С любовью, R

Реджина не умеет выглядеть слабой. В ее мире слабость это скриншот, пересланный в чат. Это смешок за спиной. Это "видела?" на весь день. Она не из таких. Наверное, поэтому никто не может уличить ее в ошибках, потому что те редко происходят по ее вине. Если быть совсем честной, почти не происходят. А если и случаются, она успевает сделать вид, что так и было задумано. Но сегодня она идет по коридору школы с чувством, будто под ее кожей кто-то с силой дергает оголенные нервы. Каждое касание воздуха раздражает. Будто само здание знает, что ее обманули, и пытается потрогать это место пальцем, надавить на свежий синяк. И ей хочется откусить руку. Подруги болтают рядом, громко, быстро, поверхностно, как всегда. Про новинки в моде, про чьи-то недостатки, про вечеринку, где "все было просто вау". Но каждая из них поглядывает на Реджину так, словно следит, не сорвется ли Реджина в следующее мгновение. Значит, все уже знают. Взгляд Гретхен каждые пару секунд скользит к ее лицу, проверяя: "Можно ли уже паниковать? Нет? Тогда делаем вид, что все нормально". Карен периодически зависает, явно забывая, с чего начала фразу, потому что слишком занята тем, чтобы уловить микромимику Реджины. Она слишком погружена в свои размышления, чтобы придавать их взглядам и фразам особого значения. Накануне вечером в общий чат залетела аудиозапись: ее парень — ее — с Кейди Хирон, дешевкой, "новенькой из Африки", с ржавыми волосами и наивными глазами. К счастью, это было не видео, но Реджина уловила каждый звук, и тот производился цветной картинкой перед глазами. Поцелуи с причмокиванием. Руки под одеждой. Смех за кадром. Удар был точным, но не смертельным. Реджина повторяет себе, что ей больно, не из-за самого факты измены, а потому, что это услышали все. Конечно, ей по-прежнему непонятно, почему после стольких месяцев отношений с "лучшей из лучших" Аарон вдруг обратил внимание на "эконом-вариант". Разумеется, Реджину задело, что ее променяли на безвкусицу, еще и сделали это исподтишка, специально. Что Аарон даже не попытался скрыть ее имя, не приглушил звук, не проверил, закрыл ли дверь перед тем, как уединиться с кем-то в тайне. Ты хотел, чтобы это видели, да? Чтобы все знали, что ты теперь "свободен" от оков? Ты просто забыл, кто здесь решает. И я всем с удовольствием об этом напомню. Она до сих пор слышит тот злополучный звук уведомления, вспышку экрана, первые секунды записи. Когда мир будто бы пошел в сторону, кардинально изменил градус угла. На пару вдохов у нее даже перехватило горло — естественно, не от боли, а от бешенства, что кто-то посмел устроить премьеру без ее согласия. Утром она уже сделала первый ход. Кейди получила молочный душ на глазах у половины школы. Толпа гудела, телефоны снимали, все с удовольствием приняли свою порцию адреналина. Первый акт был поставлен идеально: жертва в центре, массовка по периметру, аплодисменты, комментарии, лайки. Но остатки злости все еще ходили по коже мурашками, как электрические разряды, которые не нашли выхода. И главное, это ощущение, что после такого удара мир обязан подать ей новый способ восстановить баланс. Еще одну сцену, возможность напомнить всем, кто здесь центр орбиты. Она думает, что у нее еще будет время отыграться на главном зачинщике — Сэмюэлсе. Она знает, что в этот раз не будет молчать, несмотря ни на что. Реджина должна защитить свое имя и репутацию от грязной славы "девушки, которой изменили с простушкой", пока толпа не прозрела и не допустила этой мысли раньше, чем она отреагирует. — Реджина, ну это просто… фу, — выдыхает Винерс, поправляя волнистые волосы, которые она накручивала полчаса, чтобы выглядеть "случайно идеальной", но без перебарщивания. — Он даже не попытался скрыть этого. Там даже слышно, как он говорит ее имя. Реджина