С любовью, R

Родрик специально опаздывает. Он не обещал, что придет вовремя, впрочем, эффект неожиданности даже сыграет ему на руку. С момента утренней потасовки, он уже несколько раз просчитал в голове, во сколько нужно прийти, чтобы не устроить полный цирк, но и не оказаться с ними один на один. Без учителей, но с достаточным количеством свидетелей. И в итоге вышло на пятнадцать минут позже. "16:00" было в договоре со школьной сворой. "16:16" — время, когда он неторопливо сворачивает за угол к задней парковке, где от спортзала тянется запах резины и старого бензина. Каждый шаг, как отсчитанный удар. Он почти физически чувствует, как там уже кипит воздух: писк, свист, смех, вибрация телефонов. Шум толпы проседает на секунду, когда он появляется в поле зрения, где все ждут, что он сделает. Раз, два, три… считай. Первая голова, повернувшаяся в его сторону, наверняка чья-нибудь девчачья из его фан-клуба, но по звуку понимает, что ошибся. — О, смотрите кто пожаловал, — раздается слева знакомое мерзкое. — Послушный песик явился на забой. Картер Гаррисон, конечно, кто как не он. Качок стоит чуть в стороне, привалившись к чужой машине, жуя зубочистку так старательно, словно кто-то вбил ему в голову: "будь как ковбой, это сексуально". На нем футболка с логотипом команды, узкие шорты, и он только что вернулся с тренировки, а улыбка кричит "я не получу сдачи". Та самая, фирменная. — Надеялся, ты струсишь, Хэффли, — ухмыляется он, выплевывая зубочистку прямо на асфальт. — Но, похоже, шоу все-таки будет. Давай, удиви меня. Только учти, здесь нормальные пацаны, не эти твои театралки… Он даже не успевает договорить. Родрик ускоряется на полшага — настолько, чтобы это выглядело как обычный шаг, а не бросок. Правая рука без замаха, коротко, точно, врезается Картеру прямо в солнечное сплетение. Удар глухой, от которого Картер тут же складывается пополам, как сломанный стул, воздух вылетает из него со свистом: — Что ты... Он хватается руками за живот, глаза на секунду закатываются, зубы клацают. Звук толпы меняется: кто-то фыркает, вскикивает, а кто-то жадно выдыхает: — О-о-о… — Нихрена себе… — Гаррисон, тебя только что вырубили на вдохе! — С дороги, — спокойно говорит Родрик и, не особо церемонясь, грубо отталкивает его плечом. Картер падает на асфальт, одной рукой держась за живот, другой пытаясь поймать воздух, как выброшенная на берег рыба. Минус один. Он даже не смотрит на него второй раз. Все его внимание там, где припаркован тот самый Форд Рейнджер. Машина Аарона стоит почти идеально по центру пустого пятна парковки, как на подиуме. Естественно. Синий кузов, отполированный, как зеркало, хромированные детали, шины, как будто вчера из салона. В салоне мигает экран. В приоткрытое окно выдыхается дым. Король сидит на троне. Он видит Сэмюэлса через стекло: тот за рулем, та же футболка, плечи напротив скошенного сиденья, сигарета в пальцах. Телефон в другой руке, экран подсвечивает нижнюю часть лица, делая его моложе и одновременно жалче. Все бы ничего, если бы экран не успел на долю секунды отразиться в стекле. Даже этого хватает: узнаваемый фон, тот самый ракурс кухни, ее плечо, смех, пойманный на стоп-кадре. Даже сейчас, после всего, ты листаешь не расписание матчей, а ее фотографии. Ты не имеешь на это права, Сэмюэлс. Ни на ее тело, ни на ее эмоции, ни на право произносить ее имя в голове. В груди неприятно сжимается от чистой, выжженной ревности. У него не было ни одного дня с ней, как у Аарона, ни одного поцелуя, ни одного официального статуса, но это вообще ничего не меняет. Она моя история. А ты всего лишь первый акт, который слишком долго задержался на сцене. Родрик даже не замедляется. Подходит, берется за ручку пассажирской двери и дергает ее вниз одним четким движением. Он открывает дверь так, как будто кислород нужно перекрыть