С любовью, R

Она выходит из раздевалки быстрым шагом, почти бегом. Дверь хлопает позади нее, как печать, но звук все равно вибрирует внутри, в такт тому месту на шее, где еще недавно лежали пальцы Аарона, — привычно и до боли знакомо. Руки дрожат, ноги почти не держат, но несут дальше. Каблуки, обычно продолжение ее силы и осанки, сейчас будто разъезжаются под ней. Воздуха катастрофически не хватает, она словно задыхается. Реджина не должна так реагировать. Это не впервые, когда кто-то решает угрожать ей, это не впервые, когда она сталкивается с жестокой натурой Сэмюэлса. Она знает, что делать, но почему-то именно сейчас дрожь во всем теле ее подводит. — Никогда, слышишь?! — голос Реджины рвется наружу, резкий, сорванный. Благо, школа до этого времени уже успела полностью опустеть. — Я никогда даже не посмотрю в твою сторону, Хэффли! Абсолютно пустой коридор будто вздрагивает вместе с ней. Эхо ее крика катится по стенам, как надвигающаяся волна, но накрывает только ее. Где-то за спиной хлопает вторая дверь — тяжелый звук мужской раздевалки, который отскакивает от кафеля, как выстрел, а затем следуют быстрые шаги. — Реджина, погоди… — доносится голос Родрика. — Я не это имел в виду. Конечно, не это. Они все никогда "не это" имеют в виду. Реджина думает, что если сейчас посмотрит на него, столкнется с его привычной полуулыбкой, то пропадет. Если она не может контролировать это, значит, ей придется абстрагироваться, пока не найдет способ вернуть былую власть. Каблуки громко выбивают по плитке цепочку нервных ударов. Она идет слишком быстро, почти летит по коридору, словно за ней гонятся. Пульс в ушах громче, чем любые шаги позади, поэтому все, что он пытается ей донести вслед, теряется в остальном шуме. Она не хочет слышать. Не оборачивайся. Не тормози. Не давай ему ни секунды. Она почти чувствует его взгляд на спине — тот самый, пристальный, прожигающий. В груди все еще сжимается от воспоминания: его телефон, экран с ее горлом в чужих пальцах. Его предложение "мы можем договориться" произнесенное этим спокойным, мерзко-ровным голосом, как будто он обсуждает цену на билеты, а не ее репутацию. В переводе с мужского — "у тебя есть то, что мне нужно, и я знаю, как сильно тебя это пугает". — Реджина! — он сокращает дистанцию быстрее, чем ей бы хотелось. — Ты даже не дала мне… — Открыть рот и предложить, что именно я должна сделать, чтобы ты не слил видео? — резко отрезает она, даже не оборачиваясь. Голос ломается о свой же сарказм. — Чего ты хочешь? Чтобы я раздвинула перед тобой ноги? Выразила публичную благодарность и извинилась? Или просто "быть посговорчивее", да, крип? Слово "крип" слетает с губ почти автоматически. Она сама не замечает, как переходит на крик, и это плохо. Слишком очевидно, что она боится. Они оказываются у лестницы. Широкой, многопролетной, ведущей вниз — к выходу из спортивного блока. Ни учителей, ни толпы. Слишком рано, чтобы здесь было людно, и слишком поздно, чтобы кто-то мог притвориться, что просто "случайно проходил мимо". Она делает шаг на первую ступеньку, затем на вторую, не замедляя хода. — Ты все перепутала, — выдыхает Родрик. Теперь он почти рядом, в нескольких шагах. Голос звучит все так же лениво, но под этим ленивым тоном впервые пробивается явное напряжение и растерянность. — Я имел в виду не это. — Да? — она резко оборачивается через плечо, даже не остановившись. — Ты мне демонстративно показываешь, как легко можешь разрушить меня одной загрузкой, следишь за мной, угрожаешь взглядами, и не это имел в виду? Объясни, Хэффли, это какой-то новый вид шантажа или ты просто дебил? Слова слетают сами, как выстрелы из плохо зажатого пистолета. Каждый ударяется о стены лестничного пролета, возвращаясь эхом. Она чувствует, как сердце бьется слишком часто, слишком глубоко, будто пытается пробить грудную клетку изнутри. Горло жжет, но не от слез — она бы скорее умерла, чем позволила себе плакать при ком-то. Это и есть чистая, острая, как стекло, злость. И стыд — мерзкий, липкий, от которого невозможно отмыться и спрятаться. Наваждение. Как ты позволила ему так близко подойти? Как позволила Аарону в очередной раз поднять на тебя руку и сделать вид, что это "просто очередной срыв"? И как позволила Родрику это увидеть? Самое страшное — вот это. Не злость Аарона, не его голос, срывающийся на шипение. Не то, что их могли заметить или услышать. То, что заставляет ее нервничать, это взгляд Родрика, когда он вышел из тени. Он был слишком внимательным, холодным, слишком… понимающим? Она не хочет, чтобы кто-то понимал ее подноготную, чтобы кто-то видел то, что скрывается под маской. Не хочет, чтобы кто-то кроме нее имел доступ к сырой, некрасивой версии ее жизни. Реджина не просто так прятала это долгими, изнурительными годами, чтобы какой-то лузер без чувства собственного достоинства и страха мог вот так просто разрушить ее план одним нажатием кнопки. Свет из окон полосами режет пол, как на сцене. Под ногами — гладкий полированный край ступени. Слишком гладкий для того, чтобы делать резкие развороты на каблуках. Но сейчас Реджине привычнее злиться, чем думать. Она поворачивает