моргает медленно и возвращает прежний безэмоциональный, холодный взгляд. — Заткнись, Гретхен. Мне плевать, — говорит она, смахивая волосы с плеч. Ложь. Но настолько уверенно произнесенная, что подруги молча кивают, будто так и должно быть. Если Реджина говорит, что ей все равно — значит, ей все равно. Согласится с ней будет безопаснее для всех. Хотя внутри, сразу под ребрами, что-то царапается: не ревность, конечно нет. Это глубокое, обжигающее раздражение от того, что ее использовали как фон для чужого порноформата. Лишь на мгновение, когда подруги останавливаются в очереди за едой, в голове зарождается липкая, противная мысль: Может быть, если бы она вела себя с ним иначе, этого всего бы не произошло? Реджина тут же одергивает себя. Разумеется, ее вины ни в чем нет. И конечно, Аарон Сэмюэлс должен получить свою порцию дерьма и как следует насытиться этим сполна. Как только что сделала это Кейди, отныне имея вечное клеймо шлюхи. Как она вообще посмела провернуть все это за моей спиной? Неблагодарная, мерзкая тварь. Карен поджимает губы, задумчиво глядя куда-то поверх головы Реджины: — Но мы должны что-то сказать школе. Иначе это будет выглядеть, будто он тебя… ну… типа… опозорил. "Типа опозорил". Словосочетание, от которого внутри у нее поднимается сухой смех. Иногда Карен Смит преследуют умные мысли, но обычно с задержкой, потому что Джордж успела подумать об этом десятью минутами ранее. Опозорил? Меня? Нет, моя дорогая. Меня можно только разозлить. А это кардинально разные вещи. Реджина останавливается возле раздаточной линии в столовой, берет поднос, что с глухим стуком падает на железные поручни, и медленно накладывает салат. Ее движения отточенные, почти механические, как будто каждая ложка, каждый лист салата — часть хореографии. — Этот мерзавец опозорил себя, — тихо произносит она. — Не меня. Реджину Джордж невозможно опозорить. Я та, кто раздает позор другим, но никак не наоборот. Подруги переглядываются, но спорить не решаются. Они идут дальше, берут напитки, обсуждают оттенки блесков и последние слухи, но в их словах — натянутое электричество. Гретхен сбивается, когда пытается вспомнить подробности чьего-то романа — и тут же снова сводит разговор к Аарону, словно проверяя, не дернется ли у Реджины глаз. Карен вдруг начинает философствовать о том, что "мужики, это… типа, вирус" и сама путается в словах. Все ждут, когда Реджина устроит шоу на уровне Аарона. Все знают: королева никогда не упускает возможность поставить точку жирно, громко и так, чтобы никто не перепутал свое место в иерархии. Именно поэтому, когда они поворачивают к их столу — тому самому столу, к которому никто из учеников не смеет даже случайно приблизиться, — Реджина сначала думает, что у нее проблемы со зрением. Потому что кто-то сидит на ее месте. Не неподалеку, не "за их столиком", а именно там — на главном месте королевы школы. От новеньких, как всегда, одни проблемы. Холодный профиль, расслабленная поза, ноги вытянуты, спина чуть согнута, как будто он сидит в дешевой забегаловке, которые привык посещать, а не в самой пафосной столовой этого района. Он ест, будто вокруг него нет десятков взглядов, словно этот стол для него — просто мебель. Будто ее стол — ничего не значит. Уголок губ Реджины едва заметно дергается. На долю секунды она действительно думает, что это какая-то плохая шутка: сейчас кто-то вскочит, закричит "пранк!", и все встанет на свои места. Но ничего не происходит. Гретхен спотыкается. — Это… он? — шепчет она, сглатывая. — Да, — хрипло отвечает Карен, щурясь, чтобы лучше рассмотреть. — Родрик Хэффли со скандальной семейкой. Только вчера перевелся. Новенький. Тот самый, который не отвел взгляд в коридоре. Который посмотрел ей в глаза и вместо того, чтобы исчезнуть, выдал какую-то калечную