С любовью, R

Реджина перечитывает сообщение еще раз. Экран чуть тускнеет, она дотрагивается до стекла, подсветка вспыхивает снова и слова смотрят на нее все тем же мерзким, окончательным шрифтом. "Нам нужно поговорить. В спортзале после уроков." "Я выбираю быть с Кейди. Прости." Она ловит свое отражение в черном, почти потухшем экране — размытые черты, брови, сведенные к переносице, губы, которые она привычно держит в легкой улыбке. Сейчас улыбка не получается. Она перечитывает "быть с Кейди", будто это опечатка, которую текст вот-вот исправит сам, но слова не меняются. Тебя бросили, Реджина. Сама формулировка кажется чужой, как плохой шутливый заголовок из фанатского паблика. Ее всегда боялись потерять, за нее дрались, пытались "заслужить", но чтобы кто-то поставил точку без ее разрешения — такого сценария не предугадывала ни она, ни ее подражатели. В груди неприятно зудит, будто там открыли кран с кипятком. Она ловит себя на мысли, что пальцы хотят набрать: "ты серьезно?", "ты с ума сошел?", "ты вообще видел ее?". Хочется ткнуть его лицом в каждую их фотографию, в каждую историю, где он смотрит так, будто без нее дышать не умеет. И одновременно с этим — мерзкая, липкая мысль: а вдруг она будет счастливее без него? Без нависающей тревоги, что он вот-вот и сорвется, без страха, что он сделает именно то, о чем говорит каждый раз, когда выходит из себя. Может быть, он тоже изменится вместе с той, которая сможет его вылечить после искалеченных американских горок с ней? Реджина мгновенно давит ее на корню. Счастье, которое не согласовала она, автоматически считается фальшивкой. Не она сказала "мы закончили", не она поставила точку, не она выкинула очередного мальчика за борт, когда тот надоел или начал вести себя слишком по-настоящему. Он. Аарон Сэмюэлс — с гелем на волосах и мозгом уровня школьного футболиста, который еще вчера стоял с ней на фото как идеальная пара, и который сейчас пишет: "прости". Она чувствует, как в пальцах, удерживающих телефон, проступает дрожь. Большой палец с силой нажимает на экран — чат сворачивается. Она тут же снова его открывает. Как будто "закрыть" и "открыть" может откатить время. Ты выбираешь ее, как будто у тебя вообще была опция, Аарон. Как будто ты не был приложением к моей жизни. В горле встает сухой ком. Она сглатывает, не позволяя себе ни всхлипа, ни вздоха длиннее, чем положено. Слабость — это роскошь для тех, на кого никто не смотрит — снова, так вовремя крутится в голове коронная фраза матери. За окном кабинета звенит звонок, оглушающе громко и резко, так, что Реджина приходит в себя. Класс начинает шевелиться, собирать тетради, вскакивать с мест, кто-то уже включил музыку в коридоре. Она встает последней. Отрывает поясницу от стула так, будто делает жест доброй воли. Телефон вибрирует снова. "Мы у входа. И, эм… все видели его сторис. Он полный придурок." Конечно, он выложил сторис с Кейди. Конечно, эта сладкая парочка не могла просто тихо исчезнуть, не провоцируя на очередную волну раздражения. Реджина стискивает зубы так, что ноют челюсти. Она открывает Инстаграм — на главной истории он, его тупая улыбка и рыжая макушка рядом. Подписано: "иногда надо выбирать то, что делает тебя счастливым". Иногда нужно выбрать то, что делает тебя живым, Аарон. Жаль, что ты выбрал умереть. Палец по инерции тянется к кнопке "ответить". "Ты всегда был слабаком". "Счастья тебе с копией меня подешевле". "Когда она закончится, не вздумай ползти обратно". Она набирает одну фразу, стирает, и так по кругу. Потому что любое слово в ответ — это признание того, что она сейчас не над ситуацией, а внутри. Потому что любая ее эмоция будет мгновенно считана окружающими. Потому что Реджина Джордж