С любовью, R

Вечер в "кафе для приличных детей богатых родителей" — это то еще шоу. Сахарные витрины, яркий неон, музыка, которая пытается звучать модно, но застряла между радиохитами пятигодичной давности. Люди смеются громче, чем нужно, фотографируют еду, делают вид, что у них есть жизнь вне школы. Это место ему посоветовал Грег, потому что уже был здесь на свидании с очередной школьной подружкой. И это единственное место, которое пришло ему в голову, когда настал черед расплачиваться перед друзьями, потому что больше он не знал ничего дешевого поблизости. Родрик сидит за столиком у окна, делает вид, что ковыряет вилкой чизкейк, но на самом деле считает: сколько секунд прошло с их общей сцены в раздевалке, с того момента, как он предложил договориться, а она вылетела из зала, как из клетки, с криком "да ни за что в жизни!" на всю школу. Да, звучало двусмысленно. Нет, он ни секунды об этом не жалеет. И Родрик реально считает. Не фигурально — буквально. С момента, как дверь раздевалки хлопнула у нее за спиной, он успел трижды посмотреть на время. Секунды складываются в минуты, минуты — в аккуратную цифру, которая теперь живет в голове рядом с датой их знакомства. — Итак, — тягуче произносит Родрик, откинувшись на спинку стула. — Я ваш герой дня. Мне удалось выжить после физры, меня не убили ни Гаррисон, ни Сэмюэлс, и я даже не умер от вашей вонючей пасты в столовой. Можете официально списывать мой долг? — Смешно, — фыркает Дженис, размешивая коктейль так, будто собирается утопить в нем кого-то конкретного. — Ты ничего нам не должен… кроме полного отчета. И да, я хочу каждую мерзкую деталь. Дженис говорит громче, чем нужно, жестикулирует широко, как будто бьется с невидимым врагом прямо над столом. Черная подводка, сжатый рот, трубочка, которая перегибается под ее пальцами, как шея того, с кем она спорит. Но каждый раз, когда он бросает ленивую шутку, она дергается, а потом все-таки хохочет — резко, громко, чуть с придыханием. Как будто ненавидит факт, что он ее смешит, и кайфует от этого одновременно. Демиан подпрыгивает на месте, уронив на стол пару конфет: — Да! Рассказывай! Мы видели только, как Реджина выбежала из спортзала, будто ее окатили водой, а ты вывалился следом и выглядел… как человек, который либо только что ее трахнул, либо подписал контракт с дьяволом. У него дергается уголок губ. Слово "трахнул" цепляется где-то в районе солнечного сплетения и скатывается ниже, оставляя липкий след. Не так уж и далеко от правды, — думает Родрик, пожимая плечами, и конечно, имея ввиду второе. — Было… насыщенно, — произносит он вслух. — Но детали — это уже платный контент. Он специально говорит это так, будто речь о скучном концерте в школьном актовом зале, а не о том, как он зажал в углу раздевалки золотого мальчика и королеву школы, и перевернул их динамику за одну кнопку "записать". Перед глазами всплывает кадр: ладонь Аарона слишком близко, ее подбородок чуть задран, губы сжаты, а глаза ни на секунду не закрыты. Она смотрит прямо перед собой, как будто видит стену, а не человека. Ты привыкла смотреть на всех с высоты. Непривычно, да, когда стена оказывается внезапно сильнее? Родрик моргает, отбрасывая картинку. Фокус возвращается на липкий стол, на развод от кофе, на трубочку в коктейле Дженис, которую она чуть не перегрызла от злости, пока он молчал. Все нормально. Он здесь, она там, а между ними — целый город, выходные и одна видеозапись, спрятанная в его памяти телефона. — Ты мерзкий, — констатирует Дженис, но в голосе больше любопытства, чем отвращения. Она смотрит на него внимательнее, чем нужно, снова. Он это замечает и откладывает в отдельную, честную, но бесполезную папку: "те, кому я нравлюсь". Полка рядом — новая, любимая: "те, о ком я думаю, когда выключаю свет". Там сейчас всего одно имя. — Ладно, — вздыхает Демиан, театрально закатывая глаза. — Раз ты хочешь быть загадочным, давай так: мы рассказываем тебе все, что знаем про нашу милую королеву ада и ее тупого экс-бойфренда, а ты перестаешь делать вид, что у вас в раздевалке ничего не случилось. — Окей, — соглашается он. — Меня устраивает. Начнем с Сэмюэлса. Как давно он деградирует? Демиан прыскает: — С рождения, очевидно. Потом, чуть подумав, добавляет: — Но официально — с тех пор, как начал встречаться с Реджиной. Он говорит ее имя чуть громче, чем нужно. Рука Дженис замирает на полпути — трубочка в стакане перестает двигаться. Она хмурится и медленно поднимает взгляд. — Не называй ее по имени, — выдыхает. — Словно она — человек, а не природная катастрофа. Родрик косится на нее. — Ты ее настолько ненавидишь, да? — Я ее не ненавижу, — отвечает Дженис, и