С любовью, R

Она опаздывает и это уже раздражает само по себе. Реджина всегда появляется вовремя, как мучительный будильник, который слышат все. Но после вчерашней ночи с листанием постов, переписок, смеха девочек в чате, обсуждения того самого видео, она впервые за долгое время позволила себе роскошь не смотреть на часы. И вот результат. Дверь хлопает, холодный воздух обволакивает ноги, по коже сразу бегут мурашки. Она выпрямляется, поправляет ремешок сумки, как будто ничего не произошло, как будто весь мир может подождать, пока она дойдет до дверей. Но, к несчастью, не может. Потому что уже на первом шаге к школе она чувствует странное сгущение внимания, как статическое электричество в коридоре, только на свежем воздухе. — О, Боже, — шепчет Карен, материализуясь справа, чуть запыхавшись. — Ты видела? Карен выглядит так, будто пробежала спринт; щеки розовые, хвост чуть растрепан. Значит, случилось что-то, что даже ее заставило ускориться. Слева подлетает Гретхен, уже наполовину развернутая к ней, уже с готовым отчетом: — Ты все пропустила! Тут такое произошло, — выдает она, будто статью обвинения. — Все началось так быстро, что я даже не успела заснять... — Дыши, — отрезает Реджина. — Что случилось? Ей даже не нужно слышать пересказ Виннерс, за нее все говорит ситуация. Она видит. Немного левее от входа в школу, на фоне унылых шкафчиков для спортинвентаря, стоит он. Хэффли прижат к стене не буквально, но достаточно, чтобы это выглядело так: Дженис нависает перед ним, одной рукой держит его за подбородок, другой прижимает салфетку к его лицу. Рядом мнется Демиан с тремя стаканчиками кофе и видом человека, который очень хочет все комментировать, но не уверен, что сейчас уместно. Команда лузеров в полном составе. У него хлынет кровь. Тонкая, яркая линия у верхней губы, пятно на салфетке, капля на кромке носа. На секунду у нее из головы вылетает вообще все. Он выглядит… как-то неправильно для их школы, как сломанная игрушка из другого набора. Разбитое лицо, подведенные глаза, эта его дурацкая полуулыбка сквозь кровь, заставляет волосы на затылке встать дыбом. Рокер, которого забыли вытащить со сцены после концерта и оставили на растерзание местным. С разбитым носом выглядишь как обложка альбома, — вдруг лениво отмечает внутренний голос. Реджина вздрагивает, тут же шлепая его по рукам. Нет. Стоп. Мы так не думаем. Я королева, он — отчаянный фрик. — Ого, он реально… — начинает Карен, и глаза у нее становятся круглыми, как у ребенка, увидевшего фейерверк. — С разбитым носом он выглядит… типа… ну… горячо? Как из фильма, где плохой мальчик спасает девочку, но он все равно такой красивый… — Карен, — сквозь зубы шипит Реджина. — Если ты хотя бы мысленно произнесешь фразу "Хэффли" и "горячий" в одном предложении, я вырву тебе язык. Смит послушно захлопывает рот, но все равно еще пару секунд не сводит глаз с Родрика. Гретхен, наоборот, уже переключилась в режим информационного центра: — Это дело рук Аарона, — выдает она, рефлекторно понизив голос. — Говорят, он врезал ему прямо в нос, что-то вроде мести за видео. Все уже обсуждают. И... — Стоп, — перебивает ее Реджина, чувствуя, как внутри все слегка съезжает. — За видео? — Ну да, — Гретхен виновато опускает глаза. — Все думают, что это он слил запись. Типа… ну… кто еще мог оказаться в раздевалке в тот момент? Отличный вопрос, правда. Она смотрит на кровь у него под носом, на то, как Дженис властно держит его за подбородок, как будто он ее личный художественный проект. Внутри что-то неприятно дергается, как задетый полу-живой нерв. — Господи, — не унимается вторая. — Ты видишь его глаза? С этой подводкой он выглядит, как будто собирается кого-то убить. Это реально тот самый псих с форума? — Карен, пожалуйста, перестань дышать, — холодно говорит Реджина. — Хотя бы на минуту. Хэффли тем временем поднимает голову. Дженис что-то ему говорит, держа салфетку. Он слушает ее вполуха, взгляд отведен