С любовью, R

Родрик вваливается в школу значительно позже, чем планировал. Обычно он специально приходит чуть раньше звонка: три минуты на то, чтобы "случайно" пройти мимо ее ряда шкафчиков, сделать вид, что ищет нужный кабинет, и заодно проверить — во сколько именно она появляется, во что одета, с кем. За последние дни график выучен почти наизусть: Реджина появляется в коридоре около восьми утра, плюс-минус пять минут , справа — Гретхен Виннерс, слева — Карен Смит, телефон в руке, кофе в другой. Сегодня он опаздывает на восемь минут. Он знает, в какой руке она обычно несет стакан, сколько глотков делает от входа до шкафчика, сколько раз за это время проверяет телефон. Знает, что понедельники пахнут ванильным лосьоном, а пятницы — чем-то более резким, цитрусовыми и экзотическими фруктами. В его голове эти мелочи давно сложились в таблицу: время, запах, настроение, риск столкновения с Аароном. Все аккуратно разложено по ячейкам не только в тетради, но и в его голове. Но именно сегодня, когда нужно было всего лишь выйти из дома на восемь минут раньше, он… промахнулся по времени. И этого хватает, чтобы все успело пойти к черту без его участия. Коридор по-странному гудит — не обычный до-звонковый гомон, а низкий, плотный шум толпы, в которой слишком много "о боже" и "серьезно?". В воздухе уже пахнет не ванилью и потом, а чужим адреналином. Он делает несколько шагов и понимает: эпицентр у ее шкафчика. Ну, конечно. И как только он мог пропустить начало шоу? Толпа сжалась полукругом, оставив небольшую сцену посередине. Слишком знакомая геометрия: линия вдоль шкафчиков, пустой просвет, главный актер в центре. Нет, актриса. Реджина стоит, прижавшись лопатками к металлической двери шкафа, как к важной декорации. Волосы чуть растрепаны, но не по-настоящему, а ровно настолько, чтобы смотреться выгодно на камеру. На щеке размазана тонкая полоска туши. С одной стороны Карен с распахнутыми глазами, во взгляде которой читается "щенок, увидевший пожар". С другой Гретхен, уже наполовину повернутая к народу, готовая транслировать. Перед ними Аарон. Один. Он выглядит… не как герой форума, и даже не как привычный золотой мальчик с рекламной улыбкой. Плечи вжаты, руки чуть приподняты, словно он не знает, куда их деть — обнять, оправдаться или сдаться. В глазах смесь злости и паники, выступивший пот на висках. Свитер сидит так, как на людях, которые не выспались и собирались в спешке. И кругом телефоны, поднятые вверх, десятки экранов, как свечи на похоронах чужой репутации. До жути знакомая картина. — Я просто хотел поговорить, — Аарон почти шипит, но в голосе больше мольбы, чем угрозы. — Реджина, давай без этого цирка. Мы можем… — Цирка? — она перебивает его на полуслове, голос надтреснутый, но держащийся. — Ты называешь цирком то, что ты натворил? То, что кто-то снял на видео, пока ты чуть не задушил меня в раздевалке? Каждое слово звучит четко, по слогам, на публику. Не слишком громко, но так, чтобы стоящие рядом отчетливо слышали. Родрик чувствует, как по коже пробегает приятная дрожь. Это мой ракурс. Он узнает фон: матовые серые шкафчики, кривой свет сверху, маленькое темное пятно в углу — камера, которую он осматривал в первый день. Звук глухого хлопка, кулака по металлу, ее голос, его — все это он слышал в наушниках, когда пересматривал запись по сотому кругу. А теперь весь коридор смотрит ту же сцену, только без монтажа в его голове. Ее телефон включен на максимальную яркость: на экране — он, Аарон, шаг вперед, рука у ее шеи. Четырех секунд достаточно, чтобы сформировать для него приговор. Неплохо, Джордж. Ты выбрала очень удачный фрагмент. — Это неправда, — выдавливает Аарон, но сам себе не верит. — Это… это вырвано из контекста. Я… я никогда… — Никогда? — ее голос срывается на смешок. — Серьезно? Может, ты хочешь, чтобы я показала полную версию? Или думаешь, что контекст — это когда ты сначала давишь, а потом извиняешься? Толпа реагирует мурашками по спине. Кто-то шепчет: "вот ублюдок", кто-то закатывает глаза с фразой "я же говорил". Несколько девчонок в стороне обнимают себя за плечи, как будто им резко стало холодно или страшно. Родрик стоит на краю скопления, спиной к стене, так, что его почти не видно. Зато он видит всех. Считает, сколько телефонов записывает момент падения Сэмюэлса. Раз, два… девять, двенадцать. По крайней мере пятеро снимают чистый кадр, еще трое снимают экран тех, у кого первое видео. Его позор сейчас расходится по школе быстрее, чем пожар по сухой траве. Тебе даже не пришлось нажимать "опубликовать", чтобы уничтожить себя, Аарон. За тебя все сделали бесплатно. — Я… — он начинает, но слова тонут в шуме. Лицо дергается, как будто кто-то дернул за невидимую нитку. Массовка тем временем шепчет: — Отстань от нее, Аарон, ты ее пугаешь! Это звучит настолько не в стиле Карен, уверенно, что половина толпы оборачивается на нее. Обычно ее реплики не несут смысловой нагрузки, она болтает только про погоду и парней с прессом, а не про агрессию и границы. Но сейчас пустышка-Смит смотрит на него серьезно, губы напряжены, пальцы намертво вцепились в ремешок сумки. Гретхен уже на взводе и выдает свою реплику, как по команде: — Как ты мог?! После всего, что она для тебя сделала! — ее голос взлетает на нужную ноту истерики, но глаза косо следят за реакцией окружающих. — Ты думаешь, никто не замечал твоей агрессии? Ты толкал ее, орал на нее, и еще трогал так, будто она тебе что-то должна! Сволочь! — Это не то, что вы… — Аарон делает шаг вперед, ближе к ним, но сразу же проваливается в почти оглушающий гул. — Слышали?! — подхватывает кто-то из задних рядов. — "Не то, что вы