по тому, как у нее дергается глаз, понятно: ненавидит. И после вдумчивой паузы продолжает, вырисовывая ногтем на мокром пластике липкие круги. — Ненавидеть — это тратить энергию. Я предпочитаю просто желать ей ежедневных неудач, типа: стрелка потечет, каблук сломается, мамка поймает на чем-то мерзком. — Аминь, — произносит Демиан, не поднимая головы от десерта. — О, так ты романтик, — лениво улыбается Родрик. Официантка пару раз бросает на них быстрый взгляд, словно считывает картинку: двое с одинаково разрисованными кедами, в черных вещах, с язвительными улыбками и синхронным смехом. Для внешнего наблюдателя все предельно логично: конечно, они должны быть вместе. Одинаковая эстетика, одинаковые шипы вместо кожи. И только внутри этой картинки сидит диссонанс — его взгляд через стекло, чуть выше, туда, где могла бы оказаться та самая. — Ладно, просто расскажите, какого черта все пляшут вокруг нее, как будто она чертова рождественская елка? Демиан загорается, ведь его не нужно долго уговаривать. Он все выкладывает слоями, как торт: как Реджина "делала" репутации людям, запускала необратимые слухи, вытаскивала кого-то на вершину, а потом сбрасывала вниз только потому, что ей скучно. Истории про девчонку, которая перевелась в другой штат после одного видео, про парня, которого отчислили, когда поймали на продаже сигарет около ее шкафчика. Очень знакомо. Каждый раз, когда Демиан говорит "она", Родрику хочется перебить: "У нее есть имя". Глупо, учитывая, что пол школы твердит его, как мантру. Он сжимает вилку сильнее, чем нужно, от чего пластик чуть похрустывает в пальцах. Ему не нравится, как они рассказывают ее историю, будто это давно отрепетированное шоу. Слишком много чужих версий, слишком мало ее самой. Родрик слушает и иногда задает вопросы, но делает это с особой осторожностью, не слишком явно, чтобы Дженис не взорвалась от злости, но достаточно выверено, чтобы вытянуть то, что ему нужно: — То есть, Аарон с ней встречался… сколько? — Два года, — отвечает Демиан. — По меркам школы, это как тридцать лет брака и ипотека. Он был ее сторожевым псом, пока не… Родрик морщится лишь от самого сравнения. Почему-то он не может представить рядом с ней Аарона даже через десять лет. А представить взрослую Реджину может. Большой парень бросает взгляд на Дженис и замолкает, когда она резко откидывается на спинку стула. — Пока не появилась очередная невинная овечка с математическим мозгом и нулевым иммунитетом к зубкам, — язвит она. — Все, хватит. Ты задаешь слишком много вопросов про нее. Мне надоело слушать одно и то же. Она отодвигает стакан, взгляд становится колючим, и чем больше он уточняет, тем сильнее сжимается линия ее рта. Каждый раз, когда он произносит "Реджина", по лицу Дженис пробегает тень — не просто ненависть, а старое разочарование, застывшее под кожей. — Что между вами произошло? — он говорит это так спокойно, но пристальный взгляд исподлобья выдает его интерес с потрохами. — Серьезно, Хэффли, — отвечает она, и голос становится ниже, грубее. — Хочешь экскурсию по моим травмам? Купи билет и записывайся в очередь. Но, спойлер: все дороги ведут к ней. К Реджине Джордж. И, знаешь, мне не очень хочется видеть, как ты повторяешь чужие ошибки. Он на секунду ловит ее ответный взгляд — и там слишком много всего. Злость на Реджину, на себя, и еще чуть-чуть — на него. Если это работа Реджины — она умеет резать глубоко, — мелькает в мыслях у Родрика.  И он все равно не из тех, кто выбирает безопасный маршрут. Никогда не был. — У тебя есть выбор: тусоваться с людьми, которые не пытаются раздавить тебя каблуком, или… — она делает неопределенный жест в воздухе, будто обводит невидимую корону. — Или мечтать о том, кто не твоего уровня. Ты ревнуешь, — почти ласково отмечает он.  Тебя бесит, что я смотрю именно на нее. Очень по-человечески, Иэн. Но ты воюешь с ней, а я… нет. — Я просто изучаю местный фольклор, — вслух говорит Родрик, будто защищаясь, и отхлебывает кофе. — И вашу версию апокалипсиса. — Конечно, — скептически тянет она. — Совсем не заметно, что ты чуть не свернул себе шею, когда она проходила мимо нашего столика на перемене. Демиан давится смехом. — Господи, вы ужасные. Я обожаю нас, — выдыхает он. — Но все равно, не увлекайся, ладно? Реджина не та, в кого стоит влюбляться, она как стихийное бедствие. У тебя нет шансов. Ты поздно предупреждаешь, думает Родрик.  