чуть в сторону, как будто прислушивается не к ее словам, а к чему угодно вокруг, к шагам, к звукам, к дыханию толпы. Потом он поворачивает голову, и замечает ее. Его взгляд зацепляет ее так, как будто он вбивает тонкий гвоздь под кожу. Не слишком демонстративно, просто чуть дольше, чем позволительно. Раньше он всегда смотрел на нее снизу, как любой идиот в школе, но сейчас смотрит прямо, спокойно, с дурацкой усмешкой, в которой слишком много спокойствия для того, кого только что ударили. Секунда, и что-то в груди сжимается. Первая реакция — чистый, живой страх. Она даже не успевает его нормально распознать, это просто телесная штука: тело говорит "что с ним?" раньше, чем мозг успевает вставить "мне все равно". Потом в ее обзор снова встревает знакомая макушка, пальцы на его подбородке поворачивают голову в другую сторону, но взгляд Хэффли по-прежнему там, где Реджина. Расстояние между ними настолько крошечное, что если бы она не знала Иэн слишком хорошо, то подумала бы, что застала их за чем-то неприличным. Тон салфетки, которым та так заботливо вытирает кровь, напоминает кровавое месиво, легко окрашивая пальцы Дженис в такой же оттенок. Тот факт, что они выглядят как пара, снятая для очередной дурацкой темы в форуме, выводит ее из себя, как по щелчку. Страх тает, как лед в кипятке, а его место занимает густое, липкое раздражение. Не потому что кто-то проявил заботу о нем, и не потому что он позволил этому случится, а потому что кто-то другой считает, что имеет на это право. И Хэффли тоже. Гретхен наклоняется ближе, трусливо шепчет: — Смотри, они правда… как будто… Я не говорю, что они вместе, но… может, он… ну… типа… — Заткнись, — говорит Реджина вслух, так резко, что обе подруги вздрагивают. Голос получается слишком острым, даже для нее. — Просто заткнись, Гретхен. Та тут же замолкает, обиженно поджимает губы и делает вид, что ничего не случилось. Типичное поведение девчонки, которая дорожит своим статусом. Карен продолжает смотреть, но уже с испуганным видом. Реджина ускоряет шаг. Она не подойдет, ни за что не спросит "что случилось", не опустится до уровня плебеев. Джордж решает оставить жалость и заботу о нем для Дженис. Пускай неудачники вылижат друг друга с ног до головы, ей должно быть все равно. Мало того, ее вообще там не должно быть, проблемный новенький и его терки с Сэмюэлсом не ее головная боль. Но каждый шаг от них дается тяжело ровно потому, что она чувствует его взгляд себе в спину. Он смотрит и не собирается отворачиваться. Она знает. И единственное, что ее успокаивает: по крайней мере, кровь на его лице — не ее вина. Хотя, если подумать, косвенно — тоже. *** Первый урок — как всегда, декорация. Учитель что-то бубнит про задания, разделы, домашнюю работу. В классе стоит тот самый фоновой шум из перелистывающихся страниц, шуршания пеналов и тихих шепотов. Она сидит у окна, выпрямив спину, скрестив ноги, как положено. Телефон скрыт под парой книжек и предательски молчит, будто и правда ничего не происходит. Будто до нее реально никому сейчас нет дела. И, конечно, сегодня это подобие хаоса еще больше разбавлено шепотками: — Слышала, во сколько драка? — После уроков, на парковке, за спортзалом. Кажется, это будет похлеще чем в прошлом году, о боже… — Ставки принимают? Я ставлю на Аарона. Хоть он и мудак, но у него удар жесть. — Я тоже. Этот фрик странный, но… Ну ты видела, как он смотрел, когда ему прилетело? Она слышит это, даже не пытаясь. Их голоса сами фильтруются в нужные слова, как если бы на слух у нее был специальный режим: слухи, касающиеся ее. Одна из девчонок впереди оборачивается к подруге: — Я видела его рядом, — шепчет. — Он так сумасшедше смеялся прямо в лицо Аарону. Я думаю, он мог бы посоревноваться по шкале сексуальности с остальными красавчиками. Отлично. Теперь половина школы еще и возбудится из-за его разбитой физиономии. Она делает вид, что записывает конспект за учителем, на самом деле вырисовывает