за угол, и дыхание сбивается окончательно. Голова слегка кружится, а сердце делает лишний удар, будто пропуская ритм; приятная, натренированная картинка "я в порядке" трещит по швам. — Я имел в виду, что… — он запинается, будто сам впервые подбирает слова. — Что ты могла бы использовать это видео против него. Что мы можем… — "Мы"? — она смеется. Смех получается истеричным, завышенным по тональности. — Нет, послушай, ты настолько самонадеянный? Ты реально решил, что после того, как подсмотрел мое грязное белье, я захочу вступить в союз с первым попавшимся крипом с камерой? Она разворачивается уже полностью — лицом к нему, спиной к маршу лестницы. Пятка каблука чуть соскальзывает по гладкому краю. Всего на сантиметр. Но этого хватает, чтобы мир на долю секунды уехал вниз. Только не упасть. Только не так, не здесь. Пол под ногами исчезает. Воздух вырывается резким, рваным вдохом. Тело заваливается назад — сначала едва, потом сильнее. Зал, потолок, ступени, все плывет вверх. О, идеально. Вот так заканчиваются легенды. Даже не драматично — просто глупо падая с лестницы после очередного скандала. Она не успевает даже выругаться. Чья-то рука цепляет ее за предплечье, вторая обхватывает талию, резко, почти грубо, и достаточно крепко, чтобы вернуть центр тяжести на место. Ее спина буквально влетает в его грудь. Ткань футболки, тепло, запах — смесь дешевого геля для душа и чего-то личного, неуловимо упорно-родриковского. Ступни шлепают обратно по ступени, каблук громко стукается, но удерживается. Воздух рывком возвращается в легкие. Она резко открывает глаза и, ожидаемо, встречается глазами с ним. С чертовым Родриком Хэффли, которого в ее жизни стало неприлично много за последние два дня. И впервые он позволяет себе так нагло находиться слишком рядом, касаться, обмениваться прерывистым дыханием. И что хуже всего — он видит все. Ее дрожащие пальцы, нестабильность в коленях, глубокий, сорвавшийся вдох, который никак не хочет выровняться. — Осторожнее, — шепчет он у самого уха, и это отрезвляет. Он делает это без издевки, без туповатой улыбки, слишком тихо и близко, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство. Она даже не сразу соображает, что ответить, а он продолжает: — Если ты разобьешься, мне не на кого будет смотреть на переменах. Не лишай меня единственного удовольствия в этой школе. Ее ладони до боли в пальцах вцепляются в его предплечья. Не потому что хочет, а потому что тело так решает, пока мозг еще перезагружается. Сердце отстукивает где-то в горле. Пять секунд, может, меньше, но для нее это кажется целой вечностью. Она ненавидит каждую из этих секунд. Его ладонь все еще держит ее за локоть — аккуратно, но крепко. Вторая поддерживает талию, словно он боится, что она все еще может упасть. Она ненавидит, что не может сразу оттолкнуть его. Ненавидит, что мышцы реагируют медленнее, чем злость. Отпусти. Отпусти сейчас же. Я не нуждаюсь в тебе. Реджина резко вырывается, словно он только что обжег ее. Дергает рукой, сбивает его хватку, разворачивается так, будто ничего не произошло. Грудь ходит вверх-вниз слишком часто, но она поднимает подбородок, как всегда. — Не прикасайся ко мне, — выплевывает она. — Ни когда я стою, ни когда падаю. Я справлялась без тебя до этого, справлюсь и дальше. Он смотрит на нее снизу вверх, потому что стоит на несколько ступеней ниже. Это дает ей пару сантиметров визуального преимущества, но по ощущениям он все равно слишком близко. — Я не собираюсь выставлять тебя идиоткой, — спокойно говорит он. — И у меня не было в мыслях тебя шантажировать. Я хочу помочь. Его слова будто попадают точно в ту точку, куда совсем не нужно. В тот момент, который она и сама с трудом держит в голове: не то, как Аарон нависал над ней, не то, как прижимал ее за горло к холодному металлу, а то, как это все выглядело со стороны для остальных. На камере, в объективе, в чьем-то телефоне, в чьей-то чертовой голове. Хэффли думает, что знает ее слишком хорошо, чтобы предлагать свою помощь. Но Реджина Джордж не из робких и беспомощных, она умеет давить на Аарона по-другому, чтобы ее репутация работала на нее. Если Родрик думает, что Сэмюэлсу удалось ее напугать, унизить или заставить заткнуться, — он ошибается. Ты просто еще не догадываешься, насколько глубоко и прочно мы с ним погрязли в этой игре. Она делает шаг вниз. Стирает расстояние между ними, которое только что вернула. — Слушай меня очень внимательно, Хэффли, — произносит она тихо, почти шепотом, но в этом шепоте больше угрозы, чем в любом крике. — У тебя есть то, чего не должно существовать. Если хоть один кадр оттуда всплывет где-то еще, я сделаю так, что ты перестанешь существовать в этой школе. Не как мем, не как герой, а как воздух. Ты исчезнешь так быстро, как-будто тебя здесь и не было. Он не отводит взгляда. И это снова бесит, почти до дрожи, до спазма в челюсти. — И для протокола, — добавляет она, наклоняясь ближе, так, что их носы почти на одной линии. — Я не сплю с теми, кто держит на меня компромат. Я их сжигаю. Это уже не фигура речи, это обещание. Он не спорит, не задает вопросов, не делает вид, что не услышал. Просто