Я уже в эпицентре. Он даже не замечает, как его лицо меняется, когда вспоминает, как Аарон прижимал ее к шкафчикам. Не столько из-за него — из-за ее лица в тот момент. Оно выглядело слишком знакомо по-злому, будто привыкла к удару и уже знает, как реагировать. Это самый мерзкий факт из всех, что он сегодня узнал. *** Выходные проходят под один и тот же саундтрек: щелчки мыши, вибрации телефона, глухой стук сердца в груди, когда где-то на экране появляется ее имя. В субботу он делает вид, что просто сидит за ноутбуком, но на самом деле играет в одну любимую игру "найди закономерность". Пара часов на форуме, и закономерности начинают выползать сами: понедельник — два поста с намеками на "тяжелый день", среда — почти всегда кто-то пишет о ее "поведении", пятница — либо очередная вечеринка, либо драма в коридоре. Он сверяет время публикаций с расписанием уроков, которые видно в школьном приложении, а потом механически рисует в тетради сетку: дни, пары, случайные появления ее имени в форуме. Ты живешь по расписанию и даже не понимаешь этого, — с тихим удовлетворением отмечает он, проводя линию от "английский" к "обед" и дальше — к "шопинг". Люди думают, что хаос делает их непредсказуемыми, но на самом деле хаос просто легче считать. Через час вкладок становится уже слишком много. Родрик закрывает лишние, оставляя только те, где мелькала она. Форум, старые посты, чьи-то списки "легендарных моментов Реджины" — ему не нужны чужие оценки, только факты и правда. Он записывает в телефон пару дат, несколько формулировок и никнеймы. Один автор всегда отмечается, когда пишет о ней слишком зло, другой — слишком фанатично. И оба попадают в черновой список: "проверить в реале". Инстаграм это уже другая плоскость. Здесь все аккуратно, выглажено, отредактировано, но даже здесь она сдает свои собственные паттерны: один и тот же угол кухни, одна и та же сторона кровати, разные парни на вторых планах вечеринок и всегда — она в центре кадра. Хэффли думает, что может уже почти по тону подписи угадать, когда она реально зла, а когда играет злость для лайков. Настоящая выглядит короче, резче, с обрывками фраз, как удар по лицу, а подделка — длиннее, с эмодзи и шутками. Тебе стоило бы быть бдительнее, королева. Если я успел это увидеть за два вечера, кто-то другой тоже мог. Но другой, возможно, не будет таким аккуратным, как я. Родители думают, что он делает домашку. Грег думает, что он опять завис в играх. Родрик на самом деле просто делает то, что в его голове звучит как: наводит порядок в информации. Он быстро учится видеть, где дробится реальность, а где фанатские фантазии. Ты везде выставляешь себя как открытую книгу. Только забываешь, что кто-то может читать между строк, а не только смотреть картинки. Иногда он ловит себя на том, что делает паузу на самых обычных кадрах. Не на тех, где она в купальнике или в мини, — это слишком очевидно, специально, поэтому его мозг цепляется за другое. Видео, где она сидит на кухонной стойке, болтает ногами, жует яблоко и совершенно не позирует, с пятном света на щеке. Мгновение, когда она усмехается чему-то сказанному за кадром, и уголок ее рта поднимается чуть выше, чем идеальный ракурс позволяет. На таких кадрах в нем поднимается что-то гораздо хуже обычного возбуждения. Это не про красивое тело, а про то, что он вдруг ясно видит: вот так она выглядит, когда о ней никто не думает, не режиссирует кадр. И именно в эти моменты мозг подсовывает мерзко-сладкую картинку — он стоит в проеме ее кухни, прислонившись к косяку, и смотрит на ту же сцену уже вживую, тоже без вспышки. Тоже слишком долго. В этот момент он чувствует, как внутри что-то сдвигается. Тепло поднимается снизу вверх, как будто кто-то медленно крутит регулятор громкости. Ему приходится наклониться вперед, опереться локтями о колени, уставиться в пол, прежде чем он снова сможет смотреть на экран, не потеряв лицо даже перед пустой комнатой. Вот это ты и спрятала бы, если бы могла, да? Он улыбается, больше себе, чем ей. Жаль, что даже такие моменты попадают в сеть. Жаль для тебя, удобно для меня. Он не ломает пароли, не взламывает страницы, ведь ему хватает и того, что уже лежит на поверхности. Режим навязчивого исследования включен на фоновом режиме, и он запоминает: любимое кафе, где она отмечена чаще всего. Гуглить домашний адрес даже нет нужды, он просто замечает геотег под фоткой с бассейном и сверяет его с гугл-картой. Парковка, где она оставляет машину. Время, когда чаще всего появляются сторис по дороге в школу. Остальное лишь наблюдение. На следующий день он уже знает, в какие дни у нее химия, в какие — алгебра, а в какие она задерживается после уроков на дополнительных занятиях по отстающим предметам. Он не спрашивает у Демиана или у Дженис. Люди любят ощущать себя всевидящими, но на деле ничего толком не замечают. Ему удобнее делать это самому. Ты бы возненавидела меня, если бы знала, как