не только в салоне, но и в голове Аарона. — Эй, ты охренел?! — выдыхает Аарон, дергаясь. Холодный воздух тут же врезается в салон. Родрик сразу акцентирует внимание на запахах: табак, мятная жвачка, легкий шлейф какого-то слишком дорогого освежителя. И под всем этим ощущается слабый, но узнаваемый, въевшийся в память аромат. Ее духи. Тонкий, почти неуловимый шлейф прошлого. Конечно. Он до сих пор возит ее запах у себя в машине, как талисман. — Чего уставился? — Аарон отрывает взгляд от телефона, от неожиданности моргает чаще, чем обычно. — Закрой дверь и вали на свою сторону ринга. Ринг, как мило. Родрик садится на пассажирское сиденье, будто это его место по праву. Дверь за ним захлопывается с мягким хлопком. Он поворачивает голову. Экран телефона еще светится в руке Аарона. Первая картинка, которая бросается в глаза: обои. Не футбол, не его пес, не вид из окна. Она. Смазанный, но узнаваемый кадр, где Реджина в купальнике, сидит у бассейна и смущенно улыбается. Хэффли начинает подташнивать — в висках гремит глухой удар. Это все больше перестает походить на правду. Ты даже обои не поменял, жалкий ублюдок. Он не дает себе времени думать. Пальцы резко сжимаются на запястье Аарона, вторым движением выдергивают телефон. Все происходит настолько быстро, что тот только выдыхает: — Ты че… Родрик открывает окно до конца и с хрустящим удовольствием выбрасывает телефон наружу. Кусок дорогого стекла делает красивую дугу в воздухе, пару раз переворачивается и с ожидаемым треском приземляется на асфальт. Если повезло, экран разбит вдребезги. Если нет — не страшно, он еще найдет к чему приложить это чудо техники. — Ты с катушек слетел?! — срывается голос Аарона. — Ты что сделал, придурок?! — Очистил память, — спокойно отвечает он, чувствуя, как внутри разрастается что-то теплое и темное одновременно. — Твой первый шаг к исцелению, так сказать. Он машинально бросает взгляд туда, куда улетел телефон и успевает заметить знакомую фигуру на краю толпы. Далеко, но достаточно близко, чтобы мозг отреагировал: Реджина. Она стоит рядом с подругами. Карен прикрывает рот рукой, с выпученными глазами. Гретхен уже явно строит план, как все потом красочно пересказать. А сама Реджина, как и всегда, чуть впереди, подбородок приподнят, руки скрещены на груди. Ее глаза цепляются за разбитый телефон на асфальте, потом в салон, а затем прямо в него. — Ты конченый, — выдыхает Аарон, выкидывая сигарету в пепельницу так резко, что пепел летит на приборную панель. — Это была новая модель, ублюдок. Я… Он тянется, чтобы схватить его за грудки, но Родрик уже выходит из машины, громко хлопая пассажирской дверью. Обходит переднюю часть медленно, почти лениво, как хищник, который не торопится, ведь добыча никуда не денется. Открывает водительскую дверь и прежде, чем Аарон успевает среагировать, хватает его за футболку у горла. — Вылезай, звезда, — произносит он тихо, но все равно так, что ближайшие ряды слышат. — У тебя автограф-сессия. — Спокойнее, псих! — рычит тот, но руки цепляются за руль явно больше от паники, чем от злости. Паника. Вот она, моя любимая. Хэффли дергает раз, второй, и Аарон соскальзывает с сиденья, вываливаясь наполовину на асфальт. Лбом нечаянно чиркает по стойке, рука смахивает что-то с панели, в попытке за что-то удержаться. — Ты совсем… — не успевает договорить. Второе движение — лицом к капоту. Родрик разворачивает его, как неповоротливую куклу, левой рукой хватает за воротник сзади, правой толкает вперед, а затем слышится глухой удар. За ним второй и третий. Капот жалобно звенит, пыль взлетает вокруг. Еще в первый раз ему кажется, что он услышал треск, но это, скорее всего, был не металл. Каждый удар звучит, как отдельный трек: за утро, за шкафчики, за слезы, за ее фото в его телефоне. Капот дрожит, Аарон глухо стонет, а Родрик вдруг ловит