в полях маленький квадратик, затем второй. Потом соединяет их линией, как импровизированная сетка. "Кто победит? Сэмюэлс — 80%, Хэффли — 20% (психа сложно недооценивать)" Она ведет маленькую статистику в голове, пока Гретхен усердно шепчет ей статистику вслух, склонившись над тетрадью: — Наша группа уже поделилась на группы, — шепчет она. — Типа, кто за кого будет болеть. Большая половина голосует за Аарона, потому что однажды даже выиграл в схватке с Шейном Оменом, и бла-бла-бла. Пара человек написала, что поставили бы на Хэффли, потому что от него всего можно ожидать и, возможно, тот вообще не боится умереть. Я не знаю, как это комментировать. — Не комментируй, — тихо говорит Реджина, не поднимая глаз от своих квадратиков. — Просто запомни, кто на чьей стороне. Нам может пригодиться. Карен, сидящая по диагонали, оглядывается: — Если что, я ставлю на… мир? — осторожно произносит она. — Может, они просто поговорят? Обе смотрят на нее, как на сущую наивность, которая сказала, что ждет Санта-Клауса в апреле. — Мышка, здесь это так не сработает... — Карен, — выдыхает Реджина. — В этой школе люди устроили войну из-за того, что не могли поделить территорию в столовой. Драка двух самцов — это лучший и самый долгожданный контент за весь месяц. Никто ни с кем не "поговорит". Карен опускает плечи: — Я просто не хочу, чтобы кому-то было больно… Слишком поздно, — думает она. — Кому-то уже больно. И этот кто-то даже не понимает, что дальше будет только больнее. Она снова смотрит в тетрадь. Квадратики выстраиваются в примитивную сетку. В одной клетке "он". В другой "бывший", а между ними пустота. И я собираюсь встать, как всегда, где-то между. Для лучшего обзора. *** Столовая гудит в два раза громче, чем обычно. Это уже не просто обеденный шум, это предвкушение шоу. Сегодня все натянуты как струны, в ликующем ожидании. Весь зал делает то, что у него получается лучше всего: смотреть издалека и делать вид, что не смотрит никуда конкретно. Она сидит на своем привычном месте. Перед ней привычный салат, к которому она даже не притрагивается, и протеиновые батончики. Вилка в руках делает аккуратные движения по листьям, на автомате. Все ее внимание сосредоточено чуть дальше. Через пару рядов, у дальнего столика, как всегда, "блок изгоев": Дженис, Демиан и от недавнего времени он, тоже. Обычно Хэффли садится так, чтобы захватить как можно больше обзора, и сегодняшний день не исключение. Только теперь Реджина тоже ловит себя на том, что постоянно проверяет где он, как сидит и смотрит ли. Всегда смотрел. У него до сих пор тонкая полоска синеватой тени вокруг носа, как намек на свежий полученный удар. Подводка подчеркивает глаза, и она впервые замечает, как она делает взгляд Родрика сильно глубже, старше. С его лицом это опасная комбинация: выглядит как тот, кто слишком много видел и слишком мало боится. Дженис сидит ближе обычного, прижавшись плечом к плечу. Периодически наклоняется, что-то шепчет ему на ухо, мягко смеется, что неестественно для нее. Он слушает, иногда хмурится, потом вдруг улыбается — быстро, настоящей такой улыбкой, когда уголки глаз чуть морщатся. Картина, которую избитый форум уже подписал бы как "панк-пара года". Иэн выглядит, как невыводимое пятно на чужой рубашке: один раз посадил, и можно выбрасывать весь образ. На фоне их стола она именно так и смотрится. Она липнет к Хэффли так, будто это ее любимая погремушка, а не школьный фрик: рука на рукаве, голова чуть наклонена — классическое "смотрите, это мое". Даже не скрывает, кому именно, по ее мнению, он принадлежит. И самое мерзкое в этом то, что никого, кроме нее, он так близко к себе не подпускает. Ни один идиот в школе не удостоился такого режима доступа, кроме этой ходячей кляксы на чужой репутации. Карен, естественно, замечает это первой: — Они такие… милые, — выдыхает, кусая картошку фри. — Как будто у них зарождается что-то... — Карен, если ты договоришь эту фразу, — не