слегка сжимает губы — как будто запоминает, фиксирует, складывает это в свой внутренний архив. Это, почему-то, хуже любых расспросов. Она чувствует, как жжение поднимается к глазам. Нет. Она не позволит. Ни ради Аарона, ни ради Родрика, ни ради кого. Она выпрямляется, делает шаг в сторону, обходя его так, будто он всего лишь препятствие на дорожке. Каблуки снова выбивают по ступеням уверенный, ровный ритм. Спина выпрямлена, плечи расправлены, дыхание постепенно выравнивается — по крайней мере на поверхности. Реджина не оборачивается ни разу. Но, уходя, чувствует на себе его взгляд — стойкий, цепкий, без привычной злой веселости, и от этого внутренний баланс съезжает еще сильнее, чем от почти-несостоявшегося падения. И самое страшное — она знает, знает, знает, что он видел ее слабой. А значит, теперь ей придется с этим жить. И однажды за это расплатиться. Эта мысль жжет сильнее, чем любые следы на запястьях. *** Коридор, ведущий к выходу, кажется бесконечным. Флуоресцентный свет бьет в глаза слишком ярко, плитка под ногами блестит так, будто специально ждет, когда кто-нибудь поскользнется. Она идет быстро, почти не чувствуя ступней. Реджина знает, что Родрик идет за ней, просто дает ей пространство. Двери школы распахиваются с привычным скрипом. Снаружи уже чуть прохладнее, чем утром, воздух обжигает легкие и одновременно отрезвляет. На мгновение ей кажется, что все можно сбросить вместе с этим теплым, тяжелым воздухом спортзала. Но прямо у входных ворот, как неудачный штрих на общей картине, сидят они. Дженис и Демиан. Оба на лавке, как в клишированной сцене из индийского фильма. Большой парень доедает мороженое в стаканчике, лениво вертя ложку между пальцами. Иэн вытянулась, закинув ногу на ногу, руками обхватила спинку лавки, будто это теперь ее трон. Скучающее лицо, но глаза живые, наблюдающие, как у змеи, что в любой момент готова вступить в бой. И прямо сейчас — слишком внимательно наблюдающие за ней. Реджина чувствует эти взгляды еще до того как поднимает голову. Мышцы спины напрягаются автоматически. Она выпрямляется на сантиметр выше, чем обычно, подбородок поднимается, но к горлу подкатывает ком, а порыв ветра жжет глазницы, заставляя их слезиться. Только не сейчас. Не перед ними. Она проходит мимо, так, будто их не существует. Как будто лавка пуста, а воздух свободен от саркастических комментариев. Сумка на плече бьется о бедро с четким ритмом. Очередное шоу окончено, занавес опущен — и она, как всегда, уходит первой. Но периферическое зрение, эта предательская функция организма, все равно подкидывает картинки. Демиан замолкает на полуслове, ложка застывает в воздухе. Он проводит взглядом ее плечи, ее шаг, словно оценивает: "Насколько сильно ее потрепало?". Дженис не делает вид, что не смотрит, наоборот — откровенно провожает ее взглядом. Уголки губ чуть опущены, брови сведены, пальцы нервно постукивают по спинке лавки. Не презрение, не зависть, а что-то гораздо хуже — узнавание. Она видела. Она видит сейчас и подмечает детали. Реджина проходит в нескольких шагах от них. Не замедляет шаг, не меняет траекторию, не дает себе ни секунды, чтобы встретиться с ними взглядом. Хотя чувствует, как между ними пробегает короткий диалог — без слов: "Опять она." "Опять ее жизнь превращается в цирк." "И снова она держится, как будто все под контролем". Слова не нужны, она и так их слышит. — Все еще королева, — тихо, почти неслышно для окружающих, говорит Дженис. Но Реджина улавливает движение губ, даже не оборачиваясь. — Даже когда трещины уже видны из космоса. Демиан ничего не отвечает. Только вздыхает и опускает взгляд в стаканчик, вычерпывая остатки растаявшего мороженого. Реджина идет дальше, через парковку. К ключам в руке цепляется какое-то пластиковое сердечко — дурацкий брелок, который ей кто-то подарил на День святого Валентина пару лет назад. Она всегда собиралась его выбросить и никогда не выбрасывала, а сейчас он стучит по металлу так громко, будто смеется над ней. Машина мигает фарами, когда она нажимает кнопку. Реджина буквально бросает сумку на пассажирское сиденье, сама плюхается за руль, захлопывает дверь сильнее, чем нужно. Салон наполняется глухим звуком удара, отрезая мир снаружи, как нож. Руки все еще чуть дрожат, когда она заводит двигатель. Музыка включается автоматически, какая-то дурацкая попса, которую она обычно слушает для фона. Сейчас звуки режут слух, поэтому она убавляет громкость почти до нуля. И на секунду замирает, глядя вперед сквозь лобовое стекло. Во дворе школы Дженис все еще сидит на той же лавке. Из этой точки она — просто темное пятно, силуэт, но Реджина знает, что та смотрит ей в спину. Как тогда, в начале старшей школы, когда все только начинало рушиться, а она еще только училась делать вид, что этого не замечает. Снова. Снова кто-то, кого она однажды вычеркнула из своего мира, видит ее не в том состоянии, в каком ей удобно существовать. Снова Дженис Иэн — случайный свидетель ее слабости. Реджина сжимает руль так сильно, что белеют костяшки. Нет, не так. Это не я слабая. Это они слишком близко подходят. Она выезжает с парковки резче, чем того