много о тебе я успел собрать за два дня, — спокойно отмечает он, привалившись спиной к стене своей берлоги. Поэтому ты не узнаешь. В воскресенье вечером он ловит себя на том, что знает, с кем она была на вечеринке два месяца назад, по одежде и вспышкам на фоне. Перед сном — что помнит наизусть подпись под ее старым фото: "Я не люблю драмы, но драмы любят меня". — Вранье, — говорит он пустой комнате. — Ты их обожаешь. И да, иногда — да, ему приходится отвлекаться. Например, когда она на одном из видео наклоняется, чтобы поднять листок со стола, и камера случайно захватывает больше кожи, чем прилично. В такие моменты ему приходится отшвыривать телефон на край кровати, чтобы не проверять, насколько сильно тело выдает его. Он ненавидит это — ощущение, что мысль о ней не просто в голове, а в мышцах. И одновременно кайфует. Он зажимает переносицу, делает медленный вдох. За окном уже успело стемнеть, только экран телефона мерцает сбоку, как приманка. Стоит протянуть руку и он снова провалится в этот цикл: фото, видео, ее голос из сторис, воображаемый шепот над ухом. Хватит, нужно сделать перерыв. Иначе это уже не исследование, а зависимость с побочными эффектами. Он отталкивает телефон чуть дальше, к краю кровати, и падает на спину, уставившись в потолок. Пульс постепенно выравнивается, но ладони все еще зудят — как после слишком громкого концерта, когда ты продолжаешь слышать звон, хотя музыка давно выключена. На секунду ему даже кажется, что если прищуриться, на белой штукатурке проступит ее профиль — линия подбородка, волосы россыпью по спине, тень ресниц. Мозг сам дорисовывает остальные детали. Хэффли криво усмехается. Надо же, у меня уже начались галлюцинации. Стоит действительно взять паузу. И именно в эту тонкую, хрупкую тишину, когда он впервые за вечер почти успокаивается, дверь, конечно же, приоткрывается без стука. Почему именно сегодня Родрик решил, что нет нужды запираться? Потому что на секунду поверил, что способен контролировать хотя бы собственную комнату. Наивный. — Да ты настоящий псих, — заявляет Грег с порога, даже не постучав. — Ты уже полчаса сидишь и пялишься в одну и ту же фотку. Это как из того сериала про маньяка, только у тебя слишком много волос и нет мерзких усов. Родрик даже не сразу дергается, просто медленно поворачивает голову, как будто его выдернули из сна. Его первая мысль: что ты успел увидеть? Вторая: если ты произнесешь ее имя вслух — я тебя придушу подушкой. Родрик не сразу отрывает взгляд от экрана. Слишком поздно: издалека даже идиот вроде Грега видит знакомую аватарку. — Выйди, мелочь, — лениво бросает он. — Я занят. — Да я вижу, чем ты занят, — Грег театрально втягивает воздух. — Похоже, у нас кто-то влюбился. Мам, пап! — он даже не дает ему и рот открыть, — он тупо залипает на одну и ту же девчонку уже час! Родрик успевает только зажать переносицу пальцами. Ну, все. Сирена семейной тревоги активирована. — Грег, не кричи! — доносится снизу голос Сьюзен. — И не придумывай! — Я не придумываю! — с удовольствием орет Грег, нахальным взглядом скользя по лицу брата. — Он реально как сталкер, у него там карта, имена, какие-то списки… Черт. Вот почему не стоит оставлять тетрадь открытой на странице, где аккуратным почерком выведены маршруты, свидетели и "слабые места". Родрик краем глаза видит, как на столе тускнеет та самая таблица; будто план ограбления банка, только вместо сейфа девчонка в розовом. Шаги на лестнице слышит даже тот, кто носит наушники недели три подряд. Он автоматически отбрасывает тетрадь ближе к стене, но слишком поздно — обложка все равно торчит, как улика. — Мальчики? — Сьюзен вваливается в комнату без стука, как спецназ, только вместо щита у нее кухонное полотенце и малыш на руках. — Что здесь происходит? Грег тут же указывает пальцем на брата: — Он влюбился, мам. И это стремно. Он делает таблицы. Глаза матери мгновенно смягчаются. — О, Боже, — выдыхает она. — Правда? Родрик, ты мог мне сказать! Это… это нормально. Первая… ну, не первая… — она запинается, вспоминая все предыдущие "любви" ее сына, — в общем, это мило. Главное, чтобы все было… безопасно. И уважительно, это важно. С каждым словом лицо Родрика медленно превращается в каменную маску. Внутри у него в это время кто-то зажигал спички и ронял их на бензин. — Мам, я не собираюсь… — начинает он. — Он пялится на ее фотки, — не унимается Грег. — И читает какой-то форум про нее. Это жутко! Как будто он собирается… не знаю… украсть ее и сделать... Спасибо, Грег. Если меня когда-нибудь посадят, ты пойдешь свидетелем обвинения. — ВОН. ИЗ. МОЕЙ. КОМНАТЫ, — отчеканивает Родрик, но уже слишком поздно. Все слишком быстро