поднимая взгляда, произносит Реджина, — ты вылетишь со стола куда-то в сторону тех неудачников. Карен послушно замолкает, но все равно иногда косится в ту сторону. Гретхен помогает комментировать, изо всех сил стараясь заполучить очки одобрения: — Все говорят, что они вчера были на свидании, — шепчет она, сдвигая стул ближе. — А сегодня эта парочка сама на себя не похожа. Она делает вид, что смотрит в свою тарелку, а на самом деле периферийное зрение работает лучше, чем у любого сокола. Дженис смеется, широко, громко, как над очередной полоумной шуткой. Закидывает голову назад, гнездо на голове едва касаются его плеча. Потом снова наклоняется к Родрику. Глаза у нее, те самые "щенячьи", от которых у нормальных людей появляется чувство омерзения: на лице красуется смесь восхищения и "наконец-то кто-то меня понимает". Она опирается локтем на стол и свободной рукой почти невинно касается его предплечья. И Хэффли, этот долбаный фрик, вместо того, чтобы отшатнуться или отшутиться, делает то, что заставляет у Реджины внутри вспыхнуть что-то горячее. Он сжимает ее ладонь. Легко, коротко, но достаточно неровно, чтобы это выглядело как: "я здесь, все нормально". И да, улыбается. Чуть мягче, чем обычно, реже, но все же улыбается. А потом слегка поворачивает голову и смотрит прямо в сторону Баунти. Все это длится буквально секунду, но даже этого достаточно, чтобы она отчетливо почувствовала: он это сделал специально. Не потому что ему нравится Дженис, а потому что знает, что за ним наблюдают. Ты правда проверяешь меня, Хэффли? Правда думаешь, что можешь играть в эти игры со мной? Внезапно, отчетливое осознание вдруг проясняется: она хочет этого идиота себе. Себе, не для показушных постов на форуме, не для того, чтобы уничтожить веру в людей Дженис, не для созерцания этой тупой школы — себе. И мысль настолько абсурдная, что мозг тут же пытается ее упаковать в шутку. Только вот небольшая проблема: не все можно купить папиными деньгами и мамиными связями, как в детстве, когда достаточно было ткнуть пальцем, и тебе это приносили. Такие, как Хэффли, вообще не понимают концепцию "принадлежать по умолчанию". Значит, остается старый проверенный метод: отбирать силой. Не в прямом смысле кулаками, разумеется, у нее другие инструменты. Взгляд, который режет лучше стали, слова, которые меняет траекторию жизней, и улыбка, от которой люди по незнанию делают глупости. Все ее чары, отточенные годами, теперь завязаны на одном конкретном... неудачнике. И это бесит больше всего. Салат вдруг кажется ей отвратительным. Она опускает вилку, не успев толком начать есть. Внутри расползается раздражение, но не как это обычно бывает, не вспышками, а ровным, устойчивым жаром. Гретхен наклоняется: — Ты видела, да? — почти шепчет, загораясь чужой драмой. — Родрик смотрит на нас. Ну, на тебя. Но в целом на нас. — Серьезно? — холодно спрашивает Реджина. — Я думала, ты расскажешь мне, что сейчас в небе солнечно. Карен жует, склоняя голову в бок. — Реджина, — осторожно говорит она. — Ты типа немного… злишься? Она поднимает взгляд. На секунду позволяет себе снова посмотреть прямо на их стол. Да, он все еще смотрит, даже не прячется, не отводит глаза, не делает вид, что занят своим подносом. Смотрит ровно, спокойно, до безобразия привычно, как будто заранее просчитывает расстояние между ними. Дженис что-то говорит, но он откровенно не слушает. И это самое мерзкое: он может быть с кем-то рядом, но мыслями все равно там, где его проклинают. Она берет поднос и резко поднимается со стола. — Я наелась, — спокойно произносит Реджина, хотя ни разу не прикоснулась к еде. — Если вы цените свои места за нашим столом, вы досидите до конца представления. И уходит, в одиночестве. Реджина не считает это слабостью. Наоборот, пусть все видят, что она даже в столовой не обязана высиживать чужие спектакли до финала. Хотя если быть честной хотя бы с собой, то одна мысль все же застревает на чуть