требует дорожная разметка. Колеса коротко визжат по асфальту, и школа остается позади — аккуратное здание с ровными окнами, с отсутствием мельтешения только под конец учебного дня, а в остальное время полным учащихся, которые живут ради чужих падений. Рот сам по себе вытягивается в тонкую, холодную линию. Хватит. Сегодня она уже слишком много раз позволила себе быть живой. Дом — единственное место, где она может решить, кого именно сегодня сжечь, а потом, возможно, заняться новым персонажем. Темные волосы, испытывающий взгляд, телефон с чужими грехами в памяти. Жирное, липкое пятно на ее репутации. Родрик Хэффли. *** Дорога домой занимает двадцать минут, но ощущается как секунда. Светофоры ведут себя прилично — все зеленое, никакого привычного затора. Как будто мир решил проявить вежливость именно сегодня, когда ей меньше всего это нужно. Она ненавидит, когда все идет гладко, если внутри все разваливается. Дома все слишком тихо. Обычно в это время телевизор орет на полную, мама бегает по дому с бокалом вина, пытаясь одновременно дозвониться до соседки, загружать стирку и "быть расслабленной". Сейчас же виснет странная пауза, как в спектакле, когда свет еще не погас, но актеры уже ушли со сцены. Она идет прямо в свою комнату, не разуваясь. Каблуки стучат по ступеням, как молотки по гвоздям. В ее голове та же картинка крутится по кругу: губы Аарона, шепчущие "удали видео". Его рука, сжимающая ее непривычно сильно, на запястье, на подбородке, на шее. Его "ты не понимаешь". И другой голос — спокойный, слишком ясный, ненормально трезвый: "Я тебе не враг". Ей не нужно даже закрываться на замок, потому что она повторяет себе: здесь моя территория. Здесь никто не имеет права заходить без стука. Здесь все знают, кто кем командует. И если весь мир решил сойти с ума, ее комната обязана оставаться стабильной. Она швыряет сумку на стул, куртку — на кровать и почти автоматически идет к зеркалу. На первый взгляд все нормально: тон лежит ровно, румяна на месте, тушь не потекла, лицо по-прежнему из разряда тех, на которые молятся. И только шея выдает правду. Если наклониться ближе, заметны тонкие красноватые полосы, не синяки, еще нет, просто следы. Слишком знакомые, слишком личные. Реджина чуть поворачивает голову, оценивает ущерб так, словно смотрит не на кожу, а на смятую одежду после вечеринки: неприятно, но поправимо. Тянется за консилером, привычным движением прокрашивает линию под подбородком, добавляет второй слой, припудривает сверху. Пара штрихов и шея снова выглядит безупречно, гладко, так, как и должна выглядеть у девушки, которую никто не смеет трогать. Вот и все. Ничего не было. Смешно. Реджина впервые за день позволяет себе просто… вдохнуть. Глубоко, до боли в груди. Воздух застревает где-то посередине. Легкие вроде работают, а ощущение такое, будто внутри стоит бетонная плита. Не плачь. Не сейчас. Ты не в шестом классе, чтобы рыдать из-за мальчиков. Мальчики — расходный материал. Короны — нет. Она отходит от зеркала, идет к комоду. Выдвигает нижнюю полку, достает коробку. Внутри — нечто вроде музея ее личного бренда. Фотографии. Она вытаскивает стопку — совместные снимки с Аароном. На телефоне у нее их сотни, но бумажные — особые. Те, что она выбрала отпечатать, повесить, вложить в рамки. Те, которыми мама хвасталась перед гостями: "Посмотрите, какая у моей девочки идеальная пара". Она садится на край кровати, раскладывает фото по покрывалу. Аарон с рукой на ее талии у шкафчиков. Аарон в своей футбольной форме, она в розовом, на трибунах. Аарон целует ее в щеку, она смотрит в камеру — не на него. Глупые, недифференцированные улыбки. Идеальные пары не спорят о глупостях с пеной у рта, не кричат из-за мелочей, где можно найти компромисс, не швыряют телефоны о стену в беспочвенных порывах злости и приступах паранойи. И уж точно, не оставляют следы на шее. Идеальные пары делают вид. На полке — их жизнь — маленькая, квадратная, отфильтрованная. Фотографии в рамках, полароиды, распечатанные селфи, магнит с их поцелуем из парка. Она даже не помнит, кто подарил этот магнит. Возможно, он. Возможно, Гретхен. Возможно, он просто появился, как все то дерьмо, что липнет к ее имени. Отношения с Аароном Сэмюэлсом длились чуть дольше полутора лет, и за все то время Реджина никогда не видела его настоящего. Открывался ли он по-настоящему в их счастливые моменты, когда смеялся вместе с ней так же звонко и ярко, как она, или в самых ужасных ситуациях, когда резко и с силой бросал в нее кофту, что молния с замочком оставляли на коже ощутимый след, Джордж не знает. Она не знает, как выглядит его маска, был ли он плохим изначально, или он стал таким благодаря их отношениям. Возможно, все могло быть проще. Если бы Аарон никогда не встречал Кейди Хирон, которую она сама же, по глупости, пригласила в свое королевство. Если бы об их романе с Африкой не знала ни одна живая душа, тогда возможно, лишь возможно, Реджина Джордж закрыла бы на это глаза и продолжила играть роль безупречной девушки. Если бы она умела показывать свою любовь так, как того требовал избалованный мальчик, единственный, кому Реджина Джордж позволяла