не может проиграть. Точно не Кейди Хирон и определенно точно не в любви. Она блокирует экран и глубоко вдыхает. Чувство предательства на языке горчит, но больше всего раздражает не это. Отношения с Аароном давно себя изжили, но это было красиво и важно для поддержания статуса. Все самое лучшее всегда доставалось ей и она не собирается делиться своими игрушками. А если кто-нибудь пытается их отобрать, Реджина забирает все. Коридор гудит, как улей, в который кто-то только что сунул палку. Кто-то шепчет имя Кейди с презрением. Кто-то имя Аарона с насмешкой. Имя Реджины звучит тише, но чаще — вполголоса, с оглядкой, как заклинание, которое лучше не произносить слишком громко. Она идет по центру четким шагом, выверенным маршрутом, как по подиуму. Держит подбородок чуть выше, чем нужно. Волосы разливаются волной по спине, будто свет специально ловит каждый их изгиб. Гретхен и Карен тут же пристраиваются справа и слева, как две идеально подобранные детали к ее образу. Кто-то из младших классов в коридоре смеется слишком громко — и звук режет по нервам, как вилка по стеклу. Девочка с рюкзаком в цветочек случайно задевает ее плечом и тут же вскидывает глаза, мямлит "сорри, моя ошибка". — Смотри под ноги, — бросает Реджина не глядя. — У тебя лицо слишком дешевое, тебе не по карману им рисковать. Девочка краснеет, мотает головой и почти бежит прочь. Обычно такие мелкие расстрелы ее успокаивают. Все приходит в норму, стоит ей выпустить пар, переключить внимание толпы от чего-то масштабного на что-то менее значимое. Даже когда они с Аароном расставались, даже когда Реджина хотела все закончить, или когда он применял ультиматумы, шантаж, манипуляции — Реджина всегда находила способ отвлечься. Вернуть контроль над ситуацией, или хотя-бы создать видимость. Но сейчас нет. Сейчас каждая чужая ошибка — как недостаточная компенсация за то, что происходит с ней. Она чувствует, как внутри нарастает раздражение не только на Аарона и Кейди, но и на всех — на смех, на громкие шаги, на дешевые рюкзаки, на чьи-то слишком счастливые лица. Как вы смеете выглядеть спокойными, когда у меня рушится композиция? Трио проходят по коридору, как в рекламном ролике, случайно запущенном среди документалки. Они выглядят, как идеально подобранный отряд разрушения: одна — мозг, другая — усилитель, третья — красивая декорация. И весь коридор это знает. На Реджине — идеальные джинсы с низкой посадкой, сидящие так, будто их шили под ее бедра, укороченный топ, который нарушает ровно один пункт школьного дресс-кода, и куртка, которая нарушает остальные три своим ценником. Волосы лежат так правильно, что впору ставить к ним приписку "стилист: Господь". Гретхен идет рядом, дергая край своей новой кофты так, чтобы все случайно увидели бирку бренда, но не увидели, как сильно ей хочется одобрения. Она каждые пять шагов проверяет на камере, не размазалась ли помада, и каждые десять — не пришло ли новое уведомление из общешкольного чата. В следующую секунду ее пальцы мельтешат по клавиатуре так быстро, будто она пишет международный дипломатический договор, а не сплетни. Тонкая розовая кофточка, джинсы, ведь сегодня пятница, и кулон с сердечком, который она крутит, когда нервничает. — Реджина, — шепчет она, чуть наклоняясь. — Все говорят, что он просто сошел с ума. Никто не на его стороне. Даже Джейсон сказал, что Аарон — идиот. При имени "Джейсон" у нее на лице появляется странная мягкая улыбка, как у щенка, увидевшего миску. — Джейсон написал это, чтобы ты ему ответила, — спокойно отмечает Реджина. — Не обманывайся. Карен идет с другой стороны, с телефоном в руках тоже. Экран светится ярко, ее губы растянуты в глупую, но красивую улыбку. — С кем ты