дольше: еще несколько мгновений смотреть, как он сжимает руку другой, под ее чутким взглядом, под взглядом всех в радиусе трех метров — и ее лицо впервые за долгое время могло бы треснуть. А этого она себе не позволит, не сейчас. Не снова. В туалете пахнет освежителем, слишком сладким, чтобы быть приятным, и чужой косметикой. Здесь все проще: два ряда зеркал, раковины, пара кабинок, одна из которых традиционно "не работает", и вечный фон — девчачий шепот, всплески воды, щелканье помад. Но как только дверь позади нее хлопает, большинство под пристальным взглядом немедленно ретируются из уборной. Реджина заходит, как всегда, с тем самым уверенным шагом, от которого люди на автомате выпрямляются по стойке смирно. Подходит к зеркалу, достает блеск, начинает подкрашивать губы привычным движением. Но аппликатор замирает в миллиметре от ее губ, в отражении она замечает рыжие волосы. Кейди, кто же еще. Та стоит у дальней раковины и моет руки так усердно, будто пытается смыть с себя каждый ненавистный взгляд школы. Но встретившись со знакомым взглядом в зеркале, та буквально дергается всем корпусом, как загнанный зверек, который ожидал кого угодно, только не нее. Ну да, детка. Ты думала, что отделаешься таким мизерным наказанием? Ошибаешься. — Привет, — говорит Реджина, не отводя взгляда от своего отражения. — Расслабься, я не кусаюсь. Сегодня. Кейди переводит взгляд с воды на нее, сжимает пальцы, пока вода стекает по запястьям. — Я просто… — она спотыкается на первом же слове. — Я не знала, что ты здесь. — Удивительно, учитывая, что это школьный туалет, а не твоя личная саванна, — усмехается в ответ она. Когда-то Реджина всерьез считала Кейди, пускай не лучшей, но пригодной подругой. Чистой страницей, на которой можно аккуратно печатать нужные мысли. Свежая, милая, без истории — идеальный материал. Но теперь каждый раз, когда взгляд цепляется за ее сутулую спину, за эти нелепые джинсы и тряпичную осанку, внутри на секунду поднимается тошнотворное чувство: не просто раздражение, а разочарование. Как будто покупка дорогой куклы не оправдала ожиданий, и оказалась посредственной тряпкой с оторванной головой. И это даже не первый раз, когда бывшая "подруга" пытается подорвать ее репутацию. Сначала была Дженис — та, которая знала слишком много и однажды решила сыграть на чужой стороне. Теперь вот эта версия 2.0: тоже думала, что умнее всех, пока не вляпалась в того же самого идиота. Удивительно, как история любит повторяться, только куклы в витрине меняются. Тишина на секунду тянется, как жвачка. Реджина аккуратно проводит блеском по контуру нижней губы, слегка прикусывает, чтобы цвет лег ровнее. Смотрит только на себя, потому что знает: это хуже, чем показывать интерес к такой низкой персоне. Кейди судорожно вытирает руки о бумажное полотенце. Пальцы слегка дрожат, как в припадке. В ее взгляде то самое смешное сочетание чувств: страх, вина и… жалость? Ее, Реджину Джордж, кто-то умудряется жалеть. Интересно. — Ты завтракаешь виной или только по особым случаям? — лениво спрашивает Реджина, все так же не отрываясь от отражения. — Лицо, как у человека, который хочет что-то спросить, но боится остаться без головы. Кейди сглатывает. — Я хотела… — она все-таки набирается смелости. — Я хотела сказать, что то видео… это… ужасно. Я не знала, что он… Она запинается. Имя как будто застревает у нее в горле. — Что он такой? — подсказывает Реджина. — Или что он способен на что-то, кроме улыбки и дурацких шуток про математику, в которой дуб-дерево? — Он… — начинает Кейди, и в голосе ее появляется знакомая, раздражающая нотка: попытка оправдать. — Я думаю, что Аарон не всегда был таким. Он может быть… добрым и смешным с правильными людьми. О, классика. "Он не всегда был таким". "Он может быть добрым". Реджина на секунду закрывает глаза, чтобы не закатить их так сильно, как хочется. — Конечно, — мягко говорит она. — Ты же особенная, правда? С тобой он другой. Ты же