думаете" — классика! — Мерзавец, — бросает девчонка помладше в стороне, задирая голову, чтобы посмотреть Сэмюэлсу точно в глаза. — Все видели видео. Это ты псих. — На нем все четко видно, чувак, — добавляет тот самый баскетболист, что подходил к Родрику на уроке, и которому еще вчера было выгоднее тусоваться в кругу сильнейших. — Теперь не выкрутишься. Реджина всхлипывает, и точно выверенная, красивая, почти кинематографичная слеза пробегает по щеке. Она вытирает ее тыльной стороной ладони, специально неаккуратно, размазывая тушь еще сильнее. Руки дрожат ровно настолько, чтобы это заметили даже с конца коридора. Одна ладонь слабо зажимает горло, пальцы почти невинно касаются кожи там, где совсем недавно были чужие. В какой-то момент он понимает, что смотрит не на Аарона, не на лица в толпе, не на комментарии, а только на нее. Как напрягается мышца у нее на шее, когда она произносит свои коронные фразы, которые выбивают воздух с Аарона. Как еле заметно подрагивают ресницы, когда толпа дружно шипит "ублюдок". И даже то, как она держит руку на горле — в том месте, где сегодня, в ее голове, уже стоит метка: сюжетная точка, не трогать, пока не отыграем сцену до конца. Остальные видят девочку, которую едва не задушили. Но Родрик видит глубже. Перед ним человек, который сам выбирает, где именно будет синяк. Ты репетировала это в зеркале, да? — с уважением думает Родрик. — И все равно выглядишь лучше, чем половина из них, когда те реально рыдают. Он ловит себя на том, что считает ее вдохи. Раз, пауза, два, и голос чуть дрожит на третьем. — Не подходи ко мне, — говорит она уже тише, но четче. — Все кончено, Сэмюэлс. — Реджи, — он делает шаг, и это звучит как просьба, — это нечестно. Ты… — Не подходи, — роняет она так, что воздух леденеет. — Или хочешь, чтобы следующее видео было с учителем, который оттаскивает тебя от меня? Родрик с краю наблюдает, как дергается линия челюсти у Сэмюэлса, как белеют костяшки пальцев, сжимающих лямку рюкзака. Он видит, как тот скользит взглядом по лицам — ищет хотя бы одного на своей стороне, но не находит. В точности, как было с Кейди Хирон. — Хватит. Ты… — но Аарон тут же осекается, потому что Реджина поднимает голову. И в эту секунду Хэффли видит то, чего не видит никто другой: мимолетный, едва заметный, одним уголком губ изгиб. Мгновенная, хищная улыбка. Но стоит ей сделать один единственный вдох, и она снова в образе пострадавшей. О, что я вижу. Королева, которая лжет лучше, чем другие дышат. И это делает тебя только интереснее. Шум вокруг поднимается волной. — Фу, урод. — Боже, я думала, он только изменял… — Что за псих… Кто-то в спину бросает смешливое: — Сэмюэлс, свали из школы, иди в терапию! Смех начинает рваться с разных сторон. Аарон смотрит на толпу, потом на нее. Взгляд дергается, как у загнанного зверя, который внезапно понял, что клетки нет — есть только море чужого осуждения. Его гордость явно кричит, что он должен отыграться, оправдаться, что угодно, но ноги делают то, чего он не планировал: разворачиваются. Он почти протискивается сквозь людей, не встречаясь ни с кем взглядом, как сбежавший с места преступления. Вот и все, король. Твое время закончилось на самом мерзком этапе правления — изгнании. — Это было… — рядом кто-то выдыхает. — Я даже не знаю… круто? Родрик только сейчас замечает, что с левой стороны к нему уже подкрались знакомые силуэты. — Доброе утро, тьма, — шепчет у уха Дженис. — Я уж думала, ты решил пропустить премьеру сезона. С другой стороны Демиан нависает, как комментатор с табло: — Чувак, если коротко, кто-то выложил в форум видео, как Аарон ведет себя как конченый мудак, — он показывает жестом кавычки. — "Анонимно". "Анонимно" звучит так, как будто он уже не верит в это ни на грамм. Не я, — почти автоматически отмечает Родрик. Его запись все еще лежит там, где он ее оставил: в переписке с Реджиной и в отдельной, заботливо запароленной папке. Он не трогал форум с утра, и даже вкладку не открывал, чтобы лишний раз не наткнуться на свой портрет, который мелькает сейчас в каждом втором посте. Но ракурс, обрезка, момент — все совпадает. Значит, либо это сделала она, либо тот, кому она доверяет телефон ровно настолько, чтобы потом его сжечь. Разумеется. Ты же не настолько глупа, чтобы подписаться под этим, Джордж. Ты хочешь быть не источником, а реакцией. Родрик снова не отрывает взгляд от Реджины. Она стоит в центре, вся дрожь уже собрана в одну картинку: смазанная тушь, чуть приподнятый подбородок, подруги ближе, закрывая ее собой как щитом, толпа чуть дальше, все еще пребывающая в смятении и шоке, и где-то между всем этим, спрятанный телефон в ее сумке с его видео. — Какой-то добрый самаритянин, решил помочь, — лениво комментирует Демиан. — Правило форума номер один: если драма случилась без камеры, она не считается. — Ага, — протягивает Дженис, и в голосе прямо слышно прищур. — И чисто случайно этот добрый самаритянин снимал строго с угла мужской раздевалки. И при загадочном стечении обстоятельств, это произошло как раз в день, когда определенный новенький забыл наушники. Она смотрит так, будто вот-вот приделает к нему табличку подозреваемого. Родрик слегка улыбается. — Если ты пытаешься сказать, что у меня талант, просто скажи, Дженис, — отвечает он, особенно едко выделяя ее имя. — Не притворяйся детективом, ты слишком красивая для этого. — Фу, — фыркает она. — Не флиртуй, когда я тебя допрашиваю. — Я всегда флиртую, когда меня допрашивают, — отмахивается он. — Это мой единственный работающий механизм самосохранения. Демиан тем временем листает форум, и когда находит нужное, то почти пищит: — "Аарон 'руки