переписываешься? — лениво интересуется Джордж, не глядя. — Эм… — Карен тут же блокирует экран, прижимая телефон к груди. — С мамой. — Угу, — бросает Реджина. — Конечно. Карен делает вид, что не замечает сарказма, и тут же отворачивается, чтобы допечатать сообщение. Смех, который она задавливает в горле, выдает все. Но сейчас ей не до разборок. Мысли заняты предстоящим разговором с, теперь уже официально, бывшим парнем. — И… — Гретхен нервно сглатывает. — На форуме уже есть тема про них. Люди пишут, что эта мерзавка отчаянно хочет быть тобой. Тебя все жалеют, а его — осуждают. Она звучит так, будто читает тревожный прогноз погоды. — Я не нуждаюсь в жалости, — говорит Реджина. — Сейчас я нуждаюсь в тишине. Внутри же все наоборот — шум. Шум в мыслях: как, когда, чем ударить. Шум картинок перед глазами: Кейди, плачущая в коридоре. Аарон, который решил переждать бурю дома, даже не изволив явиться в первые школьные дни. Форум, забитый ее именем. Где-то с провокацией, где-то с иронией, где-то с сожалением. Но она знает, что при любой неудаче фанаты разорвут ее в клочья. Они поворачивают за угол. Впереди виднеется ряд однотипных шкафчиков. Ее шкаф — по центру, как всегда. Несколько человек, увидев ее, инстинктивно отходят немного в сторону, освобождая проход. Они все еще знают свое место. Значит, я еще не потеряла все. Но от этого легче не становится. Телефон все еще лежит тяжелым камнем в заднем кармане, который вибрирует короткими, нервными рывками: посыпавшееся сообщения Аарона, посты и сторис, в которых отмечают ее профиль даже в эту секунду, десятки уведомлений с форума. Слишком много всего, чего она не контролирует. Она подходит к шкафчику и с силой дергает ручку, чтобы поддалась наверняка. Железо с истеричным грохотом ударяется о соседнюю дверцу. Звук разлетается по коридору, как выстрел. Несколько человек оборачиваются. Где-то справа кто-то нервно хихикает. С другой стороны слышен тихий, сдавленный мат и глухой удар. Все происходит так быстро, что Гретхен не успевает за сменой реакций, а Карен обработать и вникнуть в происходящее. Несколько секунд проходят в тишине. На пол валятся книги. Реджина медленно поворачивает голову в сторону источника шума. Шкафчик рядом открыт, а пол вокруг него выглядит как поле боя: учебники, тетради, распечатки, какие-то листы, блокнот с потерявшей цвет обложкой, рассыпавшиеся ручки. Посреди этого хаоса — он. Родрик Хэффли. Новенький. "Песик Реджины Джордж" — как его уже назвали сегодня утром на форуме. Он стоит, все еще в наушниках, чуть согнувшись, одной рукой держится за дверцу своего шкафчика, другой пытается поймать учебник, который уже катится к кроссовку. Когда книги падают, звук бьется ей в виски, как последняя капля перед срывом. Словно сама школа решила отыграть драматическую ноту в тот момент, когда она и так на грани. Конечно. Почему бы миру не устроить спектакль именно у моего шкафчика. Она смотрит, как учебник, красиво описав дугу, ударяется об его кроссовок, как листы разъезжаются по полу, как из глубины шкафчика выползает свернутая афиша — наверное, какой-то концерт, репетиция или очередной бесполезный музыкальный бред, которым он живет. Когда он поднимает глаза, первый удар — не от его слов, а от цвета его лица. Шея и уши в мгновение краснеют, как будто его поймали не на падении книг, а на чем-то гораздо интимнее. И именно от этого внутри перемещается центр тяжести: она внезапно чувствует не только злость, но и власть. Он помнит про вчерашнее и ему стыдно. А это значит, ему все-таки есть что терять. Вот ты где, мой спасительный скандал. Обычно это выглядело бы смешно, и Реджина, возможно, даже послала бы ему улыбку. Сейчас это раздражает сильнее, чем мешающая вибрация от