себя на том, что считает. Эта привычка уже начинает раздражать. На пятом он останавливается, потому что где-то на периферии зрения вновь мелькает знакомый силуэт. Светлые волосы, тот самый изгиб шеи, даже на расстоянии. Она здесь. От этой мысли в нем что-то приятно переключается. Одна часть мозга спокойно фиксирует: отлично, у тебя есть единственный нужный зритель. Другая шипит: ты сейчас не просто выбиваешь из него спесь, ты демонстрируешь, что между вами нет никакой разницы. Он сжимает пальцы на чужом воротнике еще сильнее. Смотри, Джордж. Смотри внимательно. Это занимательное зрелище только для тебя. — С ума сошел?! — сипит Аарон, пытаясь упереться ладонями, но те предательски соскальзывают. — Ты больной!.. — Да, — спокойно отвечает он, прижимая сильнее. — Поздравляю, ты первый, кто сказал это мне в лицо. Толпа тем временем приближается, как прилив на пляже. Шаги, свист, лайки в прямом эфире, голоса смешиваются в один непонятный приглушенный звук, Родрик едва различает что-то в нем. — Снимай! — орет кто-то сбоку так, что слово мгновенно вытаскивает его из-под наваждения. — Бля, снимай, сейчас начнется! — Давай, Сэмюэлс, покажи, что ты не тряпка! — Хэффли, врежь ему еще раз! Гул вокруг становится вязким, как патока. Хэффли чувствует, как под пальцами дергается чужое тело. Аарон пытается вывернуться, пнуть его назад, но тот только сильнее прижимает его грудью к капоту. — Хочешь честно? — шепчет он, наклоняясь к уху Аарона. — Я пришел сюда не для драки. Я не твой одноклассник по боксу. Я пришел сделать одну простую вещь. — Да пошел ты… — выдыхает тот, зубы сжаты, голос дрожит. — Не спорю, но сначала ты сделаешь, что я скажу. Он чуть отпускает воротник, чтобы тот мог дышать, и одновременно разворачивает его так, чтобы тот видел толпу. Колено у Сэмюэлса подгибается, но он все еще держится за край капота, вцепившись в него побелевшими пальцами. — Слушай сюда, — говорит Родрик уже не шепотом, чтобы все услышали. — Вот прямо сейчас у тебя есть единственный шанс сделать хоть что-то правильно в своей жалкой карьере. Он рывком наклоняет его, заставляя буквально упереться коленями в асфальт. — Встань на колени, — приказывает он, сжимая ворот так, чтобы тот закашлялся. — И извинись. Толпа шумит, кто-то нервно смеется, кто-то выдыхает красноречивое "охренеть". В километре от него учителя наверняка обсуждают, почему у детей низкая успеваемость. Здесь же происходит прямая трансляция местного апокалипсиса. — Ты охренел, да?! — сипит Аарон, пытаясь выпрямиться. — Я тебе не… Голова снова встречается с капотом. Вроде ничего особенно жестокого, но достаточно громко, что привлекает еще больше ненужного внимания. — Что, только девочек давить умеешь? — спрашивает Родрик. Голос все еще спокоен, непривычно ровный для того, что делают руки. — Давай, Сэмюэлс, тебе полезно. В этот момент он достает телефон. Пальцы, привычные к барабанным палочкам, чем к грязным потасовкам, легко находят нужную кнопку. Камера открывается, запись мгновенно включается. Красная точка на экране становится единственной деталью, которая сейчас его по-настоящему волнует, кроме ее возможного взгляда. — Что ты делаешь… — Аарон пытается отодвинуться. — Выруби, блядь… — Не волнуйся, — лениво говорит Хэффли. — Я не буду снимать, как ты бьешь меня, это уже есть в сети. Сейчас другая серия. Он поднимает телефон чуть выше, так, чтобы в кадр попадали лицо Аарона, его полуколенопреклонная поза и кусок тачки. — Ну что, — говорит он громче. — Аарон Сэмюэлс, у тебя есть уникальная возможность оставить что-то в этой школе, кроме запаха пота в раздевалке. Повторяй за мной. Аарон молчит, дышит тяжело, рука все еще упирается в металл. Стиснутые зубы, взгляд исподлобья. В этом взгляде столько ненависти, что любая девочка из группы черлидерш растаяла бы. Но Родрика ненависть не пугает, а даже