держись рядом с нами. Родрик отмечает, как легко этот парень присваивает его: "с нами". Как будто он уже автоматически включил его в список друзей, своей банды. Странный, опасно милый человек. А Дженис совсем не такая. Она поправляет ремень рюкзака: — Да, и еще… если вдруг увидишь, как Реджина Джордж улыбается тебе дольше трех секунд — беги. Родрик на это только ухмыляется. — А если я уже застигнут врасплох? Она смотрит ему в глаза чуть внимательнее, чем до этого. В ее взгляде мелькает что-то похожее на узнавание. На секунду Дженис Иэн будто видит в нем не просто новенького с замашками панка, а что-то темное, знакомое по собственным зеркалам. — Тогда, Хэффли, — медленно произносит Дженис, — возможно, мы реально одинаковые. Она разворачивается и поспешно уходит с Демианом на следующий урок. Родрик остается на секунду один посреди коридора. Он замечает, что, уходя, она все-таки оборачивается еще раз — не демонстративно, а буквально на полсекунды, чтобы проверить, смотрит ли он им вслед. Он смотрит. Но не на них. Не только. Где-то в дальнем конце коридора, между двух потоков людей, мелькает белокурый силуэт. Вот ты где. Даже в толпе его взгляд находит ее сразу. Она идет быстрее, чем остальные, никогда не задерживается на поворотах, всегда делает полшага внутрь, если кто-то имеет наглость идти рядом. Реджина не любит касаний. Люди едва ее задевают, и сразу отдергиваются, будто это они обожглись. Хэффли достает тетрадь, открывает с конца. Карандаш снова ложится в пальцы. Под строкой "1. Заставить бояться Картера Гаррисона" он добавляет: "2. Устроить пожар в королевстве. Не буквально". Он не уточняет, каким именно способом, ему и не нужно. В его голове уже созрел план действий по разгадыванию головоломки под именем "Реджина Джордж". И с каждой новой минутой он чувствует все яснее: Этот год будет интересным. Для них — потрясением. Для него — самым ярким весельем. Отныне, Родрик Хэлффи будет отрываться на полную катушку.