его бесконечных лайков под ее постами. — Ты серьезно? — голос Реджины звучит слаще, чем сахар, но на лице ни намека на хороший исход. — Может, попробуешь не разводить свинарник рядом с моим шкафчиком? Родрик поднимает взгляд. Она почти физически готовится к его обычной ленивой ухмылке, к этому знаменитому "мне пофиг" во взгляде, которое она заметила еще в первый день. Но вместо этого — смущение. Не легкий румянец, а конкретная, отчетливая заливка, как будто кто-то включил прожектор под кожей. Несмотря на все, Хэффли выдерживает ее взгляд. Он открывает рот, но на секунду явно забывает, что хотел сказать. Гретхен хватает воздух. Карен перестает печатать и поднимает на него глаза с искренним интересом. — Ты можешь хотя бы иногда смотреть по сторонам, чтобы не попадаться мне на глаза так часто? — продолжает Реджина. — Или ты специально ищешь моего внимания? — Я просто… — он кашляет, шевелит плечами. — Вообще-то обычно на меня не нападают из шкафов. Фраза вроде бы в его стиле, но звучит неуверенно, как демо-версия уже привычного Родрика Хэффли. Он немного отворачивается, будто разговаривает не с ней, а с воздухом между ними. — Из шкафов, из лички… какая разница, да? — обрывает она. — Главное — ты любишь смотреть, фрик. Особенно на то, что тебе не принадлежит. Карен вспыхивает от восторга: — Она про инстаграм, да? — шепчет она Гретхен, но достаточно громко, чтобы услышали все трое. Виннерс кивает, широко округляя глаза: — Он поставил лайк всем ее фото за ночь. Это клиника. Родрик моргает, чуть дергается. Вот оно. Попали. — Слушай, — он проводит ладонью по затылку, взъерошивая и без того живущие своей жизнью волосы. — Это… вообще-то объяснимо. — О, — Реджина делает шаг ближе. — Сейчас будет моя любимая часть. Объясни, Хэффли. Ну давай, дай мне повод тебя добить. Она почти чувствует, как сцена собирается вокруг них: шкафчики, как декорация, Гретхен и Карен — массовка и разносчицы его очередного публичного позора, случайные свидетели — публика, которая никогда не признается, что платит за билеты ее вниманием. Внутри что-то холодеет от предвкушения. Скажи, что это был баг. Что палец соскользнул. Что кто-то залез в телефон. Что угодно из этого жалкого набора. Любое оправдание сейчас будет означать одно: он понимает, что неправ. Он чувствует, что сделал лишнее движение в ее сторону. Он уже отдал ей свой стыд — значит, она может делать с ним что захочет. Ты сам пришел на охоту, щенок. И только я решаю, как именно тебя разделать. Он переводит дыхание. Губы дергаются, будто он отбрасывает слишком честные варианты. — Телефон залагал, — наконец выдает Родрик. — Лента сама прокручивалась. Я даже не заметил, как все полайкалось. Карен прыскает. Гретхен прикрывает рот ладонью, чтобы не расхохотаться. И Реджина почему-то даже не удивлена. — Телефон залагал, — повторяет она, вкусив каждое слово и закатывая глаза. — И телефон решил пролизать мою жизнь от начала до конца? Он делает вид, что не слышит издевки. — Серьезно, — продолжает он, чуть упрямее. — Я просто листал вниз. Там много тебя. Алгоритмы, знаешь ли. Я не виноват, что Инстаграм думает, будто ты — единственная интересная вещь в этом городе. Это уже больше похоже на него. Сарказм, спрятанный в комплимент, и комплимент, который звучит как обвинение. Он чуть усмехается, но без привычного напора: — Так что если кому и предъявлять — то алгоритмам. Я просто… ну… не стал спорить. Не стал спорить. Ее это задевает сильнее, чем прямое признание. Он что, всерьез думает, что можно вот так легко принять ее образ целиком и назвать это "не спорить"? Ты стыдишься, но продолжaешь дерзить. Какой-же ты идиот, раз продолжаешь сам себя закапывать. — Я здесь — единственный алгоритм, который тебя