не туда' Сэмюэлс", о боже… "Король чуть не придушил королеву"… "Он реально думал, что это здорово?" — он давится от смеха. — Боже, школьный интернет по истине святое место. Тем временем сцену размыкают учителя. Один из администраторов, тот самый с вечной папкой под мышкой, пытается разогнать стадо по кабинетам. Реджина демонстративно отворачивается, подставляя камерам лучший профиль. Гретхен что-то горячо шепчет ей в ухо, Карен вытирает ей щеку салфеткой, смывает драму, чтобы на следующем уроке Реджина была снова безупречной. Родрик ловит ее взгляд на долю секунды. Нечаянно, как будто это промах камеры, а не осознанное действие. В ее глазах все то же, что было в раздевалке: злость, расчет, страх, и поверх — тонкий блеск триумфа. Молодец. Теперь посмотри на меня и скажи, что это не то, чего ты в тайне хотела. Она отворачивается первой, но слишком поздно для него — картинка уже записана в голове. Коридор постепенно рассасывается. Звонок отчаянно пытается вернуть всех к нормальной школьной жизни. Люди разбредаются по аудиториям, несколько учеников еще обсуждает увиденное, девчонки из преданной фан-базы Реджины уже пишут посты, а кто-то просто делает скриншоты и пересылает. Реджина с подругами уходит в сторону туалетов, наверняка поправлять макияж, приводить вид в норму, настраивать спектакль на следующие акты. Он тоже разворачивается, будто бы просто идет к своему шкафчику. Не потому, что заранее прикинул траекторию. Просто потому, что его шкафчик уже давно выбран так, чтобы быть на правильной дистанции от ее. Слишком близко. Записку он замечает почти сразу. Сначала видит то, что видит всегда: наклейку с надписью "Lоded Diper", немного отлепившуюся, царапину от чьего-то рюкзака, неглубокую вмятину, а потом — приклеенный на скотч белый лист с его изображением крупным планом и подписями, сделанные маркером. Он сдирает листок и присматривается. Уголки губ тут же приподнимаются. Родрик касается листка пальцем, словно это не очередная попытка его унизить, а реликвия. "Внимание, лузер дня! Родрик Хэффли! школьный фрик с фетишем на публичные унижения. Диагнозы: псих, аутсайдер, сталкер, заражен театральной шизой. Подходить ближе, чем на 3 метра — на свой страх и риск." Внизу кто-то уже дорисовал ему ушки и стрелочки к лицу, поверх маркера поставили пару жирных "Лол" и смайликов. Судя по почерку и структуре текста, автор один, но косвенных участников полкоридора. Подписи нет, но ее почерк узнает даже человек, который видел его только на обложке ежегодника: четкий, ровный, немного наклоненный вправо, как у тех, кто привык ставить автографы. Вот и приветственное письмо из королевского дворца. Вполне ожидаемо, в стиле Джордж. — О, у тебя завелись поклонницы? — Демиан появляется справа так внезапно, как будто телепортировался из другого конца коридора. — Пожалуйста, скажи, что это угрозы от Баунти. Я люблю такое коллекционировать. Он почти вырывает записку, но Родрик не дает, преграждая путь рукой. — Спокойно, это не для детей, — лениво отвечает он, складывая бумагу обратно, аккуратно, вдвое. — И вообще, это личное. — Умоляю, — закатывает глаза Дженис, заглядывая ему через плечо. — Сейчас все "личное" рано или поздно оказывается на форуме. Его пальцы на секунду сжимаются на листке сильнее, чем нужно. — Не все, — тихо говорит он. Некоторые вещи я оставляю себе. Например, как именно ты смотрела на меня, когда переписывалась со мной на уроке, Джордж. — Судя по выражению лица, — продолжает Дженис, щурясь, — там либо "умри, фрик", либо что-то похуже. Или лучше, зависит от твоих вкусов. — Мои вкусы тебе не понравятся, — невозмутимо отвечает он, засовывая постер в карман джинсов. — А теперь идите уже, пока не получили от мистера Вильямса коллективный выговор за опоздание. — Только посмотри на него, — шепчет Демиан, когда они отходят. — Он кайфует. Я вам говорю, это у вас взаимная токсичная фигня. Он не отрицает, потому что это почти лестно. Да. Она шлет мне листочки с оскорблениями, это большой прогресс. Вчера она слала мне угрозы в директ, сегодня пишет письмо. Завтра... посмотрим, что будет дальше. *** После первого урока, когда коридоры снова на минуту наполняются людьми, он возвращается к ее шкафчику. У него якобы есть причина пройти мимо, в сторону библиотеки, но дело в другом: бумага в кармане зудит. Ряд, где расположены их шкафчики, выглядит как всегда неброско, только ее выделяется на скучном фоне. Идеальный розовый хаос наклеек-сердечек, блестки, гламур. Он почти физически ощущает, как подслеповатая камера в углу наблюдает — он заранее посчитал ее мертвые зоны. Шаг влево, корпус чуть прикрывает руки, плечо — обзор. Движение отточено, как смена палочек между руками. Он вытаскивает свой листок. "Расслабься, королева. Если бы я и был сталкером, ты бы никогда не поняла, кто я. P.S. Я знаю, ты намного привлекательнее, когда не притворяешься." Родрик писал это быстро, не сильно задумываясь о смысле, между абзацами учительской нудятины. Почерк нарочито мягкий, цепляющийся за края строк, как за перила. Листок ложится внутрь шкафчика с тихим шелестом. Пальцы еще пару секунд ощущают холод металла. Следующий ход за тобой, Реджина. *** К обеду школа живет уже в двух вселенных одновременно. В одной — быстрая подготовка к следующему уроку, скучные наброски, списывание домашки. В другой — форум, мемы, шепот про "тот самый видос", ставки, вылетит ли Аарон из команды, и кто следующий исчезнет из поля зрения Реджины. Родрик ощущает, как по коридорам циркулирует его запись — обрезанная, переснятая, очищенная от лишнего. Каждый раз, когда слышит знакомый хлопок кулака о металл из чужого телефона, сердце