слишком многое и даже больше — ее личный ад продолжался с оркестром и аплодисментами. Реджина берет второе фото, в рамке, где они с Аароном на школьной ярмарке. Он держит ее за талию так, будто она его победный приз. Третье свидание, на котором она ответила ему "да". Тогда Реджина подумала: "ладно, можно дать ему шанс", но не потому что он хороший, а потому что был удобным. Тот рычаг, который давал ей преимущество перед всеми школьными красотками. Он выглядел красиво рядом, и это тоже своего рода ресурс. "Ты должна встречаться с кем-то, кто на фото не портит композицию", — сказала как-то мама. В редком моменте искренности, если ее вообще можно на такое подозревать. Любила ли она этого парня, с обворожительной идеальной улыбкой, смелым взглядом и отличным чувством юмора? Да, безусловно. Ее чувства были чистыми, искренними, и в моменты слабости, когда все только начиналось, Реджина позволяла себе быть... девушкой. Не королевой, правящей школой, не монстром, которая пришла мстить любой выскочке, что косо посмотрит в ее сторону, не контролирующей и деспотичной стервой. Просто любящей девушкой, которая нуждалась в тепле, защите и поддержке. "Я рада, что ты есть в моей жизни. Я люблю тебя." Она смотрит на их замороженные улыбки и чувствует странную пустоту. Никакой тоски и трагедии, только режущее ощущение унижения. — Браво, Сэмюэлс, — шепчет она. — Ты умеешь кусать руку, которая тебя подняла. Ее пальцы сжимают рамку сильнее. Стекло чуть поскрипывает, намекая на непрочность. Как и в их отношениях, когда все казалось таким же хрупким и непрочным. Спустя три месяца ухаживаний, романтичных свиданий и страстных поцелуев после уроков, Аарон начал меняться. Сначала это было похоже на игру и Реджине нравилось испытывать его, дразнить, отказывать, и так по кругу. Затем его касания под ее футболкой становились все настойчивее и грубее, и на него уже не действовало привычное "нет" с первого раза. "Как долго ты будешь набивать себе цену, Джордж? Ты думаешь, я буду бегать за тобой вечность?" Она берет следующую фотографию. На ней они у бассейна. Она в купальнике, он без футболки, рука лежит на ее плече так "невинно", что никто не догадается, что пять минут назад он сжимал это плечо намного сильнее, шепча в ухо: "Хватит флиртовать с этим придурком у бара, ты моя, слышишь?" Тогда ей даже понравилось. Тогда это воспринималось как подтверждение власти. "Он злится из-за меня. Он рвет всех из-за меня. Он принадлежит мне настолько, что теряет контроль." Когда именно это перестало быть приятным? Когда его рука перестала быть знаком "я тебя хочу" и стала знаком "я хочу, чтобы ты замолчала"? Что, если бы еще тогда, Реджина не прогнулась под него и не дала после кинотеатра, прямо в машине? Что, если бы она не позволила себе проявлять слабость, если бы показала ему, что с ней так нельзя, она другая? Она позволила один раз, а в последующие не было нужды даже спрашивать. Это похоже на снежный ком, и дальше уже было просто невозможно вернуть контроль над ситуацией. Аарон брал ее тогда, когда ему было нужно. Аарон запрещал, манипулировал, срывался, а затем дарил какую-то безделушку или вставал на колени, или просил прощения у ее матери. Реджина прощала, давала новые шансы, а затем плакала в подушку и ненавидела себя за слабохарактерность. "Ты сама хотела этого. Ты специально доводишь меня, всегда. Ну, что, из-за такой глупости нам теперь расставаться?" Она складывает все фотографии в стопку, берет за оба края и медленно рвет пополам. Бумага приятно сопротивляется, хрустит. Лицо Аарона рассыпается на волокна, а половинки летят в мусорное ведро. Реджина не останавливается ни на мгновение. Потому что знает, если снова сделает паузу, то дальше не сдвинется. Следующие кадры проигрывают перед глазами сценами. Они на вечеринке. Они в машине. Они перед ее домом. Фотографии, где он целует ее шею, где он держит ее за подбородок, наклоняя к себе. Кадр, где она смеется, а его рука сжимает бутылку так, что видно белые костяшки. Рвать. Методично. По линии улыбок. Каждый хруст как миниатюрная месть самой себе. Той версии, слабой, наивной и трусливой. За то, что допускала, за то, что закрывала глаза, за то, что называла это "нормой". "Да, он иногда злится, ну и что?", "Да, он пару раз хлопнул дверью рядом со мной, не по мне же.", "Да, он наорал на меня, но потом извинился.", "Да, он сжал руку, но не до синяка…" Список оправданий бесконечный, как его сторис с тренировок. Она рвет дальше. Мусорное ведро постепенно наполняется цветными ошметками их прошлого, которое еще вчера казалось бронзовой статуей в ее школьном пантеоне. Щелк. Со стены падает рамка, стеклом о пол. Внутри лежит фотография, которую мама особенно любила: они с Аароном на Рождество, в свитерах, на фоне елки, сияющие. Реджина поднимается, снимает рамку, вытаскивает фото. Несколько секунд просто смотрит. Вот тут он еще тебе не изменяет. Вот тут он уже впервые наорал на тебя, что ты "слишком много контролируешь". Ты решила, что это комплимент. — Финиш, — спокойно говорит она сама себе. — Сказка закончилась. И рвет эту фотографию тоже. Также резко, нервно, почти в клочья, будто