должен интересовать. Такое чувство, будто у тебя нет жизни, помимо сталкерства и игры на... на чем ты там играешь? Гитара? Реджина сразу же прикусывает язык, выдерживая паузу. Она только что буквально призналась, что заходила на его профиль. Ведь помимо записей с воображаемых концертов и видео с репетиций он больше ничего и не публиковал. А она запомнила, будто придает этому какое-то значение. Реджина опускает взгляд вниз. Среди книг и листов один выскочил чуть в сторону — аккуратный распечатанный лист с колонками. Она ставит каблук на край, прижимая бумагу к полу. Родрик тоже смотрит вниз. Взгляд у него дергается между ее каблуком и листком. Он наклоняется, чтобы собрать книги, и уже тянется к расписанию, но ее нога не двигается. — Осторожно, — притворно-мягко произносит она. — Порвешь. А вдруг там что-то, без чего ты не выживешь? Он молчит. Просто ждет, что произойдет дальше. Она поднимает каблук только после того, как в ее голове складывается мысль: я решаю, когда именно ты поднимешь этот чертов листок, чертов Хэффли. Она наклоняется первой. Поднимает расписание двумя пальцами, словно держит что-то грязное. Беглый взгляд — и она уже вылавливает нужную строку. Классы, кабинеты, время… И: Физкультура - спортзал - Мистер Вильямс. В том же столбце, где стоит и ее урок. Она улыбается, но не так, как улыбаются милым событиям. Ее улыбка означает лишь легкое удивление на неслучайное совпадение. — Какая трогательная случайность, — тянет Реджина. — Похоже, у нас с тобой любовь на уровне школьной программы. Общая физра, общий зал, общий тренер. Она поднимает глаза. — Не переживай, — добавляет она. — Если ты вдруг опять перепутаешь границы, я с радостью напомню, где заканчиваюсь я и начинается твоя жалкая жизнь. Гретхен захлебывается смехом. Карен шипит: "О боже", как будто смотрит сериал. Родрик берет в руки пару книг, прижимает к груди. На секунду кажется, что он просто отмолчится, но это было бы слишком очевидно, не в духе Хэффли. — Зато ты, — лениво отвечает он, — хотя бы будешь знать, где я. А то для сталкера из меня так себе кандидат. Краснота понемногу сходит с его лица и теперь слова звучат ровно, будто он опять забыл свое место и кто перед ним. — Напоминаю, — продолжает он, поднимая взгляд, — ты первая полезла мне в директ. Я просто поставил лайки. Бесплатная реклама твоего бренда. Бренд. Она почти слышит, как это слово прилипает к ней — ровно так, как она привыкла. — Моего бренда? — тихо переспрашивает Реджина. — Мило. Только запомни, лузер: ты навсегда останешься среди спама. Она делает паузу, позволяя словам осесть. — А со спамом, — склоняет голову, — я обычно поступаю одинаково. То есть стираю, без права восстановления. Она складывает его расписание пополам — демонстративно, с чуть слышным шуршанием бумаги, — и бросает обратно. Не ему в руки, а на груду книг у его ног. — До встречи на физре, Хэффли. Постарайся не упасть в обморок при виде моих коленей. Мне не нужен иск от твоей семьи. Она поворачивается, а следом и подруги. Каблуки четко щелкают по плитке. Внутри все еще клокочет, но не только от Аарона, а теперь еще и от него. В этот раз ты должен был съежиться, Родрик. Ты должен был оправдываться, как все. Ты должен был извиняться, блокировать меня, исчезать. А ты… краснеешь и все равно отвечаешь. — Ты видела? — шипит Гретхен, едва они отходят на пару метров. — Как он на тебя смотрел. Это сто процентов, он в тебя влюблен. Похоже, форум не врет. Карен кивком перебивает: — И у вас общая физра. Это же… это знак свыше. — Знак того, что администрация школы не умеет составлять расписание, — бросает Реджина. — Все, закончили с ним. Но взгляд ее все же невольно отрывается от коридора и возвращается назад. Родрик