на секунду замедляется, а потом снова ускоряется. Это как слушать ремикс на свою песню, которую ты еще не успел выпустить. В столовой за их привычным столиком — стандартный хаос. Пластиковые подносы, шуршание пакетов, запах того, что администрация называет "горячим обедом". Он садится, бросает рюкзак рядом, машинально выбирает место так, чтобы видеть ее стол. Она уже там. Между Карен и Гретхен, со свежей прической, с идеальной стрелкой — как будто утренних слез и не было вовсе. Сегодня даже не салат, а школьная подсушенная паста. Значит, или она вымоталась до состояния "мне плевать на углеводы", или репетиция роли "сломленной, но живой" требует более плотного реквизита. Он замечает, как она мешает вилкой, не притрагиваясь к еде: привычный ритуал, когда мозг занят не тарелкой, а подсчетом возможных исходов. Эти мелочи никто не запоминает. Кроме людей, которые заранее думают, как выглядит человек в момент, когда у него отнимают все. Толпа рядом выглядит чуть гуще обычного, но расстояние до нее все такое же непреодолимое для остальных. Сегодня к ее столу не подходит никто, никто не смеет. Люди скользят взглядами, но быстро отворачиваются, как от солнца, словно боятся обжечься. — Ладно, сменим тему со звездного душителя, — говорит Дженис, ковыряя вилкой картошку. — Поскольку последний урок отменили, у кого какие планы? У меня закончилась подводка, а без нее меня путают со средней школой. — О да, национальная трагедия, — вздыхает Демиан. — Ты не сможешь выжечь взглядом полк футболистов, как бы ты ни старалась. — Я серьезно, — она игнорирует шутку. — Я собиралась после школы заскочить в магазин, здесь за углом. Мне нужен сопровождающий, который не будет ныть, что его утомил отдел косметики, как предыдущий идиот. Она переводит взгляд на Родрика, как прожектор. В ее фирменном "пойдем со мной" нет того липкого ожидания, которое он замечает у многих девчонок в школе, когда они смотрят на футболистов. У Дженис это скорее вызов: ты один из нас или только играешь? И это странно цепляет. Но не как Реджина, она, как пожар, от которого хочется подойти ближе, пока не опалит брови. А Дженис скорее как старый трек, который внезапно знаешь наизусть, хотя услышал впервые. — Так что, Хэффли, хочешь посмотреть, как настоящие женщины выбирают оружие? Он медленно моргает. Несколько секунд это звучит как обычное приглашение — ну, насколько обычное вообще что-то звучит из ее уст, а потом мозг подкидывает картинку: они вдвоем, отдельно от школы, без толпы. Отдел с зеркалами, свет сверху, она размазывает черную линию по веке, глядя в отражение. И ее взгляд неожиданно отражается в его. Это плохая идея. Очень плохая, Иэн. — Ага, — отвечает он вслух. — Звучит занимательно, я в деле. — Отлично, — коротко кивает Дженис, как будто заключила сделку на миллион. Демиан тут же поднимает руку: — Тогда и я… Но договорить не успевает, потому что она резко наступает ему на ногу под столом, настолько резко, что он подпрыгивает. — Черт! — вскрикивает он. — Как я мог забыть!… Я бы очень хотел пойти, но… — он лихорадочно соображает, взгляд чуть бегает, — у моей бабушки сегодня юбилей. Сорян, ребята. — Скажи честно, ты просто боишься отходить от школы дальше, чем маршрут до твоего дома? — невинно интересуется Родрик. — Я боюсь коварных женщин, у которых планы, — сквозь зубы шепчет Демиан, пока Дженис делает вид, что его не слышит. — Просто идите. Но если ты вернешься с пирсингом в носу и разбитым сердцем, это уже официально не моя вина. Родрик только хмыкает. Странно. Обычно ты предупреждаешь меня о токсичных королевах, а не о токсичных художницах. Он все равно замечает, что глаза Дженис становятся мягче, когда он говорит "я в деле". Она не улыбается широко, но уголок рта подрагивает. И то, как она откидывает волосы за ухо, выдает, что для нее это не просто "сгонять за косметической лабудой". Где-то в глубине у него шевелится что-то вроде вины, очень слабое, но почти сразу накрывается другим: Я не обещал никому быть хорошим человеком. Когда они выходят из столовой, его взгляд автоматически ищет одну точку в пространстве. Стол Пластикс. Реджина тоже встает, подруги по бокам, как всегда. В коридоре после обеда толпа снова тянется к выходам: кто-то на стадион, кто-то в библиотеку, кто-то курить за угол. Они с Дженис направляются к главным дверям. И в этот самый момент расстояние складывается так, что они выходят почти одновременно. Два параллельных потока: слева — Реджина, Карен, Гретхен, как отфильтрованная инста-лента; справа — он с Дженис, оба в темном, с неряшливой челкой на глазах. Да, со стороны мы реально смотримся, как промо-афиша "панк-дуэт против мира". У дверей им приходится пересечься буквально на шаг. Реджина бросает на них быстрый взгляд — сначала на него, потом на Дженис, и снова на него. Этого хватает, чтобы он заметил, как ее челюсть едва сжимается. Она делает два быстрых шага вперед, хвост дергается, как у разозленной кошки, глянец на губах блестит ярче, чем нужно. — Надо же, — протягивает она громко, так, чтобы услышали ближайшие три ряда народу. — Я смотрю, в секонде сегодня была акция "возьми одну тряпку, второй фрик в подарок"? Голос звенит, как стекло. Слишком звонко, чтобы в этом не слышалось зло. Карен прыскает. Гретхен выдает тот самый нервный смешок, который всегда сопровождает ее "мы против всех", даже когда они против одного. — Очень трогательно, — продолжает она. — Мой песик сам нашел девочку с таким же уровнем проблем с самооценкой. Теперь вы можете делить одно место в спецклассе на двоих. Дженис на секунду реально замирает. Взгляд скользит по Реджине, потом по Родрику, потом обратно. Щеки