наоборот, греет. — Скажи, — продолжает он, — "я мудак". — Пошел ты… — снова. Удар, но в этот раз не по голове, а по ребрам. Кулак врезается в боковую поверхность корпуса достаточно, чтобы тот всхлипнул. — Громче, — напоминает он. — Зрителям в последних рядах не слышно. — Я… — выдавливает тот сквозь зубы, кровь появляется на губе, но Сэмюэлс прикусывает ее так, будто это единственная часть, которую он может контролировать. — Я… мудак. Кто-то в толпе свистит, кто-то хлопает в ладони, кто-то шипит протяжное "воу". Отлично, продолжаем. — Хорошо, — кивает Родрик. — Теперь скажи: "я не заслуживаю быть в этой школе". Аарон дергается, как будто его ударило током. — Нет, — хрипит он. — Отвали, я не буду… — У тебя был шанс не делать глупостей, — спокойно напоминает он. — Ты им не воспользовался. С шансами у тебя вообще проблема. Он слегка усиливает нажим на воротник, удерживая того внизу, и в этот момент что-то происходит. Аарон, вместо того, чтобы послушаться, делает то, что у него получается лучше всего: пытается ударить исподтишка. Его рука, оторвавшись от капота, резко тянется вниз, к ноге Родрика, чтобы дернуть за лодыжку. Серьезно, Сэмюэлс? Это все, на что ты способен? Реакция срабатывает быстрее мысли. Хэффли отступает на полшага назад и тут же возвращается — кроссовок с глухим ударом врезается ему в грудь, чуть ниже ключиц. Не на полную силу, но достаточно, чтобы тот лишился воздуха, пошатнулся и совсем уже сам рухнул на колени, опираясь руками в асфальт. Толпа взрывается криками: — Это больно… — Видели, как он его… — Жестко… Родрик не отрывает взгляда от него. Он ставит подошву на плечо Аарона, чуть выше ключицы, не на горло, пока нет. А потом внутри что-то щелкает, и давление чуть усиливается. Не настолько, чтобы переломать ребра, но этого хватает, чтобы тот наконец перестал дергаться. — Шевельнешься еще раз, и мы посмотрим, каково это, когда тебе перекрывают воздух, да? — шепчет он, наклоняясь ниже. — Ты же любишь этот трюк. На секунду становится слишком тихо. Толпа не знает, смеяться или наконец-то испугаться. Вот теперь ты похож на психа, Хэффли. В голове вспыхивает совершенно неуместная картинка: ее пальцы на собственной шее в уборной, когда она проверяла, сошли ли покраснения. Реджина, которая не терпит, когда ее прижимают к чему бы то ни было, кроме собственных границ. Если она увидит тебя вот так, с ногой у чужой шеи… Что она подумает? Ответ отнюдь не радует, но кед он не убирает. Родрик чувствует, как под его подошвой подрагивают чужие мышцы, слишком явно, чтобы не заметить. Да, тебе страшно. Брось, какие тут "мужские разговоры"? Ты обычный хулиган, который привык, что его страхи за него решают чужие слезы. — Скажи фразу, — напоминает он. — И я уйду. Серьезно, у меня еще есть дела. Он опускает телефон чуть ниже, чтобы ближе заснять разбитое лицо. — "Я не заслуживаю быть в этой школе. То, что произошло, полностью моя вина. Я прошу прощения у…" — он делает паузу, почти наслаждаясь, — "Реджины Джордж". Повтори. Имя ложится между ними тяжелым камнем. Толпа замирает. Кто-то тихо охает, кто-то вскидывает брови. Демиан где-то сбоку, кажется, уже подпрыгивает от восторга. Аарон молчит, дышит, глаза зажмурены. Плечи дрожат прямо под его ботинком. — Давай, — почти шепчет Хэффли. — Ей понравится. Мне тем более. Он знает, что перешел грань. Знает и все равно не останавливается, потому что внутри уже что-то сломалось. Потому что все их игры, флерты, пустые угрозы, детские форумы — ничто по сравнению с этим моментом. Ты хотела правду, Джордж? Встречай. Я не твой милый инструмент. Никогда не был. — Я… — голос Аарона хрипит так, будто ему на самом деле сложно дышать, и это не только от ботинка. — Я не… заслуживаю быть в этой школе, — прорывается наконец. — То, что произошло… полностью… моя вина. Он давится каждым словом так, будто