выходит из-под контроля, как всегда, когда семья Хэффли чувствует запах потенциальной драмы. Из коридора внезапно появляется еще одна тень — тяжелая, с запахом пива и усталости. Отец, ну конечно. — Кто там кого украсть собрался? — хмурится он, заглядывая через плечо Сьюзен. — Что за форум? Это что, опять твои… — он машет рукой, подбирая подходящее слово, — рокерские штучки? — Нет, — радостно сообщает Грег. — Это девочка. Она даже реальная. Он на нее смотрит, как на главную цель жизни. Скажи, что это стремно? Фрэнк на секунду замирает, потом медленно расправляет плечи, как человек, которому внезапно сообщили хорошие новости о налогах. — Ну, слава Богу, — выдыхает он. — Я уже думал, что он женится на своих тарелках. Или на том придурке с кудрями. — Фрэнк! — одновременно взвывают Сьюзен и Родрик. — Что? — искренне удивляется отец. — Я просто радуюсь. Парень интересуется девушкой, это нормально. Это здоровая стадия. Правильно? — он тыкает пальцем куда-то в сторону жены, как будто у нее есть методичка на этот случай. — Конечно, это нормально, — поспешно подтверждает она, бросая на мужа убийственный взгляд. — Но, Родрик, дорогой, — ее голос становится почти нежным, — без… навязчивости, хорошо? Не нужно… следить за людьми. Это может их пугать. Грег фыркает, как всегда громче, чем нужно: — Может? Эта королева школы уже, наверное, вызвала полицию. Она, кстати, лайкнула бы это, если б знала, — почти машинально думает он. Родрику приходится медленно досчитать до пяти, чтобы не швырнуть в него телефоном. — Я ни за кем не слежу, — сквозь зубы произносит он. — Я просто смотрю, как живет эта школа через ее… самых шумных представителей. — О-о-о, — протягивает Грег. — Он наблюдает, так и запишем на судебном заседании. — Грегори, хватит, — отрезает Сьюзен, но в голосе все равно слышится умиление. — Родрик, если тебе нравится девочка, ты можешь просто… знаешь… поговорить с ней. Пригласить в кино, на свидание. А не устраивать… — она оглядывает его стены с постерами, тетрадь на столе, телефон в руке, — штаб. Фрэнк кивает, как человек, который только что услышал что-то разумное: — Вот, слушай мать. Цветы там, бургер, что еще любят девчонки в твоем возрасте? Никаких этих… — он снова машет рукой в неопределенном направлении тетради, — не думаю, что эта таинственная подруга настолько неприступна, чтобы так щепетильно строить схемы. О, папа. Ты даже не представляешь, насколько она неприступна. Он поднимает взгляд: — Ничего особенного не происходит, можете все расслабиться, — выдавливает он, глядя в сторону, чтобы не поймать чьи-то счастливые глаза. — Да-да, — бубнит Грег. — Просто старший брат решил стать серийным поклонником. Совсем не тревожно. Сьюзен кладет руку Родрику на плечо, как будто он только что признался в первом поцелуе, а не в потенциально уголовном складе личности: — Я так рада, что ты, наконец, открываешься, — шепчет она. — Только, пожалуйста, не пугай девочку… Хорошо? Он с трудом удерживается, чтобы не усмехнуться. Поздно. Если кого-то здесь стоит пугаться — так это ее. Я максимум зеркала подставляю. Фрэнк уже разворачивается, но на ходу бросает: — И да, сын… — он смотрит через плечо. — Если это та блондинка, про которую вчера орал твой брат, — молодец. У тебя вкус. — Фрэнк! — взвизгивает Сьюзен. — Мы не обсуждаем внешность девочек таким тоном! — Мы обсуждаем, что мой сын не гей, — с удовлетворением резюмирует он. — Это победа дня. Ладно, не задерживаю. Только не засиживайся допоздна, рок-звезда. Они, наконец, вываливаются в коридор шумным клубком — мамина забота, отцовские шутки, Грегов ржач — дверь почти захлопывается, но младший успевает просунуть голову еще раз: — Если тебя посадят за сталкерство, можно я заберу твой барабанный комплект? — Тебя закроют в подвале вместе с ним, — спокойно отвечает Родрик. — Я попрошу. Грег хмыкает, но все же исчезает. Дверь хлопает. Тишина возвращается почти сразу, как будто сцена была рекламной вставкой в середине фильма, не относящейся к основному сюжету. Он какое-то время просто стоит, прислонившись лопатками к двери, слушая, как голоса семьи удаляются вниз по лестнице. Медленно выдыхает, поднимает с кровати телефон, переворачивает его экраном вверх. Только одна мысль все же застревает: Грег ближе всех к правде. И самый последний, кого кто-то будет слушать всерьез. И в этом, как ни странно, — идеальная страховка. Он усмехается в полутьме, снова разблокирует экран и возвращается туда, где светятся чужие фотографии и его собственные, слишком аккуратные заметки. Это зависимость, которую он сам же себе прописал. *** Понедельник встречает его запахом освежителя воздуха в коридоре и все той же, уже