чуть розовеют под тоналкой, пальцы сильнее сжимают его предплечье. Она выдыхает и растягивает губы в улыбке — слишком широкой, чтобы быть спокойной, и обнажает зубы: — Я думала, ты разговариваешь только с теми, у кого кредит доверия в виде шести кубиков пресса и IQ ниже комнатной температуры. Она специально чуть наклоняет голову к Родрику, как будто они и правда "мы". Во взгляде мелькает надежда: ну давай, скажи что-нибудь, встань рядом, не позорься. Он краем глаза это ловит. Но в следующую секунду снова залипает на Реджине, потому что она уже смотрит не на них, а конкретно на него, прицелившись ровно, как будто проверяет, отреагирует ли, отведет ли взгляд, подойдет ли ближе. — Хэффли, — произносит она его фамилию так, будто пробует шампанское средней ценовой. — Я, конечно, знала, что ты… странный. Но не думала, что начнешь встречаться с собственным отражением из мусорного бака для креативной молодежи. Он улыбается лениво, беззлобно. — Честно, — говорит он, — если мы с Дженис и правда похожи, то мне не о чем переживать. Она хотя бы никому не давит на горло. На секунду воздух между ними густеет. В глазах Реджины мелькает что-то опасное: она явно не ожидала, что он так легко перекинет удар обратно к Сэмюэлсу. Это не то, за что можно его публично казнить, даже наоборот — толпа слышит, как он встает на ее сторону. Несколько человек рядом одобрительно хмыкают. Карен уже поглощена новым уведомлением в телефоне, но Гретхен внимательно смотрит сначала на нее, потом на него. Она всегда была рада новой драме. Особенно там, где есть место для пересказа. Реджина чуть приподнимает подбородок. — Ты правда так уверен, что можешь шутить про вещи, о которых понятия не имеешь? — сладко интересуется Реджина. — В твоем положении, лузер, я бы поменьше лаяла и побольше думала, кто в этой школе держит поводок. — Не думал, что когда-то получу от тебя порцию заботы, — так же мягко отвечает он. — Я ценю, что ты все еще смотришь в мою сторону. Он чувствует, как Дженис рядом чуть дергается. В нормальной вселенной после такого она бы уже выдала "фу, заткнись", но сейчас молчит. Реджина моргает, и это микроскопическая пауза — самый честный момент в их разговоре. Потом она усмехается: — Не льсти себе. Я просто не хочу, чтобы тебя приняли за мой побочный проект. — Уже поздно, — спокойно отвечает он. — Мы оба знаем, что я в твоем списке. И он опять смотрит только на Реджину. Для нее это наверняка выглядит как самое жалкое подтверждение его влюбленности, Родрик читает по ее взгляду: он даже не способен сделать вид, что заинтересован в другой по-настоящему. Со стороны он, наверное, и правда похож на полного полудурка: стоит с другой девчонкой за руку, но смотрит только на нее, как на солнце, которое ему пригрозили не трогать. — Господи, — выдыхает она, и впервые в голосе проскальзывает чистая, неразбавленная злость. — Ты реально думаешь, что если будешь громче всех, это перестанет выглядеть как то, чем это является? Как жалкая попытка привлечь внимание той, кто даже не помнит, как тебя зовут. — Ты это каждое утро себе говоришь, когда выкладываешь новый пост? — почти ласково спрашивает он. — Или только когда ревнуешь к чьему-то общему стилю? Слово "ревнуешь" повисает между ними, как вывеска. На долю секунды в ее взгляде вспыхивает паника: слишком точное попадание, слишком близко к правде. Но Реджина быстро захлопывает эту трещину перед ним привычным ядом: — В твоих влажных фантазиях, — бросает она, выпрямляясь и отступая на шаг, словно сама себя оттаскивает за хвост. — Даже если на долю секунды представить, что я способна на ревность, ты бы это почувствовал… по скорости разрушения своей жизни. Мне достаточно знать, что ты выглядишь как ее аксессуар, а не наоборот. Последнее она швыряет уже не ему, а Дженис, как камень в витрину. У Иэн остается единственный шанс сейчас отшутиться так, чтобы не выглядеть подобранной с лавки. Она делает вдох, широко улыбается и резко впивается пальцами в его локоть — специально, демонстративно: — Ну да, — говорит она так звонко, чтобы услышали те, кто все это наверняка записывает. — Я же всегда любила заблудившихся собак. Тем более таких, которые хотя бы иногда отвечают, а не бегут за первым брошенным мячом. Внутри этой фразы маленький, отчаянный запрос: подыграй. Скажи, что ты со мной. Родрик чувствует это. И все равно не отрывает взгляда от Реджины, потому что та уже отворачивается, кидает через плечо последний, почти срывающийся: — Не наступите друг другу на цепи, — и уходит, рассекая толпу, как нож. Карен и Гретхен поспешно следуют за ней, а шлейф ее парфюма остается еще на пару секунд. Он смотрит ей вслед чуть дольше, чем прилично. Где-то у локтя Дженис все еще держит его руку и он слышит, как она, уже тише, выдыхает: — Иногда, Хэффли, ты реально делаешь все, чтобы выглядеть полным идиотом. Он ничего не отвечает, потому что в голове крутится только одна мысль: Если она так рвется орать на меня при всех — значит, ей уже не все равно. И это делает его счастливым, как никогда. Родрик даже не сдерживает смешка. *** Весенний воздух бьет по лицу, резкий после душного коридора. Солнце бьет в глаза, делаешь шаг, и звук школы сразу становится глуше. Где-то справа слышен смех спортсменов, слева чей-то мотоцикл заводится. — Ты заметил? — первой нарушает молчание Дженис. — Она только что потратила две минуты своей драгоценной жизни, чтобы лично обосрать твой стиль. Ты официально в ее топе. — Я давно в ее топе, — отзывается простодушно. — Просто раньше это был "человек, которого надо раздавить". Сейчас… — он вспоминает ее взгляд, тень на лице, когда она увидела их рядом, — сейчас