глотает стекло. На лице простирается смесь стыда и злости, но объектив камеры безжалостен, он наслаждается такими моментами. — Продолжай, — мягко подталкивает его Родрик. — Не тормози, ты почти на финише. — Я… — тяжелый вдох. — Я прошу прощения у… Глаза открываются, и впервые в них нет ненависти, только безразличие, холод, как у человека, которого вынули из своей жизни и поставили в центр чужой. — У Реджины Джордж, — выдыхает он. — За то, что сделал. Извини, Реджина... Толпа разрывается на части. — Ты это снимаешь?! — кричит кто-то сзади. — Да ну нахрен, он реально это сказал! — Выкладывай! Сразу на форум! Кто-то свистит, кто-то хлопает, кто-то, наоборот, притих. И в этот момент Родрик чувствует на себе взгляд. Он поднимает голову. Реджина стоит чуть в стороне от основной массы, на полшага впереди Карен и Гретхен. Ее глаза не выражают ничего, что Родрик привык видеть в обычной жизни. Первое, что он считывает, это паника. Настоящая, голая, как тогда, в раздевалке, когда он разоблачил эту искусно играющую парочку. И к большому удивлению, сейчас эта паника обращена не на того, кого он держит под ногой, а на него. Потом в эту панику подмешивается чистый, почти ледяной ужас. Ты наконец увидела, на что я способен, если меня не держать на поводке, да? Секунда, три, и этого достаточно, чтобы картинка отпечаталась в чьей угодно памяти. Толпа уже превращает происходящее в легенду. Демиан где-то сбоку прыгает, как ребенок в парке аттракционов, хлопает в ладоши: — Да, да! Боже, это… искусство, — орет он из толпы. — Наш маленький агент хаоса! У него глаза горят, потому что он не видит той границы, что только что была пересечена. Для него это очередное шоу, где публика срывает маски. Дженис рядом, чуть дальше, не прыгает. Стоит, сжав руки в кулаки так, что костяшки бледнеют. Лицо напряжено, брови сведены, по губе пробегает еле заметное "блядь". В ее взгляде уже не просто злость, а тот самый страх, от которого у нормальных людей включается инстинкт валить подальше. Видишь, мамочка? У меня получилось. Я официально пугаю тех, кто до этого смеялся вместе со мной. Он аккуратно убирает ногу, как будто отпускает педаль тормоза. — Молодец, — говорит тихо, но микрофон толпы все равно все подхватывает, даже его тихую усмешку. — Совсем не трудно, да? Затем, специально, наклоняется чуть ближе к уху Аарона и добавляет шепотом, которого никто не должен услышать, кроме них двоих: — И запомни, Сэмюэлс, это было милосердие. Ты практически на ногах, даже без синяков по всему лицу. В следующий раз, если захочешь ударить кого-то конкретного, — Родрик делает многозначительную паузу, намекая на Реджину. — Вспомни этот момент. Я могу прийти еще раз. Для меня не составит труда опустить тебя снова. Он отключает запись и пальцем в одно движение сохраняет видео в отдельную папку. В папку, где уже лежит их сценка в раздевалке. Первое, как напоминание, что Аарон монстр. Второе, как напоминание, что он, возможно, хуже. Аарон остается лежать на полу в позе звезды. Руки подрагивают, ноги не шевелятся, глаза блуждают, как у человека, который потерял что-то важное, но еще не понимает, что именно. — Он ни разу его не ударил, — шепчет кто-то. — Сэмюэлс… типа… вообще не вмазал в ответ. — Ты видела? — восклицает другая. — Он даже не попытался реально начать драку. Его тупо размазали. "Его размазали". "Он извинился". "Он попросил прощения у Реджины". Фразы разлетаются, как осколки стекла, отбиваясь эхом в ушах. Родрик делает медленный шаг назад, потом второй. Сердце стучит слишком быстро, но лицо при этом почти спокойное. Губы растягиваются в той самой ленивой усмешке, которая бесит половину школы, а его взгляд снова ищет ее. Реджина продолжает не двигаться, будто вросла в землю, только пальцы слегка сжаты на плечах, так сильно, что кожа побелела. В глазах нет ни триумфа, ни