знаешь его "настоящего". Кейди прикусывает губу. На секунду в ее глазах мелькает искренняя злость. Впервые за долгое время. — Ты его провоцировала, — выстреливает она. — Все об этом говорят. Что ты специально… давишь на людей, чтобы они срывались. Что ты сама играешь на нервах, а потом делаешь вид, будто не при чем. И… Она замолкает, потому что Реджина наконец отрывает взгляд от зеркала и смотрит прямо на нее. Без привычного холода и ярости, скорее, с тем терпением, с каким смотрят на ребенка, который пытается объяснить квантовую физику, выучив два слова. — Конечно, — тихо произносит Реджина. — Это удобно, думать, что тот, кто тебя пугает, сам во всем виноват. Уравнение получается приятнее. Кейди хмурится. — Ты сама рассказала всем, что он тебя чуть не… — голос дрожит. — Ты выставила это видео, чтобы… — Чтобы показать правду, — перебивает она. — Потому что мальчики, к которым вы так липните, как мухи к меду, пока они держат вас за руку, иногда той же самой рукой давят вам на шею. В прямом смысле. Но, конечно, это я. Она чуть наклоняется ближе к зеркалу, еще раз поправляет губы. На секунду прикладывает пальцы к своей шее, там, где еще пару дней назад имели место быть красные, уродливые следы ее слабости. Сейчас это место отдает только легким воспоминанием. — Знаешь, что забавно? — продолжает она, почти ласково. — Ты сейчас звучишь, как миллионы девочек до тебя. "Он не такой". "Он просто злится". "Он добрый, когда хочет". Все эти красивые фразы, пока твоя кожа становится блокнотом для его срывов. Кейди краснеет, но не отступает: — Ты обожаешь драму, — хрипло отвечает она. — Ты сама сказала, что любишь, когда все вокруг горит. Может, ты просто… не умеешь быть с кем-то нормальной. Удар ниже, чем можно ожидать от той, которая еще прошлой осенью не понимала, что такое школьный звонок на перемену. Она бы почти ее уважала, если бы это не звучало так наивно. Так напоминающе ее саму, полуторами годами ранее. — Может, — легко соглашается Реджина. — Но, в отличие от тебя, я хотя бы не делаю вид, будто живу в сказке. Она поворачивается к ней, облокачиваясь бедром о раковину. — Вот, что тебе стоит выучить, Кейди Хирон, — говорит она тихо, так, что слова как будто падают прямо ей в уши, минуя воздух. — Аарон Сэмюэлс любит слабых. Таких, которые будут оправдывать его, даже когда он в переводе на человеческий кричит: "я не умею отвечать за свои поступки". Он любит чувствовать себя героем рядом с теми, кто все еще считает его добрым внутри. Ее губы растягиваются в почти мягкой улыбке. — И самое сладкое, — добавляет она. — Однажды он сделает с тобой то же самое, что сделал со мной. Может, уже не так громко, может, к твоему несчастью, без камеры. Но обязательно сделает. Не потому что я плохая, а ты хорошая, а потому что он всегда один и тот же. Просто разные девочки по очереди играют в его декорациях. Кейди смотрит на нее широко открытыми глазами. В них перемешано все: обида, растерянность, непробиваемое желание доказать обратное. — Ты… хочешь, чтобы я боялась его? — выдыхает она. — Потому что тогда ты будешь выглядеть лучше на нашем фоне? Реджина смеется, но без радости, с притворством. — О, зайка, — говорит она. — Мне не нужно, чтобы кто-то боялся его, чтобы выглядеть лучше. Я и так выгляжу лучше всех вас вместе взятых. Она разворачивается к зеркалу еще раз, отрывает листок туалетного полотенца, слегка промакивает губы, чтобы снять лишний слой блеска. Голос становится холоднее: — Я просто предупреждаю. Бесплатно. И только один раз. На секунду ее взгляд становится пустым. — Потому что, когда ты будешь стоять в коридоре с разбитым лицом и думать "как же так вышло", — добавляет она, — мне будет уже неинтересно наблюдать над твоим прозрением. Кейди сжимает пальцы в кулаки и молчит. В этот момент Реджина понимает: то, что нужно, уже сделано. Сомнение посеяно, остальное лишь вопрос времени. Она кивает своему отражению — все, макияж на месте, правдоподобная