пытается разорвать картинку быстрее, чем успеет передумать. Словно боится услышать то самое заветное: "Не забывайся. Ты все равно принадлежишь только мне, Реджи." Из воспоминаний ее медленно выводит стук в дверь. Не слишком громкий, не слишком тихий, всего два удара, потом следует пауза, и слышится еще два — фирменный материнский ритм. — Джина? — голос матери. — Дорогая, ты здесь? Нет, я умерла, и ты пропустила похороны. — Занято, — громко отвечает она. Ставит корзину с бумажным кладбищем обратно под стол, как будто хочет спрятать не мусор, а улики. Но несмотря на ее тон и отказ, ручка двери все равно слегка дергается. — Я просто… хотела узнать, как прошел день, — осторожно произносит Джун. — В школе… все в порядке? Конечно, в полном. Меня пытался задушить бывший, меня почти увидела вся школа в роли жертвы, и один странный новенький теперь носит мой позор в памяти телефона. Абсолютная норма, мам. — Нормально, — отзывается Реджина. Ее тон идеально ровный, как вежливый автоответчик, и такой же холодный и непоколебимый, как удар по металлу. — Миранда звонила, ее сын сказал, что... — мама запинается. Это уже что-то новое: она в курсе, как у дочери идут дела. — Что вы с Аароном больше не вместе. Ты уверена, что… — Мам, — перебивает Реджина, медленно закрывая глаза. — Пожалуйста, не сегодня. Пауза. С той стороны слышно, как мама тяжело выдыхает. — Я просто волнуюсь, крошка, — мягко добавляет она. — Ты знаешь, я всегда на твоей стороне. В голове всплывают картинки. Мама, которая смеется, наливая мартини девочкам "для расслабления". Мама, которая обнимает ее и шепчет: "Если он богатый и симпатичный, не придирайся к мелочам". Мама, которая в магазине одежды говорит: "мужчинам нравится, когда ты выглядишь доступной, но не дешевой", а потом удивляется, что ее дочь встречается именно с такими мужчинами. Она помнит один из разговоров, которому Реджина сейчас придает слишком много значения, но тогда это казалось чем-то вроде пустой болтовни. Тогда Аарон впервые ударил ее по щеке, впервые, когда парень поднял на нее руку. Впервые, когда Реджину ударило током и передернуло так сильно, что она даже не смогла расплакаться. Этот момент вернул ее в прошлое, когда старшеклассницы издевались над ней, но их удары даже если и были сильнее, то причиняли не такую сильную боль. От них Реджина никогда не ждала защиты, а вот подобную выходку от Аарона Сэмюэлса, примерного ученика, экстраверта с огромным множеством связей, друзей и подражателей еще с малых лет, она предугадать не могла. Это было похоже на боль от разочарования. Это сравнимо с предательством отца, который ушел, и даже не обнял ее в последний раз. Похоже на безразличие матери, когда Реджина приходила со школы каждый раз с новыми синяками и в грязной одежде. Но даже во всех тех ситуациях ей никогда не было так страшно, одиноко и горько, как от предательства парня, которого она любила. "— Дорогая, что у тебя с лицом? Давай приложим лед, — она метушится вокруг нее, как курица, глаза бегают со стороны в сторону, но миссис Джордж почему-то не решается смотреть ей в глаза. — Аарон меня ударил. — Поругались наверное, да? Ну ничего, помиритесь же? — Аарон врезал мне, потому что я хотела с ним расстаться." Она помнит застывший взгляд, помнит дрожь в пальцах. Помнит, как мама сухо поцеловала ее в лоб и ответила единственное, что успела, прежде чем у Реджины заложило уши: "— Разве все может быть так плохо? Может быть, ты неправильно поняла?" Всегда на моей стороне. Только твоя "сторона" — это красивая обертка, а не то, что внутри. — Ты не знаешь, где моя сторона, — спокойно говорит Реджина. — Но ты вечно сидишь на той, где бар. Она слышит, как мама нервно смеется, будто это шутка. — Ну, это было грубо, малыш. — Это было честно, — отрезает она. Снаружи еще один выдох. Мама всегда надевает маску, когда ей становится больно. — Если… хочешь поговорить, я у себя. Или на кухне. Я могу испечь пирог. Настоящий, не покупной, — спешно добавляет Джун, как будто это супераргумент. Реджина смотрит на дверь так, словно способна прожечь в ней дыру. Пирог, ну конечно. Потому что все серьезные проблемы в жизни решаются стаканом виски и горелым пирогом. — Я справлюсь, — произносит она. — Как всегда. Молчание. — Ладно, — тихо говорит Джун. — Просто… не игнорируй меня совсем, хорошо? Ответа она не дожидается и спешно ретируется на первый этаж, куда-то на кухню. Шаги удаляются по лестнице. Реджина еще секунду слушает, пока не стихнет звук каблуков и только тогда позволяет себе расслабить плечи. — Слишком поздно, — шепчет она. — Я игнорирую тебя еще со времен средней школы. Она падает на кровать, раскидывая руки. С потолка на нее смотрит ровный белый квадрат. Ни одной трещины. Ни одного пятна. Слишком идеально ровный — как маска. Насилие в наших отношениях было нормой. Произнести это вслух, кажется, неподъемной задачей, будто это сразу станет реальностью. Поэтому она не произносит, вместо этого мозг подкидывает картинки. Первый раз, когда он ударил кулаком по шкафчику рядом с ее головой. Она подошла слишком близко к какому-то парню на вечеринке. Тогда она засмеялась и назвала это