фразу начинающего пикапера, без тени стыда и смущения. Реджина медленно поднимает взгляд и впервые действительно видит его. Густые, постоянно взъерошенные волосы, спокойный взгляд из-под ресниц, острые, уверенные черты лица, но с той ленцой, которая бывает у тех, кто поздно ложится и рано встает. Линия челюсти, легкая щетина, тень синяков под глазами, как у хронического недоспавшего. Он не похож на тех парней, которые смотрят на нее снизу вверх. Он вообще не похож на тех, которых она привыкла видеть: ни глянцевый спортсмен, ни уродливый ботаник, ни очередной поклонник, готовый таскать ее вещи, ни тихий мальчик-фон. Ты вообще понимаешь, куда сел, идиот? — думает она. — Или ты настолько отбитый, что не чувствуешь запах пороха? Чуть поодаль, у дальнего стола, где обычно никого не бывает, кроме троицы "социально небезопасных" — Дженис, Демиана и горы их подносов, — Дженис застывает с вилкой на полпути ко рту. — Ты это видишь? — бормочет она. Демиан хрустит чипсами, не сразу понимая, о чем речь: — Что? Кейди без остатков достоинства? Это мы уже видели. — Нет, — Дженнис кивает подбородком вперед. — Смотри туда. Родрик сидит за столом Реджины. В самом центре ее маленькой монархии. И это выглядит так не природно, как бельмо на глазу. Он уткнулся в еду, как будто сел не туда просто потому, что там было свободно, без задней мысли и вопроса, почему же никто из сотни учащихся не садится в самом центре столовой и именно за этот столик. — О-о… — Демиан вытягивает шею. — Нет-нет-нет… — Он, кажется, не в курсе, что это территория рейха, — мрачно замечает Дженис. Ее глаза на секунду вспыхивают чем-то вроде беспокойства. Очевидно, не за него, а за то, что сейчас снова придется смотреть, как она — Реджина — ломает кого-то при всех. Снова, черт тебя подери. Она уже открывает рот, чтобы крикнуть: "Эй, Хэффли, сюда!", поднять руку, окликнуть его и дернуть к себе, пока не поздно. Видит, что у того в ушах наушники, и явно с выкрученным звуком на полную катушку. Но в этот момент ее взгляд цепляется за другое. За Реджину. Их глаза пересекаются на секунду, словно молнии в дерьмовую погоду. Грядет буря. Реджина смотрит в их сторону — холодно, прицельно, так, будто очень хорошо помнит, кто именно однажды перестал быть частью ее империи. Перед глазами вспыхивает короткая вспышка воспоминаний: школьный зал, двое девочек на лестнице — одна с зелеными прядями в волосах, другая с идеальной укладкой. Беспечный смех, шалости, грязные секреты. Обещание "мы всегда будем вместе", а потом — слухи. Слова, которые она сама пустила по школе. И взгляд Дженис: злой, сломанный, тот, который она игнорирует до сих пор. Уголок ее губ чуть поднимается, словно дает предупреждение. Не лезь. Это не твоя сцена. Ты свое время уже потеряла. Дженис на долю секунды хочет выдержать этот взгляд. Правда, хочет. До скрежета зубов, до судорог в шее посмотреть ей прямо в глаза, напомнить, что она не боится. Но вместо этого она приходит в реальность, медленно отводит глаза и нечаянно роняет вилку на поднос. Металл глухо звякает. Демиан с Дженис перекидываются взглядами. — Ладно, — тихо говорит она. — Кажется, шоу начинается. — Нам вмешаться? — спрашивает он, нервно перебирая салфетку. — Нет. Пока нет, — Дженис откидывается на спинку стула, буквально впечатывая себя в него. — Сейчас королева хочет убедиться, что новенький не умеет плавать. Она снова поворачивает голову в сторону королевы и смотрит, не мигая. Ее пальцы сжимают край подноса так сильно, что костяшки белеют. Где-то в глубине непроговоренно кипит: Ну давай, Реджина. Покажи, какая ты теперь сильная. Как будто я не знаю, откуда все началось. Реджина тоже замечает их. Но только краем глаза, как мусор в поле зрения. Гретхен шепчет: — Эта сумасшедшая сейчас прожжет в тебе дыру, — кивая в сторону