все еще стоит у шкафчика. На коленях у него учебник, рядом он собирает тетради в одну стопку. И в этот момент к нему подлетает Дженис. В черной толстовке, с подведенными глазами, с вечным выражением "мне все это надоело еще до того, как началось". Она что-то говорит, жестикулирует, Демиан появляется рядом, хлопает Родрика по плечу. Трое. Oни чем-то похожи: как будто находятся чуть в стороне от всего, что считается "нормальным". Реджина сжимает губы. — Театральная шиза, — тихо говорит она, скорее себе, чем подругам. — Естественно, он с ними. Карен тут же подхватывает: — Они всегда собирают всех странных, — шепчет она. — Как будто у них клуб. — Клуб "у нас нет жизни", — добавляет Гретхен. Реджина не отвечает. Внутри у нее странное ощущение — как будто кто-то взял и провел границу: вот ее мир, глянцевый, ровный, с правильными людьми, а с другой стороны — их. Все, что за линией, — мусор и объедки. И все же… Пусть это мусор, но он почему-то движется. В этот момент ей даже становится легче. Если он прибился к их компании, значит, он из того мира, который она всегда считала декоративным шумом. Временным, ломким и далеко не вечным. И все же… мысль, как заноза: этот шум почему-то не затихает, когда он смотрит на меня. Позже, уже в пустом коридоре между уроками, она снова открывает форум. Пальцы сами находят нужный раздел. "Песик Реджины Джордж - Обновление" anon: его взгляд всегда обращен на хозяйку, так унизительно theatre_freak: драматургическое золото, я плакал plasticlover: если бы она реально его ненавидела, он бы уже переводился в другой штат, расслабьтесь milaswon: это либо проект, либо новый питомец, либо оба Она чувствует, как прилив тепла подступает к коже. Новый питомец. Песик. Школа уже решила, где ему место — около ее ног, и это приятно. Но последняя строка в обсуждении появляется у нее на глазах: gaysagainststupidity: если этот идиот выживет до выпускного, я официально признаю его святым покровителем всех, кто не боится смотреть королеве в глаза Не боится смотреть королеве в глаза. Она гасит экран. — Он все равно такой же, как все, — шепчет она себе. — Просто еще не понял, насколько сильно проиграл. Но где-то глубоко внутри рождается другая мысль, непрошенная, раздражающая. А вдруг нет? И именно поэтому, когда после очередного урока она идет к выходу из класса, уже мысленно репетируя разговор с Аароном, мимо проходит он. Просто идет мимо, без шоу, без толпы, без разбросанных книг, но прямо возле нее на долю секунды задерживается. — Не переживай, Джордж, — тихо бросает он, даже не сбавляя шага. — Я не тот, кто бросит тебя первым. Мир внутри нее снова делает сальто. Слова падают между ними, как монета на бетон. Звук отзывается где-то под ребрами. Не тот, кто бросит тебя первым. Это звучит как своего рода обещание, как угроза. Она хорошо знает эту интонацию. Как будто он уже заранее подписывает контракт: "я останусь, пока ты не сломаешься сама". Она останавливается на секунду, хотя и ненавидит себя за это. Варианты ответов бьются в голове один за другим — вязкие, холодные, уничтожающие. Но ни один не кажется достаточно точным. — Не обольщайся, — хотелось бы сказать. — Я все равно всегда делаю первый ход. Вместо этого она только выпрямляет плечи и идет дальше, как будто даже его не услышала. Но тело выдает ее: шаг становится чуть быстрее, дыхание чуть глубже, пальцы сильнее сжимают ремень сумки. А он уже идет дальше, к своим "театральным", к Дженис и Демиану, которые ждут у лестницы. Под грудью что-то дергается, бьется, рвется наружу. Раздражение, ярость... И все тот же привычный, нарастающий интерес. Посмотрим, Хэффли. Возможно, ты и не успеешь. Потому что будешь последним, кого я сломаю по-настоящему.