горячим. Первый раз, когда он сжал ее запястье так, что остались следы. Она была уверена, что никто не увидит — и никто не увидел, потому что она спрятала их под браслетами и слоем тоналки. Первый раз, когда он толкнул ее в сторону, "чтобы она не попалась на глаза тренеру в мужской раздевалке". Она назвала это заботой. Сколько раз она подливала масла в огонь? Выдавливала из него ревность насмешками, флиртом, недосказанностями, потому что это казалось выгодным. Потому что ревнивый парень — это страшно и красиво одновременно. Он был ее оружием, пока не начал стрелять по ней. Реджине казалось, что это сущий пустяк, за красивую картинку нужно чем-то расплачиваться. И она платила. Своей свободой, своими нервами, здоровьем и безграничной любовью. Кто-то назовет это нездоровым, но Реджина не хотела, чтобы это заходило так далеко. Она думала, что все пройдет, как наваждение после сна, с первыми проблесками солнца. Но почему-то становилось только хуже, пока Аарону не стало совсем скучно. Он всегда делал то, что хотелось именно ему. — Идеальная пара, — шепчет она в потолок. — Мы того стоили. Радости от того, что они наконец, поставили жирную точку в их отношениях, нет. Все кажется кошмарным сном, будто стоит ей проснуться, и никакой Кейди никогда не существовало, никаких синяков на ее теле. Реджина щипает себя за ладонь, но ничего не происходит. Черт. Ее телефон вспыхивает на тумбочке. Она лениво тянется к нему, по привычке, хотя совсем не ощущает сил для того, чтобы тратить нервы еще на что-либо за сегодня. Все выглядит достаточно ожидаемым. Уведомления с форума, уведомления из инстаграмм, несколько непрочитанных сообщений в общем чате Пластикс. Форум выдает пост, который уже сутки находится в топах: "Кто такая Реджина Джордж на самом деле?" От этой формулировки у нее неприятно тянет в животе, но превозмогая усталость и отвращение она открывает пост. Никнейм незнакомый, но что-то в нем выдает хозяина профиля. Комментарии уже ползут вниз: "Королева ада, но с хорошими ногами" / "психопатка" / "икона" / "деспот, но я ее уважаю" / "без нее было бы скучно, так что заткнитесь". Она читает, и странное чувство расползается внутри. С одной стороны привычное: ее обсуждают, значит, она жива, значит, мир еще вращается вокруг нее. С другой — покалывание: кто смеет задавать такой вопрос? В голове всплывает до ужаса знакомое лицо. Взъерошенные волосы, усталые глаза, улыбка, слишком лениво-уверенная для новичка. Ты, Хэффли? Она не уверена, но это было бы точно в его стиле: притвориться случайным наблюдателем и вбросить гранату в анонимную толпу. Она закрывает форум, открывает инстаграмм. Ее профиль, как всегда, безупречен. Лента — избирательная правда. Сторис — идеально отредактированный шум. Во "входящих" — их чат с Аароном, который она специально пока не открывает, чат с Гретхен, забитый паникой и сердечками, с Карен, забитый вопросами "а он правда…?" и чат с Родриком. Ее взгляд цепляется за его ник. Всплывают вчерашние лайки — все сто шестьдесят восемь. Его ответ: "Твой контент сложно пролистывать мимо. Было бы преступлением". Сейчас это уже выглядит не просто жалко. Это выглядит… символично. Это ненормально, что я думаю о тебе дольше, чем о новом оттенке блеска. Ты не должен быть настолько… заметным, Хэффли. Она пролистывает их короткую переписку. От его слов у нее тогда дернулось что-то внутри, как будто он не просто льстит, а бросает ей вызов. Но хуже всего то, что часть ее — очень маленькая, мерзкая часть — знает, что это правда. Она листает чат вверх-вниз, но не находит ничего критического, ни одной бомбы, которая взорвется в руках, если кто-то сделает скрин. Все аккуратно, сухо, с долей яда. И здесь она ловит себя на мысли, что с ним проще, чем с Аароном. Аарон всегда считал все само собой разумеющимся: ее волосы в идеальной укладке, ее тело без единого лишнего волоса, воспаления, запаха, ее статус, ее молчание, когда он выпускает пар. Родрик, наоборот, смотрит на каждое ее движение так, будто оно цитата из священной книги, которую он решил выучить наизусть. Это отвратительно. И немного... удобно. Какого черта я вообще трачу на тебя нейроны, фрик? Ты должен быть фоновым шумом, а не главной мыслью дня. В этот момент, когда пальцы Реджины листают их вчерашний диалог, от него приходит новое сообщение. Она открывает ролик, который он ей переслал — тот самый, из раздевалки. На экране — она сама, но слишком ясная, приближенная к объективу. Потом появляется Аарон, его рука, его лицо, застывшее в момент злости. Ее подбородок, ее глаза, наполненные страхом. На пару секунд ей кажется, что смотрит на чужую девчонку. Ту, которой она никогда не позволила бы быть частью своего круга. Палец нависает над кнопкой "удалить". Она даже делает движение, но в последний миг останавливается. @rodrikheffley: "У меня больше нет копий, я удалил видео у себя." "Делай с этим что хочешь." "Всегда буду рад помочь, королева." Если удалить, станет легче дышать. Не будет лишнего доказательства того, что произошло. Если оставить — у нее есть оружие, которого не было тогда, когда ее загоняли в угол. Она смотрит на паузу в кадре, где его рука