стола Дженис и Демиана. — В стиле Иэн, — лениво поддакивает Реджина. — Понастроили себе сцену в столовой и думают, что кто-то о них помнит. Не переживай, Дженис, я помню. Просто не так, как тебе бы этого хотелось. Реджина возвращает свое внимание к новенькому и подходит вплотную. Родрик не поднимается, даже когда они стоят прямо за его спиной. В его взгляде ни капли смущения, удивления или страха. И в этот момент боль от измены исчезает, замещенная чем-то другим. Более острым и раздражающим. Возможно, это интерес. Ты сидишь там, где должны сидеть только те, кого я туда посадила. А тебя я предупреждала держаться подальше. — Встань, — произносит она тихо, но уверенно. Тишина вокруг них становится натянутой, как воздух перед грозой. За соседними столами кто-то перестает жевать, кто-то притворяется, что листает телефон, но экран выключен. Наконец, Родрик поднимает на нее глаза, доставая один наушник из уха. В его глазах царит спокойствие, и все же каплю удивления ей удается уловить. Он смотрит так, словно наблюдает за ней, как за диким зверем в клетке. Так не смотрят, когда боятся, это взгляд из чистого, холодного любопытства. — Почему? — спрашивает, будто он действительно не видит смысла. В этот момент, Реджина почти уверена, что этот аутсайдер просто пришибленный на голову, но затем... Его губы медленно растягиваются в улыбке. Показательно-искренне, будто появившаяся из-ниоткуда радость от того, что он находится здесь, заполонила его разум. Вот же... кретин. Подруги ахают. Несколько человек делают шаг назад. Телефоны уже подняты, запись идет. Реджина уверяет себя, что сегодня новенький прославится на всю школу. Гретхен едва слышно шепчет: — О, боже… Карен таращит глаза: — Мне кажется, он… типа… не понимает, кто ты. Или понимает. Просто ему все равно. Мысль, от которой внутри что-то по-злому хрустит. Реджина улыбается ему в ответ. Медленно, сладко, ядовито, будто у нее в руке оружие и только она знает, что произойдет в следующий момент. — Потому что это мое место, — произносит она, растягивая каждое слово, с манерой разговора, как с ребенком. Она почти слышит, как это будет выглядеть в подписи под видео: "Этот фрик решил попытать удачу, итоги весьма неутешительны". Количество лайков у нее в голове уже начинает считать внутренний калькулятор. — Я не увидел таблички с твоим именем, — отвечает он, складывая руки на груди. Все замирают. Где-то сбоку слышится сдавленный смешок — чей-то нервный, чей-то искренний. — Этот парень слегка ударенный, или он всерьез? — Это вызов для королевы! Ему точно не поздоровится... — Он вылетит из школы? Ставим ставки. Ты реально сейчас решил шутить, идиот? На моем поле? Королева делает шаг вперед. Ее сердце бьется чуть быстрее, чем она позволяет себе показать. Ты правда решил играть в это со мной? Думаешь, я буду плясать под твою дудку? Она наклоняет поднос. Движение спокойное, решительное, но все происходит буквально за пару секунд. Еда с громким шлепком оказывается у него на груди, на столе, на полу. Салатные листья разлетаются, соус стекает по его рукам, логотипу на футболке, капает на джинсы. Кто-то вскрикивает от восторга, кто-то — от ужаса. Телефоны тянутся ближе. Оживленная толпа готова к очередной порции скандалов. — Теперь увидел? — шепчет она, глядя прямо в глаза. На секунду все замирает. Родрик опускает взгляд на свою испачканную футболку, на красные полосы кетчупа на коже. Он медленно поднимает руку, проводит пальцами по липкому соусу и… подносит палец ко рту. Слизывает кетчуп ленивым движением, как будто пробует соус в забегаловке, а не стоит в эпицентре школьной драмы. Гретхен нервно фыркает, Карен морщится, говоря длинное "фу". Кто-то позади снимает крупным планом его рот. Родрик снова поднимает глаза и смотрит прямо на Реджину, бросая вызов. В этой