есть нюансы. — Не расслабляйся, — бурчит Дженис. — Это же она. Если ей что-то нравится, она это уничтожает, если что-то бесит — тоже. И ты, к несчастью, на обеих позициях. — Мне всегда нравились сложные уровни, — легко отвечает он. Она фыркает, но уголок губ все равно дергается. Они идут по парковке бок о бок, слишком близко, но чтобы со стороны это выглядело по-дружески. Родрик чувствует, как ее плечо иногда задевает его, он не отстраняется. И она тоже. Где-то позади хлопают двери школы. Шум, голоса, чьи-то шаги. Хэффли не оборачивается, но знает, что она еще там, на ступеньках, смотрит им вслед ровно на столько, сколько себе позволяет. Для себя это наверняка объясняет как "контроль территории", но ему, конечно, виднее. Это не просто территория. Это то, что ты решила считать своим. Он улыбается про себя, почти не двигая губами. Наконец-то. Ее почти неуловимая ревность, как зеленый свет на перекрестке. Не признание, не капитуляция, и даже не симпатия. Просто знак: ты больше не просто странный новенький, который сел не за тот стол, а фактор. А это значит, вся эта красивейшая катастрофа, которую он строит вокруг нее, действительно начинает работать. Где-то между смехом Дженис он уже знает, о чем будет думать, когда вернется домой. Не о том, как ей идет черная тушь, а о том, как именно блеснули глаза Реджины Джордж, когда она увидела его рядом с кем-то еще. Вот это, детка, называется прогресс. *** В магазин они вваливаются так, будто это не Сефора, а зал ожидания перед концом света. Влажный, переслащенный запах парфюмов, белые стены, подсветка, которая делает людей похожими на манекенов, а в каждом углу по зеркалу. Прекрасное место, чтобы проверить, насколько ты вообще выдерживаешь себя. — Добро пожаловать в ад, где тратят деньги, которых у тебя нет, — шепчет Дженис, взмахивая рукой в сторону стеллажей. — Я тут как дома. — Потрясающе, — бурчит Родрик. — Меня всегда тянуло в места, где все блестит и стоит дороже, чем мои музыкальные установки. Она тащит его к стенду с подводками и карандашами. Пальцы ловко выхватывают из ряда несколько тюбиков, как будто она собирается вооружиться, а не накраситься. — Ты вообще когда-нибудь пробовал себя в новом образе? — спрашивает она, прищурившись, пока водит тестером по тыльной стороне ладони. Он усмехается. — Был период, — лениво признает. — Десятый класс, "воплощение панк-рока". Я тоже подводил глаза в точности как ты, волосы имели вид как у мокрой вороны, браслеты с шипами. Мама думала, что это переходной возраст, директор считал, что я "угроза школьному климату", а отец считал меня геем и чуть не отрекся. — Фотографии есть? — Дженис буквально кусает губу от интереса. — Сгорели при загадочных обстоятельствах, — отмахивается он. — Но да, я выглядел как человек, который слишком много слушал My Chemical Romance и недостаточно спал. — Значит, ты знаешь, как держать голову, — решает она и внезапно разворачивается к нему. — Не двигайся. Он не успевает ничего спросить и даже удивиться, как она уже цепляет его подбородок кончиками пальцев. Карандаш, немного холодный у основания, теплый на стержне, подкрадывается к его веку. — Расслабься, Хэффли, — бормочет она. — Я не собираюсь выкалывать тебе глаза. Пока что. — Последняя фраза явно лишняя, не находишь? На что Дженис лишь фыркает, закатывая глаза. Он вздыхает и послушно замирает. Замечает в зеркале их отражение: она — сосредоточенная, с высунутым кончиком языка от концентрации, он — с полуприкрытым глазом, как будто собирается на войну, а не на примерку образа. Ее дыхание щекочет кожу, но Иэн не дает сдвинуться с места. — Это самая странная форма пытки, которую со мной проводили, — комментирует он. — Обычно меня просто отчитывают или отчисляют. — Тебя отчисляли за макияж? — хмыкает Дженис. — Нет, — кривится он. — За то, что в моем шкафчике нашли самокрутки. Карандаш на секунду замирает. — Ты торговал травой? — поднимает она брови в изумлении. Родрик почти верит, что оно настоящее, но учитывая стиль и повадки Иэн, скорее, она бы даже обрадовалась, если бы это оказалось правдой. — Я хранил траву для людей, которые торговали ею плохо, — парирует он. — Это разные вещи. Но, да, директор считал иначе. Вот отсюда и началась моя великая миграция. Он ловит себя на мысли, что говорит об этом слишком спокойно. Но, честно, после ночных переписок с королевой школы один старый скандал кажется почти милым. Родрик знает, что дальше будет только интереснее. — Неплохо, — тихо говорит Дженис. — У нас еще никто не прилетал с такой биографией. Обычно, максимум, на которые мы способны, это украсть тесты по алгебре. Она отступает на шаг, любуется проделанной работой. Его глаза теперь обведены тонкой, размазанной линией. Не идеально, чуть угловато, но узнаваемо, почти свой. Будто помолодел на два года. — Ну что, — усмехается она, — поздравляю. Теперь ты официально выглядишь как чувак, которого все обходят стороной. Кто знает, может завтра ты придешь в школу с чехлом от гитары. — Я сейчас тебя разочарую, но массовость — не моя специализация, — откликается он. — Больше предпочитаю точечную работу. Дженис натянуто смеется, как с очередной туповатой шутки, но смотрит на него слишком пристально, так, будто знает, о чем он думает прямо сейчас. Они двигаются дальше вдоль стеллажей. Она бросает в корзинку тушь, две подводки, какой-то набор кистей. Он идет рядом, засунув руки в карманы, отмечая в голове: под каким углом стоят зеркала, где камеры, сколько людей обернулись на них. Старая привычка. — Ладно, — говорит он через пару минут. — Ты знаешь, за что меня выкинули, теперь твоя очередь. Почему вы с королевой в