нажимает на горло, а ее глаза слезятся. — Ты сделал то, что не сумела я, — тихо говорит она пустой комнате. — Возможно, ты не так бесполезен, как я думала, лузер. На этом месте ее обычно мутит от благодарности, от самой идеи, что она хоть кому-то чем-то обязана. За время в старшей школе Реджина привыкла к одному стабильному правилу: все, что ей нужно, она берет сама. Она и есть источник угроз, а не объект, над которым могут нависать чужие скрины и карты в рукаве. А теперь один невоспитанный придурок с тупой физиономией держит на телефоне момент, от которого у нее по коже до сих пор идет ледяная рябь. И, что хуже всего, сделал это не потому, что она попросила, а потому, что сам так решил. Это выводит из себя сильнее, чем сам Аарон. Она бросает взгляд на экран, который тускло отражается в стекле шкафа: в отражении она видит лицо, слишком живое, слишком человеческое. Взгляд на секунду становится мягче — и тут же она давит эту мягкость, как прыщ. Нет. Никаких "спасибо". Ты все еще Хэффли, а я все еще Джордж. Ей не нравится думать, что она хоть в чем-то благодарна ему, но факт остается фактом: теперь не только Аарон может угрожать тем, что "все видели", и она тоже может. И где-то между страхом и отвращением всплывает еще одна мысль: Он говорил правду. Правду она ненавидит даже больше, чем откровенную ложь. Ложь можно перекрутить, выставить слабостью другого человека, его глупостью, его завистью. А правда просто сидит напротив и смотрит, пока ты сама себе не признаешь: да, это про тебя. Любой другой сейчас уже орал бы на весь форум о том, что королеву поставили на место. Сливал бы кадры, делал нарезки, мемы, а она уже думала бы, чем залепить это сверху. Но Хэффли… не такой. И это отдельный вид правды: кто-то все еще не боится играть с ней, даже когда видит ее неидеальной. Она закрывает медиапроигрыватель. Возвращается к переписке. Пальцы набирают фразу, потом стирают ее. "Сохрани это. Но если хоть раз…" Стирает. "Я выгоню тебя из школы быстрее, чем ты думаешь". Стирает. Экран светится холодным голубым прямоугольником, освещая ей пальцы. Сколько раз она отправляла похожие фразы? "Я уничтожу тебя", "тебе конец", "твоя жизнь здесь закончена" — реплики, сказанные в лицо, написанные в чат, прошептанные на ухо кому-то, кто осмелился дотронуться до чужого. И все они всегда срабатывали. Люди знали, на что она способна, потому что она действительно способна. Но сейчас каждое слово звучит так, будто Реджина Джордж оправдывается. Словно объясняет ему, почему он должен ее бояться, а он и так не боится. Она стирает текст и чувствует, как внутри растет раздражение, но уже не на него, а на себя. На то, что язык вдруг стал тяжелым, как будто каждую букву она должна согласовать с собственным самолюбием. И после пары минут раздумий пишет: "Оставь это без саундтрека, Хэффли. Это не твой материал." Отправляет. И почти сразу видит это пресноватое: "печатает…". Она бросает телефон на кровать, как будто он обжег ладонь, и закидывает руки за голову. Свет от экрана режет тьму комнаты — маленький, назойливый прямоугольник внимания, который она сама только что оттолкнула. И все равно внутренне навострила слух: загудит ли вибро, всплывет ли новое уведомление. Мысль о нем остается, даже когда экран тухнет. Странный. Липкий. Неправильный. И все равно — единственный, кто был в нужном месте в нужный момент. Она сжимает зубы и закидывает руку на глаза от ощущения жара на щеках. Перед ней всплывает сегодняшняя сцена в раздевалке. Родрик, с телефоном в руке и с той самой ленивой ухмылкой, которая на этот раз показалась ей не просто наглой, а опасной. Он теперь держит кусок моей жизни в кармане. Злость на Аарона смешивается с новым качеством раздражения — на Родрика. Она резко отбрасывает руку. — Сталкер, — шепчет она. — Гребаный сталкер. Слово странно звучит в тишине комнаты, так непривычно и чуждо, что ей на секунду мерещится его смех. В ее мире она — та, за кем следят, чьи шаги подмечают, и чью жизнь переписывают в чатах и форумах. Сейчас она впервые чувствует, что кто-то системно записывает ее шаги. Никто не имеет права анализировать меня глубже, чем я сама, — это правило она мысленно выписывает жирным шрифтом. И все равно где-то в глубине признает: он уже успел. Ты что, правда решил наблюдать, как я падаю, Хэффли? Если да — она не позволит ему остаться в роли зрителя. Зрителей она всегда превращает в участников, а участников — в жертв. — Отлично, — шепчет она своему отражению. — Один решил использовать мои слабости, второй — записать их в архив. Приятно хоть знать, что я все еще центр сюжета. И только после этого в голове складывается четкая формулировка: не просто защититься, не просто стереть позор, а сыграть выше. Чтобы когда-нибудь, если он действительно "пишет историю", финальный аккорд был за ней. В понедельник она придет в школу в лучшем своем виде, но не как всегда, ради Аарона. А ради того, чтобы каждый, кто видел ее сегодня слабой, понял: это была не трещина, это был трамплин. И да, если Родрик Хэффли правда решил собрать все ее слабости в одну папку, она позаботится, чтобы вместе с ней в этой папке оказался и он.