паузе таится откровенное "ну и что дальше?" Уголок его губ снова чуть приподнимается. Теперь это уже больше похоже на оскал. Тебе правда кажется, что это меня сломает? — читается в его взгляде. И этот взгляд бьет по нервам сильнее, чем могла бы любая жалкая просьба о пощаде или крик беспомощной ненависти. Реджина ощущает, как в груди что-то взрывается — раздражение, удивление, недопонимание. Так определенно не должно быть. Так никто не должен реагировать. Гретхен первой приходит в себя: — Окей, это было… странно, — шепчет она, но так, чтобы ее точно услышали. Карен, не отрывая глаз от Родрика, тихо добавляет: — Он… типа… вообще не боится микробов? Или Реджины? Не знаю, что хуже. Их комментарии скользят мимо, как легкий шум. Реджина почти не слышит их. Все ее внимание зацепилось за его губы, за то, как спокойно он выдерживает ее взгляд. Как будто она только что сделала не предупреждение, а попыталась флиртовать с незаинтересованным парнем. Она уже открывает рот, чтобы ответить какой-нибудь колкостью, но в этот момент к столу протискивается знакомая фигура в яркой футболке. — Эй, чувак, пошли. Ты уже произвел фурор, — бурчит Демиан, кладя руку Родрику на плечо. — До того, как на тебя подадут жалобу за оскорбление религиозных чувств Баунти. Когда Демиан вмешивается, Реджина машинально отмечает: он вечно лезет туда, где его не просят. Как будто у него личная миссия — подбирать тех, кого она метит. Когда-то это казалось забавным. Потом — раздражающим. Сейчас — просто мешающим. Конечно. Жалкие подражатели всегда выходят на сцену в самый драматичный момент. Ей хочется сказать: "Отойди, он еще не закончил вылизывать остатки со стола". Но вместо этого она делает то, что умеет лучше всего — отходит в сторону, будто именно она разрешила ему вмешаться. Реджина вскидывает взгляд на него, молниеносно и убийственно. В ее глазах вспыхивает то самое старое раздражение, которое обычно относится к Дженис, но по привычке достается всем, кто крутится рядом с ней. — Реджина, — спешно добавляет Демиан, натягивая дежурную улыбку. — Без обид. Он у нас просто… новенький. Еще не разобрался в географии святых мест, все дела. Она продолжает выжидающе молчать, со вскинутой бровью. Гретхен молчит, копируя позу и выражение лица Реджины, Карен улыбается Демиану, с любопытством заглядывая за плечо подругам, чтобы детальнее рассмотреть происходящее за столом. — Мы все уберем, правда, — спешит пробормотать он, кивая на соус и салат на полу. — Обед на нас. То есть, на нем. Выражение лица Хэффли меняется в одно мгновение после услышанного. Тот вскакивает, обращаясь к другу: — Что?! Почему это я... — Потому что ты идиот, бро. Только без обид. Реджина медленно поворачивает голову к большому парню и закатывает глаза. — Сделай миру одолжение, Демиан, — говорит она сладко, с особой интонацией проговаривая его имя. — Держи своих полоумных друзей подальше от моего пространства. Я не фонд помощи и поддержки. Карен фыркает, Гретхен удовлетворенно усмехается. — И уберите это сейчас же, пока кто-то не поскользнулся, — добавляет она, кивая на соус. — Не думаю, что школьная страховка покрывает падения из-за тупости. — Мы уберем, — тихо, но жестко кидает от соседнего стола голос Дженис. — Не волнуйся, королева. Мы не хотим, чтобы ты упала. Ты слишком высоко залезла, это было бы смертельно. Их взгляды сталкиваются снова. На этот раз — прямо. Без защиты. Между ними — вся история непроизнесенных извинений и нарочно запущенных слухов. Взгляд Дженнис бьется о ее взгляд, как птица о стекло. В нем столько старой злости, что Реджина на миг почти чувствует привкус давнего лета: дешевая пицца на веранде, маркерные рисунки на руках, их общий смех над кем-то третьим. А потом — то самое "надо рассказать, пока не рассказали за нас". Пара правильно подобранных