удовлетворения, лишь тот самый ужас, вперемешку с чем-то еще. Возможно, с тем самым осознанием, которого он добивался: ты ошиблась в оценке объекта, детка. Он ненадолго задерживается на ней. На долю секунды ему кажется, что она сейчас подойдет, скажет хоть что-то. "Хватит", "ты псих", "спасибо" — буквально что угодно, но вместо этого, вместо того, чтобы дать знак, что ей понравилось или по каким-то причинам нет, Реджина делает то, что умеет лучше всего: разворачивается. Карен и Гретхен вынуждены почти бежать, чтобы догнать ее шаг. Толпа расступается перед ней, как море. Ты увидела меня в образе того, кто берет и ломает людей по частям. Неужели я тебя напугал, Джордж? Хорошо, это честно. Демиан подскакивает к нему с горящими азартом глазами: — Это было… это было то, ради чего я хожу в эту школу! — почти визжит он. — Ты видел его лицо? Ты видел, как он… — Я все видел, — отвечает Родрик, а голос почему-то немного хрипит. — И слышал тоже. — Ты легенда, чувак, — Демиан с силой хлопает его по плечу. — Они будут говорить об этом до выпуска. Ты только что сделал то, о чем мечтала половина школы. И даже несколько учителей. Легенда. Псих. Сталкер. Все эти слова теперь звучат как разные вариации одной и той же роли. Дженис подходит чуть позже, не сразу. Идет медленнее, чем обычно, как будто ноги в мгновение стали тяжелыми. — Ты идиот, — говорит она тихо, без привычного театра. — Полный идиот, твою мать. Он улыбается, но совсем чуть-чуть, чтобы не травмировать психику Иэн пуще прежнего. — Ничего нового, — отвечает. — Зато ты со мной честна. По ее лицу видно: она одновременно хочет дать ему пощечину и обнять. Ни того, ни другого, разумеется, не делает, просто смотрит, и в ее взгляде теперь есть то, чего не было раньше: осторожность. Дженис видела, как он наносит удары, как его глаза в этот момент не дрожат, не моргают, не ищут одобрения. Это не банальное "защитил даму сердца", а "сделал то, что давно хотел". И осознание этого намного страшнее, чем просто драка до сотрясения мозга. — Пошли отсюда, пока не вылез какой-нибудь мистер Вильямс и не устроил нам лекцию о ненасилии, — бурчит она, отворачиваясь. — Идем, — легко соглашается он, кивая в сторону проезжей части. Но делает ровно еще один шаг не туда, в сторону. Поворачивается напоследок и смотрит, где только что стояла Реджина. Ее уже давно след простыл, только остатки парфюма в воздухе и несколько десятков телефонов, все еще нацелены на Аарона, который едва поднимается на ноги, как после нокаута. Ты сейчас, наверное, где-то смываешь с лица эту панику, да, Джордж? Учишься снова делать свое "мне все равно" в зеркале. А я… В груди поднимается странная смесь, ранее знакомая. Ревность к тому, что он вообще когда-то имел над ней такую власть, чтобы оставлять свои метки и следы. Дикая, почти животная радость от того, что сейчас над ним власть была у него, у Хэффли. И тонкий, игольчатый страх, только почему-то не за себя. Но что, если я только что перешел ту черту, после которой ты реально меня не подпустишь? Ты любишь монстров, пока контролируешь их. А вот монстр, который не слушается, это уже проблема, правда? Он бросает взгляд на свой экран. В галереи виднеется новый сохраненный файл, а под ним крошечный треугольник "play". Руки почти чешутся открыть, пересмотреть заново, насладиться эмоцией страха на лице всемогущего мудака, и... Он блокирует телефон. Не сейчас. У нас еще много серий впереди, Сэмюэлс. И, возможно, еще больше у нас с тобой, Реджина. Когда все заканчивается, это едва похоже на конец сцены. Скорее, как если кто-то бы выдернул штекер из колонки посреди трека. Шум не стихает, только становится дальше. Голоса, свист, чьи-то шепоты "ты видел?", хлопки по плечу — все это уходит на задний план. Он разворачивается и идет, не разбирая лиц вокруг. Кровь в носу снова начинает медленно