гражданской войне? Она фыркает. — Королева, — перекатывает слово так, будто оно оставляет грязный привкус на языке. — Это золотое чадо? Где-то в седьмом классе мы были… ну, по крайней мере я искренне считала ее подругой. Дружба с Реджиной, как бы это назвать... — Слово "дружба" звучит так, будто ей хочется вывернуться наизнанку. Она делает паузу и бросает короткий взгляд на Родрика, будто оценивает, стоит ли продолжать. — Ты слушаешь, кого она ненавидит, и ненавидишь вместе с ней. Ты молчишь, когда ей выгодно, и говоришь, когда нужно поддержать ее спектакль. Он молчит, не перебивает, лишь усмехается краешком губ. Слушать иногда полезнее, чем говорить. — Она была первой, кто сказал, что я круто рисую, — продолжает Дженис, подковыривая ногтем крышку тестера. — Мы зависали у нее или у меня дома, слушали музыку, обсуждали, кто кого бесит. Потом… — она отводит взгляд, — потом у меня началась своя жизнь. Я перестала надевать то, что она одобряла, смеяться над людьми, которых она выбирала в жертвы. И… — губы дергаются, — в какой-то момент в нашей школе появился Кайл из Индианы. Первая детская влюбленность, все дела. Родрик моргает. Он предугадывает продолжение этой истории заранее, но почему-то все равно хочется убедиться. — И вы не поделили одного парня на двоих? Серьезно? — Да, — отрезает Дженис, убирая мешающую прядь у лица за ухо. — Этот парень не был ее типажом. Без четких кубиков, без вечного загара, он не занимался спортом и не пользовался популярностью. Но мне он казался... интересным. Она усмехается с отвращением к самой себе. — И я, как идиотка, решила, что могу… знаешь… поделиться. Рассказать "подруге", что мне кто-то впервые понравился. Как это делают нормальные девочки в подростковых фильмах. Поделилась, вложила информацию в того, кто живет контролем. Блестящий ход, Иэн, даже я так не косячу. — Знаешь, что она ответила? "Боже, он такой странный. Не твой уровень". И через два дня между делом сказала, что идет с ним на свидание. — А ты… — продолжает Родрик, хотя и так все ясно. — Я взбесилась, — честно говорит Дженис. — Не потому, что она увела мальчика. Я не уверена, что он вообще понимал, что это свидание с ней. А потому, что это был такой чистый жест: ничего, что тебе важно, не принадлежит тебе. Даже твой собственный выбор, с кем тебе нравится молчать в коридоре. Фраза повисает в воздухе, как запах духов, который невозможно выветрить. Родрик чувствует, как в голове что-то клацает на место. Ты ненавидишь делиться, даже чужими взглядами, вниманием и симпатией. И, возможно, даже мной, если я похож на кого-то еще. — Я порвала с ней, а она… как всегда, в своем репертуаре, — Дженис вздыхает, — пару дней делала вид, что страдает, а потом в один прекрасный день вся школа узнала, что я — лесбиянка, которая влюблена в Реджину Джордж, поэтому не выдержала и ушла первой. Она произносит это почти ровным голосом, но Родрик слышит, как тянется чуть дольше слово "лесбиянка". Вероятно, ей до сих пор мерзко от того, как это использовали. — И, конечно, — добавляет она, — никто не спросил меня. Потому что если Реджина что-то сказала, значит, так и есть. Люди не углубляются в детали, им достаточно громкого голоса. Звучит очень правдоподобно для тебя, Джордж. Сначала создаешь мир, и только потом решаешь, кто в нем и кем будет. Она ходит по ряду чуть быстрее, чем нужно. Берет тушь, даже не смотрит на марку. Ее взгляд скользит по витринам, Дженис даже не оборачивается в его сторону. — Вернулась я в начале следующего года, — продолжает спустя пару секунд. — Уже в новом образе и очень простым решением: я больше не буду надевать то, что она одобрит. Не буду смеяться, когда ей хочется травли. Не буду стоять рядом, чтобы ее корона казалась в два раза ярче. Она бросает на него взгляд: — И если все вокруг все равно считают меня угрозой, то пусть хотя бы это будет по моим правилам. Так я встретила Демиана, — добавляет она. — Все обходили его стороной, потому что он слишком... экстравагантный. А меня, потому что слишком странная. Мы оба были "слишком" и "не туда". Ну… — она пожимает плечами, — логично было держаться друг за друга. Два человека, которых она вычеркнула, встретили друг друга на обочине ее дороги и построили себе новую. Явно не тот эффект, который ты планировала, королева. Он смотрит на нее уже не как на очередной источник информации про Реджину, а как на контур. На человека, которого реально свернули в сторону одним слухом, и который, вместо того, чтобы обратно допрашиваться, просто сменил направление. — Значит, — произносит он, — то, что она делает сейчас с Кейди, с Аароном, это не новая игра? — Это ее единственная игра, — устало говорит Дженис. — Убедиться, что люди принадлежат ей. Или хотя бы ее историям о них. Она широко улыбается. — Ты, кстати, сейчас в привилегированном списке. Мгновения хватает, чтобы переглянуться между собой, а затем начать судорожно смеяться — оба чуть громче, чем нужно. Тень напряжения все равно где-то рядом, но уже не режет так остро. Они подходят к небольшому зеркалу, где можно оценить образ. — Неплохо, Хэффли, — оценивает она. — Я довольна своей работой. Будешь идти рядом со мной, и у людей случится эстетический нервный срыв. — Это комплимент? — уточняет он. — Это угроза, — поправляет она, но в глазах явно: и комплимент тоже. Касса оказывается спасительным островком, когда разговор начинает становиться слишком тяжелым даже для него. Пока она расплачивается, он рассеянно рассматривает вид за панорамным окном, но мозг параллельно делает то, что умеет лучше всего: строит связи. Седьмой класс — начало. Восьмой — Кайл, слухи. Переезд. Возвращение — новое