фраз, подброшенных в нужные уши. И вот уже не они смеются, а над ней. И Реджина делает то, что умеет лучше всего: меняет сторону первой. Теперь каждая их встреча — как напоминание, что кто-то видел ее до короны. И она это ей никогда не простит. И себе — тоже. — О, посмотрите, театральная шиза решила вставить ремарку, — улыбается Реджина, даже не поворачивая полностью головы в ее сторону. — Можете репетировать дальше, но без моих декораций. Карен прыскает. Гретхен прикрывает рот рукой, чтобы скрыть смех. Демиан послушно кивает: — Да, мэм. Больше никакой святотатственной посадки. Обещаю. Родрик лениво встает. Соус капает на пол. Он даже не отряхивается сразу, просто выпрямляется, как будто его вежливо попросили, а не облили обедом при всех. Он проходит мимо Реджины. На секунду. На полсекунды. Но прямо рядом с ней поворачивает голову. — Твое место? Забавно, — тихо говорит он. Без насмешки. Без страха. Просто констатация факта, который он почему-то находит смешным. Смотрит ей в глаза чуть дольше, чем положено, как будто невзначай проверяет, правда ли она так неуязвима, как все думают. Реджина не отвечает. Не может. Горло сжалось от злости на сам факт, что она потеряла слова, а не он. Демиан уводит его прочь, бормоча: — Пошли, рок-звезда. Пока ты не стал ингредиентом следующего салата дня. Родрик позволяет себя увлечь. Но, уходя, даже не оборачивается. И это тоже записывается в ее внутренний список. Большинство хотя бы мельком смотрят назад — проверить, не летит ли в его сторону мусор, не готовится ли королева к следующему удару, но этот — нет. В его походке нет ни суеты, ни попытки спрятаться, ни даже ускоренного шага. Он просто уходит, заляпанный, с липкими руками, как будто это был не финал, а только разминка. И чем дальше он от нее, тем сильнее внутри зудит желание вернуть его обратно, чтобы проверить, как далеко он готов зайти. Ты даже не считаешь нужным посмотреть еще раз? — кольцом закручивается в голове у Реджины. — Хорошо. Тогда я буду смотреть за нас двоих. Троица уходит вдоль коридора — трое, которых большинство здесь назовет "лузерами". Реджина провожает их взглядом. Долго. Слишком долго, чтобы это можно было списать на случайность. Она видит их спины: широкую спину Родрика, сутулую фигуру Демиана, прямую доску Дженнис. Три фигуры, которые по логике ее мира не имеют значения. Но одна из этих фигур застревает у нее в голове как заусенец. В мыслях прочно засел Родрик и его нелепый вид, его наглая, едва намеченная улыбка, его вызывающий взгляд. И то, как легко он слизал кетчуп с пальца, как будто это не ее удар, а просто еще один вкус. Ты должен был упасть. Ты должен был взорваться. Ты должен был хотя бы оправдываться. А ты решил… попробовать соус. За соседним столиком кто-то уже шепчет: — Ты видел? Новенький вообще не струсил… — Он реально сидел за ее столом… — Он сумасшедший или… крутой? Слова долетают до нее, как комариный писк. Раздражают, но не ранят. На столе все еще липко. На полу — пятна. В воздухе — шорох сплетен. А где-то глубоко, под идеально уложенными волосами и безупречным макияжем, у Реджины зудит одна мысль: Этот новенький — проблема. И я хочу понять, какого именно масштаба. И теперь это уже не про честь. Не про измену. Не про корону. Это про охоту. Королева почувствовала запах того, кто не знает, что такое покорность. И тихо, почти незаметно, пометила цель. Позже, перелистывая ленту с новыми постами, она поймает себя на том, что ищет не только свое имя и упоминание Кейди, но и его. "Родрик Хэффли". Проверит, сколько раз его упомянули после обеда, что о нем уже написали, и в каких контекстах. Насколько быстро ты войдешь в мою игру, новенький? — подумает она, закрывая экран. И ответ уже будет где-то рядом с поверхностью: слишком быстро. И, возможно, слишком глубоко.