обжитой атмосферой драмы. Только теперь у него преимущество: он знает, где она будет. Он приходит в школу чуть раньше, чем обычно, не потому что любит учебу, а потому что ее первый урок — английский, и ей нужно зайти к шкафчику. Он выбирает место на противоположной стене. Положение отличное: широкое поле обзора, при этом он сам — лишь тень в проходе. Она появляется, как всегда, будто выходит не из реальности, а из монтажного перехода: безупречный макияж, волосы в идеальном порядке, будто ей никто вчера не угрожал. Гретхен и Карен прилипли по бокам, как глянцевые иллюстрации: одна с горящими сплетнями глазами, другая с телефоном, который никогда не замолкает. — Ты видела пост? — шипит Гретхен. — "Песик Реджины", боже, это новый уровень. — Он такой… типа странно милый, — мечтательно тянет Карен. — Думаешь, он реально псих или просто влюбленный дурак? — Он инструмент, — отрезает Реджина. — А инструменты либо работают, либо выбрасываются. Инструмент, — повторяет мысленно Родрик, и у него неприятно дергается уголок губ.  Смело, но ладно. Ты пока так думаешь. Он отмечает, что она говорит это так, словно уже приняла решение: держать его рядом на расстоянии вытянутой руки. Там, где удобно. Хэффли делает вид, что рассматривает какое-то объявление на доске, но на самом деле просто ловит каждое ее движение. Как она открывает шкафчик, аккуратно ставит туда учебники, поправляет ремешок сумки, чтобы тот не давил на плечо. В какой-то момент ее взгляд скользит по коридору и неожиданно пересекается с его. Зрительный контакт длится всего секунду, но этого достаточно, чтобы у него в груди что-то дернулось. Она не улыбается, не моргает, просто смотрит прямо. И проходит мимо, будто он не человек, а очередной неудачный плакат на стене. Ты решила меня игнорировать. Что ж, окей. Игнор — тоже реакция. В столовой все проще: здесь можно смотреть дольше и не выглядеть странным, потому что все и так пялятся на Реджину. Он садится с Дженис и Демианом за их привычный стол — самый дальний и удобный для наблюдений. — Не говори мне, что ты опять хочешь сесть так, чтобы видеть ее профиль, — бурчит Дженис, сдвигая свой поднос чуть ближе к нему, словно закрывая обзор. — Ты ревнуешь к столу? — лениво интересуется он. — Это мило. — Я ревную к тому, что твой мозг может работать только в одном направлении, — отвечает она. — В направлении блондинки с комплексом бога. Именно, думает он. Концентрироваться на главном — мой лучший скилл. За соседним столом кто-то тихо шепчет: — Они такие… странно милые, да? Он слышит, и по тому, как Дженис едва вздрагивает — она тоже. Но ее внешняя реакция до ужаса спокойная, она усмехается в тарелку, наклоняя голову. Родрик делает вид, что не расслышал. Внутри же только одна мысль:  Если бы вы знали, на кого у меня реально стоит радар — вы бы молились, чтобы он так и остался направлен только на одного человека. Демиан тем временем комментирует все, что видит, будто ведет прямой эфир: — О, боже, она реально сегодня игнорит Аарона. Гляди, смотрит через него, как через стекло. А Кейди опять выбрала худший топ из всех возможных. — Ты слышишь, как тебя обсуждают? — одними губами спрашивает Дженис, специально не уточняя себя. — Я слышу, кто меня обсуждает, — так же тихо отвечает он. — Это важнее. По залу разносится смех. Реджина сидит на своем троне — стол Пластикс — и будто ничего не делает. Просто ест салат, пьет воду, изучает калории. Просто слушает, как Гретхен шепчет ей в ухо свежие сплетни. Но в момент, когда какой-то идиотский смельчак из параллельного класса подходит к ее столу с подносом и неловкой улыбкой, в теле Родрика холодеет кровь. Он смотрит, как тот мнется, как пытается что-то вымолвить. Чужой силуэт заслоняет ее от него, и этот факт заставляет внутри что-то шевелиться. Глупо, они даже почти не знакомы, но то, что какой-то безымянный идиот смел приблизиться на расстояние вытянутой руки, вызывает странное, мгновенное желание: списать его как лишнего персонажа. Пальцы сами до боли сжимают пластиковый стакан, от чего тонкие стенки чуть прогибаются. Если бы это был не стакан, а чья-то шея, ощущения были бы примерно такими же. Он прислушивается к каждому слову. — Реджина, я… слышал, ты теперь… свободна. Может, мы… — Можешь свободно уйти, — отрезает она, даже не повышая голоса. Поднос в его руках дрожит и ему приходится сделать шаг назад. Друзья бедолаги ржут где-то в безопасном углу. Родрик почти улыбается. Правильно. Никто не имеет права подойти ближе, если я еще не решил, что ты того стоишь. Мысль вспыхивает слишком честно, слишком прямо, и он сам от нее слегка вздрагивает. Когда их взгляды все-таки пересекаются через