имя, новый стиль. Где-то там же появляются первые анонимные посты про "бывшую подругу Реджины". Ты не упоминала это вслух, Джордж, но школа все равно знала. Значит, ты тщательно выбираешь, что говорить вслух, а что шептать в уши. Слишком много совпадений, чтобы не считать. Вечерний воздух режет по коже холоднее, чем кондиционер внутри, но по-своему отрезвляет. На улице темнеет, витрины отражают их как пару: два темных силуэта с одинаково размазанными глазами. — Ладно, — выдыхает Дженис, засовывая чек в карман. — Теперь ты знаешь мою жалкую драму. Добро пожаловать в "клуб тех, кого Реджина посчитала расходниками". — Ты не расходник, — автоматически отвечает он. Это звучит слишком быстро и честно. Она поворачивает голову к нему, взгляд с легким прищуром, как будто оценивает, врет он или нет. — Для нее все-таки да, — говорит Иэн спокойно. — Для тебя… решай сам. Еще пару секунд они стоят у витрины молча. Где-то у дороги кто-то сигналит, мимо проходят девчонки в спортивных костюмах, одна из них явно узнает Дженис и отводит глаза, как будто боится заразиться. Родрик ловит себя на том, что ему с ней… комфортно. Не как с Джордж, где каждое слово звучит, как проверка на прочность, каждая пауза, словно кто-то льет бензин на костер. Не как с Грегом, где ведется вечная холодная война. Рядом с театральной шизой ощущается безопасный уровень честности, где можно говорить то, что на уме, и тебя не выкинут за первое же неверное движение. Именно это ощущение вызывает в нем неприятное чувство вины. Он идет рядом, и в голове на секунду вспыхивает картинка: они вдвоем, встречаются, как типичная неформальная пара, громко смеются на улице, держатся за руки под чужими шокированными взглядами. В школьных коридорах, на форуме, в их сторис. А Реджина смотрит на это, сжимая телефон, думая, что ее игрушку кто-то забрал. Часть его — та, которая знает, каково это, когда тебя никто не выбирает первым, почти шепчет: а почему бы и нет? Она смешная, умная, с зубками, со мной на одной частоте. И это точно добьет Реджину. Другая — холодная, собранная из форума, записей, ее шеи под чужими пальцами спокойно констатирует: Тогда все происходящее перестанет быть игрой. Это линия, после которой "использовать" Дженис станет проще, но... отвратительней. Мысль слишком сладкая, чтобы не представлять ее искренние эмоции в момент, когда последнее, что она так старательно пытается контролировать, исчезает из ее рук и выходит из под влияния. Он почти чувствует, как мозг уже строит сценарий — где он, где Дженис, где ее сарказм становится щитом, а не просто привычным стилем в общении с людьми не ее уровня. И именно в этот момент, он честно признается себе: Если я сейчас сделаю шаг в эту сторону, то официально стану тем, кем меня считает твой драный форум, Реджина. Не просто сталкером, а человеком, который ломает других ради тебя. — Ты сейчас опять думаешь о ней, да? — вдруг говорит Дженис, не глядя в его сторону. Он чуть вздрагивает от того, что она влазит в его голову так легко и считывает его мысли так точно, что это иногда пугает. И одновременно вызывает восхищение. Она делает шаг вперед, к переходу, не оборачиваясь: — Можешь не отвечать. У тебя это на лице написано, когда ее имя даже не звучит, а ты все равно витаешь в другой вселенной. Родрик пару секунд идет рядом молча, глядя под ноги. Она права. Конечно, права. — Я не нормальный, Дженис, — говорит он тихо, отводя взгляд куда-то вдаль. — В плане… всего этого. — Серьезно? — фыркает в своей честной манере. — Никогда бы не догадалась. Он усмехается, считывая ее сарказм, но не отводит взгляд от дороги. — Я… — он подбирает слово, — я стараюсь все держать под контролем, по старой привычке. В какой-то момент я осознаю, что не могу остановиться думать о причинах и последствиях. И о том, как давно ты уже живешь в этом аду и все равно умеешь шутить. Это звучит почти как комплимент, но внутри прячется признание: ты, возможно, единственная, кто действительно понимает масштаб того, что со мной происходит. — Это мой талант. Выживать в аду и спасаться юмором, а твой — добровольно покупать туда абонемент, — подводит итог Дженис. — Идеальный дуэт, если не думать слишком долго. Они переходят дорогу. С каждым шагом он чувствует, как внутри разрастается странное, двоякое ощущение: с одной стороны он рад, что услышал все это от Дженис и впервые не получил осуждения в ответ на его рассказ. Теперь у него есть еще один пазл к портрету Джордж. С другой — ему мерзко от того, как быстро мозг перевел чужую боль в полезную информацию. Так строятся монстры, — мелькает мысль.  Когда ты учишься использовать чужие шрамы как инструмент. Он краем глаза смотрит на Дженис. Она идет рядом, немного сутулится, но голову держит прямо. У нее есть своя собственная война, и она в ней давно. — Спасибо, что рассказала, — все-таки говорит он. — Могла и не обнажать душу перед первым встречным. — Могла, — кивает она. — Но ты уже в этой истории по уши, хочешь ты того или нет. Лучше, если ты будешь знать, не только как она выглядит на фотографиях. Я знаю уже слишком много, просто не вдаюсь в подробности. Он улыбается краем губ. Идти становится чуть легче. Но где-то очень глубоко он точно знает: этот вечер — не о том, что он стал "лучшим человеком". Этот вечер — о том, что теперь у него есть еще одна точка опоры, еще один свидетель, еще одна линия в графике под названием "Реджина Джордж". И при этом, появляется кто-то, кого он не хочет по-настоящему ломать. Даже ради красивого сюжета. И это единственное, что сейчас удерживает его от того, чтобы окончательно превратиться в монстра, которого он уже видел в чужих глазах.