течь, только теперь, вероятно, от перевозбуждения, зубы ноют, в ладонях еще ощущается жесткий металл капота. Его догоняет мысль, от которой он, честно говоря, пытался уйти все это время: не про ответный удар Аарона, не про грядущие нападки Гаррисона, и даже не про надвигающуюся охрану со стороны главного входа. Ее глаза. Тот самый момент, когда он поднял голову, а она стояла чуть в стороне, без камеры, даже не в роли режиссера, а просто как человек, который наблюдал, как он переходит ту грань, за которую другие либо не пойдут, либо пойдут, но очень не сразу. Ты хотела монстра, Джордж? Ты его увидела. Но теперь ты почему-то не уверена, что он тебе понравился, да? Родрик идет через парковку, мимо машин, чьих-то окурков и выцветших разметок, и ловит себя на том, что снова считает шаги. На двадцать седьмом боль в носу чуть отпускает, на сороковом сердце успокаивается. На сорок первом поднимается другое: Если ты сегодня хоть чуть-чуть меня испугалась, значит, я выиграл. И мне, черт возьми, нравится и раздражает это в равной степени. *** Он добирается до дома на автомате. Все лицо целиком гудит тупой болью, суставы пальцев ноют, на ткани обуви запекшееся пятно, не то грязь, не то чужая кровь. Голова уже не кружится, но внутри все еще вибрирует тот самый звук — глухой удар о капот. Дверь хлопает за спиной, и первое, что он чувствует даже не привычный запах дома, а резкий свет из прихожей. — Родрик? — мамин голос доносится из гостиной. — Это ты? Ты почему так поздно… Она выходит в коридор, вытирая руки о надетый фартук, и замирает на месте. — О Боже, — выдыхает Сьюзен. — Что случилось с твоим лицом?! Вот и приветственный хор. Он даже не успевает снять кеды, как мама уже подлетает ближе. Она буквально втыкается в него, пальцы тут же тянутся к его подбородку, пытаются повернуть голову под луч света от лампы. Он машинально отшатывается назад, но слишком поздно, она уже видит: опухший нос, желтоватая тень под глазом, тонкая корка засохшей крови у ноздри. — У тебя… нос… — она морщит лоб. — Ты дрался?! С кем? Где? Почему мне никто не позвонил?! — Все по очереди, мам, — хрипло отвечает он, пытаясь освободиться. — Я еще не придумал красивую легенду. — Это не смешно, молодой человек, — голос Сьюзен поднимается на полтона. — В этой школе есть телефоны и администрация! Есть… — она обрывает себя, замечая подведенные глаза. — И что это… Господи, ты в таком виде пошел сегодня в школу?.. Из гостиной, как по сигналу, высовывается Грег. На нем домашняя футболка, шорты и это мерзкое выражение лица "вот это сейчас будет комедия". Он буквально вбегает в коридор, почти подпрыгивая. — О, — протягивает младший с искренним восторгом. — Мистер "я все контролирую" встретился с чьим-то кулаком. И разумеется, именно сейчас он выбирает момент, чтобы подняться и подойти ближе, на безопасную дистанцию, из которой отлично видно чужую опухшую физиономию. — Офигеть, — говорит он, не скрывая восторга. — Тебе вмазали по-настоящему. Это из-за этой твоей… — Он делает театральные кавычки в воздухе: — …королевы? — Грегори, заткнись, — рявкает Сьюзен, все еще разглядывая сына, и даже не смотрит на младшего. — Иди помоги мне с Мэнни. — Я вообще-то делаю важные заметки, — обижается тот. — Мне надо это зарисовать, пока синяк свежий. Мгновение, и по ступенькам спускается отец, застегивая ремень и выглядя так, будто его оторвали от чего-то очень важного и мужского, вроде просмотра спорта или ремонта чего-нибудь ненужного. — Что за… — начинает он, и останавливается, увидев сына. Пара секунд, и уголки его губ поднимаются. — О. Пауза. Потом медленное, почти одобрительное: — Ну ни хрена себе. — Ему врезали, Фрэнк, — холодно поправляет Сьюзен. Она машет ложкой, как указкой, явно не находя подходящих страшных слов. — Ты вообще видишь? Посмотри на его нос! Фрэнк тем временем приближается