половину столовой, это происходит так быстро, что любой другой решил бы: показалось. Но не Родрик Хэффли. Она смотрит мимо, на секунду цепляясь глазами за его лицо, словно проверяя: все еще здесь? Жив? Дышит? И тут же отворачивается, наклоняется к Гретхен, что-то шепчет ей на ухо, и та хихикает, прикрывая рот ладонью. Демиан в этот момент углубленно режет свою курицу, но Дженис замечает все. — Ты опять отдаленно выглядишь, как собака, которой не бросили мяч, — сухо констатирует он, даже не поднимая взгляда от своего обеда. — Интересно, сколько людей сейчас скрывают телефоны под столом, чтобы писать о ней посты, — парирует Родрик. Дженис фыркает, но ему все равно. Где-то на другом конце зала Реджина делает вид, что его не существует. И от этого внутри становится плотнее, гулко. Ты не умеешь быть равнодушной. Если бы умела, ты бы вчера не кричала так громко. В какой-то момент Реджина нагибается за сумкой, которую Карен сдвинула под стол, и футболка чуть поднимается. Это даже не откровенно. Просто лишний сантиметр кожи, линия поясницы, свет на позвоночнике. Но только от этого зрелища ему приходится откинуться назад и спрятать улыбку в краю стакана. Тело реагирует быстрее, чем голова и он ненавидит это. Но одновременно — жаждит увидеть больше. Если бы не шум столовой, он бы, наверное, услышал, как стучит собственное сердце. Она всего лишь наклонилась, а у него в голове уже рисуется очередной запрещенный кадр, который даже камера не должна видеть. — Ты сейчас вообще с нами? — спрашивает Дженис, прищурившись. — Или ты уже мысленно под столом Баунти? — Я просто думаю о том, сколько людей готовы себя унижать за один ее взгляд, — отвечает он, не отводя глаз. — Это… познавательно. — Конечно, — снова фыркает она. — Ты же не из них. Ты просто изучаешь. Он чувствует, как ее слово почти попадает в цель. Почти. К концу дня он знает про Реджину еще больше, чем в пятницу. В какой момент она меняет туфли на кеды. Когда заходит в уборную просто освежить макияж, а когда прячется от звонков матери в полупустом коридоре. Сколько раз в день проверяет телефон. Каждый раз, когда экран вспыхивает в ее руках, он ловит себя на том, что хочет знать: это форум? Аарон? Ее девочки? Или очередная жертва, которая пишет ей извинения? Он не ходит за ней буквально по пятам, не настолько отчаянный. Родрик просто оказывается "случайно" у нужного поворота, на нужной ступеньке, у нужного окна. И самое забавное, совершенно не думает об этом как о слежке. В его голове это называется иначе: Кто-то же должен следить, чтобы ты не упала. В следующий раз у лестницы меня может не оказаться. А все, что падает без свидетелей, падает зря, да? Иногда им все-таки удается пересечься ближе. Например, у питьевого фонтанчика. Реджина подходит первой. Встает, наклоняется, проводит ладонью по волосам, пока вода льется и струится по ее пальцам. Он появляется через пару секунд будто случайно. — О, прости, королева, — лениво говорит он. — Не увидел, что это место уже занято. Она выпрямляется, вытирает губы тыльной стороной ладони, и смотрит на него так, будто он только что предложил ей пожать руку после ковыряния в мусорке. — Ты всегда так любишь появляться там, где тебя никто не звал? — холодно интересуется она. Всегда там, где ты. Да.  — Только на премьерах, — вслух отвечает он. — А ты сегодня прекрасно играешь "мне все равно". Ее взгляд чуть дергается. Плечо напряжено. Но она не дарит ему ни улыбки, ни фразы, молча разворачивается и уходит, оставляя после себя запах ванили и легкий холод. Он смотрит ей вслед и чувствует, как в груди снова растет это странное чувство — смесь злости, желания и азартного спокойствия. Ты можешь игнорировать меня сколько хочешь. Я терпеливый и умею ждать. Рано или поздно ты все равно посмотришь дольше, чем на три секунды. Я это знаю. После очередного бесполезного, на его взгляд, урока, они втроем идут на совместный урок живописи. Он замечает, что они с Дженис смеются в разных местах одной и той же шутки. Он на слове "псих", она на слове "гений". И со стороны это выглядит как идеально подогнанный дуэт: он бросает фразу, она добивает, Демиан хлопает в ладоши и кричит "браво!", привлекая лишние взгляды. Пара человек мимоходом кидает: "вы, что, встречаетесь?" — и Дженис демонстративно закатывает глаза, но щеки у нее все равно розовеют. Родрик это отмечает, но не придает особого значения, и тут же мысленно возвращается туда, где сидит Реджина. Когда они идут по коридору, в котором уже гаснет дневной свет, Дженис вдруг замолкает посередине его рассказа. Он оборачивается, думая, что перегнул палку в подробностях его прошлой жизни. Она смотрит на него