улыбка тоже. Реджина отворачивается от раковины, проходит мимо Кейди, не задев ее ни пальцем. — Кстати, — бросает уже у двери, даже не оборачиваясь. — Если хочешь по-настоящему увидеть, какой он на самом деле, зайди после уроков на парковку. Там будет очень… познавательно. Дверь хлопает. Она говорит себе, что идет на парковку не ради этих двоих. Не ради Хэффли или Аарона. Не ради того, чтобы посмотреть, кому первым разобьют губу. Она говорит себе, что идет туда ради того, чтобы вновь вернуть то, что принадлежит ей по праву, а именно — за контролем. Контроль это то, что возвращает ей дыхание, когда мир начинает жить собственной жизнью, забывая упомянуть ее имя. Половина школы уже заранее планирует, как случайно задержаться после уроков. Девочки шепчутся в коридорах, футболисты делают вид, что им все равно, и одновременно обсуждают ставки. Гретхен каждые десять минут прикладывается к телефону, чтобы обновить форум. — В итоге все голосуют за Сэмюэлса, — шепчет она, когда они вдвоем стоят у ее шкафчика, а Карен в это время поправляет ресницы. — Типа он спортсмен и все такое. Но нашлись пятеро… или шестеро… которые в теме написали "я ставлю на психа". Это их дословная формулировка. — Мудрые люди, — отвечает Реджина, вынимая из шкафчика учебник. — Только им не повезет с коэффициентом. — Ты… правда пойдешь смотреть? — осторожно спрашивает Карен. — Это же… страшно. Вдруг кто-то… ну… сильно пострадает. Она щелкает дверцей шкафчика, закрывая его резким звуком. — Слушай, — спокойно говорит она. — Если в школе происходит что-то важнее моего последнего поста, я обязана быть там. И вы тоже. Это правда, просто не вся. Где-то в глубине, за ровным голосом и четкими шагами, сидит другая мысль. Та, которую она не произносит даже про себя: Я не хочу, чтобы его избили до состояния мебели, но и одновременно не хочу, чтобы он выглядел героем. И точно не хочу, чтобы он проиграл Аарону так, чтобы потом ходить по школе и слушать о блестящей победе Сэмюэлса целый год. Она вспоминает его взгляд в столовой, как он сжал руку Дженис, и как потом, не моргнув, повернул голову и будто случайно поймал ее глазами. Как будто спрашивая: "Ты смотришь, да? Хорошо. Вот для кого я это делаю". Ее бесит то, насколько он открыт в этом вопросе. Другие цепляются за нее за столами, по сообщениям, через сторис, а он позволяет себе делать это в лоб. Это намного опаснее. Гретхен что-то бубнит про планы на вечер, Карен жалуется, что ей приходится надевать кеды, если вдруг придется бежать. Реджина кивает машинально, но внутри давно находится не здесь. Она уже видит парковку, пятна машин, сборище подростков, собравшихся полукругом. Его силуэт, глаза, в которых уже будет не только усталость, но и новая кровь. А рядом Аарон, ее бывший король, который все еще не понял, что его трон кто-то давно разобрал на части. И где-то в этом хаосе, как всегда, будет камера. Может, его, может, чужая. Она привыкла быть в кадре, но сегодня это будет почти угрожающе. Потому что впервые за долгое время она не до конца уверена, кто выйдет из него на ногах. Она поправляет локоны, вытягивает плечи, смотрит в зеркало у ближайшей двери. Внешний вид как всегда безупречен, но в груди разгорается настойчивое, назойливое, бесконечно раздражающее чувство: Если этот псих решит умереть ради спектакля — это будет не потому, что его заставили, а потому что сам так решил. И почему-то это ее бесит больше всего. Реджина отворачивается от собственного отражения, захлопывает шкафчик так, будто это чье-то лицо, и идет дальше по коридору. Каблуки стучат в такт пульсу. Люди кругом расступаются. Кто-то шепчет: "она тоже будет на драке". Конечно будет. Королева всегда приходит на финал того спектакля, который начала. Даже если теперь часть сценария пишет кто-то другой. Особенно если этот кто-то — с разбитым носом, черной подводкой и болезненной привычкой смотреть на нее так, словно весь этот пожар — их маленький грязный секрет.