долго, слишком долго, как для простой подруги по не-системе. В глазах сразу считывается оценивающий интерес и что-то еще, что она тщательно прячет за сарказмом. — Ты реально не боишься ее, да? — спрашивает она тихо, почти без привычных шипящих ноток. — Скажем так, — Родрик чуть склоняет голову. — Я уже видел, как выглядят настоящие монстры. В сравнении с ними, школьная королева — милый сувенир. Она улыбается уголком губ. — Зря ты так, — бормочет. — Но чертовски зрелищно. Ее плечо едва касается его плеча, когда они проходят мимо шкафчиков. Это почти ничего не значит. Почти. Он чувствует это касание дольше, чем след ее парфюма, когда Реджина проходит мимо. И это его раздражает так же, как и радует. Не лезь ко мне в голову, Иэн. Там уже занято. Вечером, когда дом наконец стихает, он снова открывает телефон. Форум, личная переписка, скрин с Аароном и его рукой у ее горла — надежно спрятан в отдельную папку устройства и предварительно запаролен. Он делает это не в шантажном смысле — пока. Скорее, как скальпель, который удобно иметь под рукой, если придется резать кожу. Хэффли перечитывает ее сообщение и усмехается. Не мой материал? Ты правда так думаешь, детка? Ты только что сама дала мне лучший сюжет. Пальцы сами набирают черновики ответов. Он стирает их, отправляет только нейтральное, чересчур вежливое, чуть-ли не безопасное. "Как скажешь, Реджина. Если что, ты знаешь где меня искать" Все остальное остается в голове: Ты не хочешь быть моим сюжетом, а я уже сделал тебя заглавной буквой. Ты боишься стать чужой историей, потому что привыкла писать их сама. Но сама полезла в мой Инстаграм. Сама написала первой. Сама заставила меня поймать тебя, прежде чем ты рухнешь вниз по лестнице. Он закрывает глаза, откидывается на спинку стула. Где-то внизу хлопает дверь — Грег опять носится по дому из-за потерявшегося школьного проекта. Родрик улыбается, потому что отлично помнит, как выкинул его в мусорное ведро сегодня утром. Мать что-то кричит про немытую посуду, а на заднем фоне слышится плач Мэнни. Мир за дверью его комнаты продолжает существовать в привычном русле. Но его мир сейчас помещается в прямоугольник экрана и в коридоры школы, в которых ходит одна конкретная девушка в розовом. Ты пока даже не понимаешь, насколько глубоко я уже влез в твою жизнь, Реджина Джордж. И самое смешное — тебе это, вероятно, понравится. Потому что ты тоже любишь, когда на тебя смотрят слишком внимательно. Просто не привыкла, что кто-то смотрит не снизу вверх, а в упор. Иногда он ловит себя на том, что рассказывает в голове историю чужого дня, как будто смотрит сериал без звука.  Вот она проснулась. Вот открыла форум. Вот увидела тему с его вопросом. Вот решила проигнорировать. Вот не выдержала и открыла директ. Он не знает, насколько совпадает с реальностью. Но чем больше он "угадывает", тем спокойнее становится. Настоящий контроль начинается не тогда, когда держишь за горло, а когда можешь предсказать следующий шаг, даже не находясь в комнате. Он открывает форум еще раз. Новое уведомление оповещает, что кто-то снова прокомментировал его тему. "Та, о ком все равно пишут, даже когда пытаются сделать вид, что ненавидят." Родрик улыбается. — Точно, — шепчет он. — И я буду тем, кто напишет лучше всех. Он гасит свет. Экран все еще светится, обрисовывая в полумраке ее аватарку. Ночью, когда дом наконец стихает, он сидит в полутьме, освещенный только экраном. Пальцы листают старые фотки Реджины так, будто это страницы учебника, который ему задали выучить к экзамену. Каждый лайк под ее постами — имя. Каждое имя — потенциальный свидетель, фанат или будущая жертва. Он почти физически чувствует, как мозг простраивает связи: кто с кем дружит, кто с кем спит, кто кому врет. С тобой, Джордж, нельзя работать небрежно, — думает он. Ты слишком долго строила свою легенду, чтобы ее можно было опрокинуть одним постом. Но трещины уже есть. Сэмюэлс, форум, Кейди… Родрик не знает, чем все кончится, но знает точно: он уже не просто зритель ее сольной игры. Не просто странный одноклассник, мечтающий о ее взгляде. Не случайный чувак, который сел не за тот стол. Он тот, который держит в руках пару нитей из тщательно собранного образа Реджины Джордж. Если потянуть слишком сильно — все рухнет. Если тянуть аккуратно — можно будет заглянуть под маску. Но, черт возьми, Родрик Хэффли всегда был лучше именно в "аккуратно", чем в "осторожно". Где-то в глубине, между заскрипевшими пружинами кровати и шумом ночного города, в нем окончательно закрепляется простая, неприятная истина: Это уже не просто интерес и даже не мания. Это работа. И впервые в жизни Родрик Хэффли готов делать ее до конца.