ближе, чуть наклоняется, заглядывая сыну в лицо, как механик, практически оценивающий повреждения бампера: — Нос целый, — пожимает плечами отец, подойдя ближе и наклонившись к лицу Родрика, как будто оценивает товар. — Не сломан. Нормально. Он хмыкает: — Скажи честно, это из-за девчонки, да? — Нет, — бурчит тот. И да, и нет. — Это из-за моей излучающейся уверенности. — Ага, — довольно кивает Фрэнк. — То есть классика, девчонку не поделили. Я горжусь тобой, сын. — Ты не должен им гордиться! — почти взрывается Сьюзен. — Нельзя бить людей! В этой стране есть законы! Ты понимаешь, что тебя могли… — она сбивается на дыхание, — выгнать из школы? Опять, — лениво думает он. — Могли, — вслух говорит спокойно. — Но не выгнали же. Грег все это время ходит вокруг, как маленький репортер. И, конечно, не может не встрять: — Ты парню врезал? — уточняет, сияя. — Скажи, что это из-за той самой, ну пожалуйста. Не разрушай мне картину мира... Он не успевает закончить, потому что Родрик слегка толкает его плечом в стену, достаточно, чтобы младший приложился лопатками и прыснул от смеха. — Перестаньте! — наконец вмешивается Сьюзен, хлопая полотенцем по столешнице так, будто по их головам. — Никаких драк! Это все… просто ужасно. Она переводит дыхание: — Завтра я звоню в школу. И если выяснится, что ты затеял драку первым… Договаривать она не успевает. Фрэнк поднимает ладони. — Сьюзи, ну подожди, — примиряюще тянет он. — Иногда парням нужно… ну, знаешь… решить вопросы. Мы же не хотим, чтобы одноклассники ходили и плевали ему в спину, да? — Мы не хотим, чтобы его выгнали, Фрэнк! — вскидывается она. — Вторая школа за год — это не то, чем нужно гордиться! На словах "вторая школа за год" у него внутри что-то коротко дергается. Если его опять попросят на выход, кто будет считать ее шаги от шкафчика до класса? Кто будет записывать, как у нее меняется интонация в голосе, когда она врет? Кто вообще будет следить, чтобы этот город не сжег ее без свидетеля? — Расслабься, мам, — лениво говорит он, хотя в голове уже щелкает: выгнали = далеко от нее, значит, не вариант. — Я не собираюсь устраивать тур по школам штата. Грег, конечно, не может промолчать: — Да, он еще не закончил разрушать свою жизнь в этой, — радостно сообщает он. — Дай человеку время реализоваться. — Хватит, — отрезает Сьюзен, но голос срывается уже не на злость, а на тревогу. И в следующий момент включается ее стандартный режим чрезвычайной ситуации. — Тебе нужен лед и, возможно, врач. И школьный психолог! Завтра я лично пойду в школу и узнаю, почему мне никто не позвонил, когда моему сыну разбили лицо! Она уже на автопилоте разворачивается к кухне: — Сначала лед, потом разговор. И ты никуда не уйдешь, пока мы не разберемся. — Мам, все окей, — вставляет он, не особо сопротивляясь. — Нос на месте, зубы тоже. Я живой, посмотри. Отлично. Превратил себя в ходячий плакат "включите тревогу". — Это не шутка, Родрик! — поворачивается она через плечо. — Ты снова устроил драку после всего, что было в прошлой школе… Спустя мгновение мама возвращается с полотенцем и пакетом замороженного горошка. — Сядь, — приказывает она, указывая на стул в прихожей. — И держи. Хэффли прижимает холод к его носу почти с профессиональным остервенением и терпеливо сидит, чувствуя, как холод простреливает переносицу и будто прочищает мозги. — Еще и подводка, — причитает. — Ты хочешь, чтобы тебя точно забрали в полицию? — Да он просто пытается стать ближе к своей королеве, — радостно вставляет Грег. — Она же тоже красится, мам. Это типа их общий дресс-код. — Мам, макияж не уголовное преступление, — устало напоминает он. — Даже в нашем городе. — В нашем доме все, что приводит к дракам, преступление, — отрезает она. — Если это из-за… этой девочки… Она меняет тон, на попытку дипломатии: — Родрик, если кто-то заставляет тебя делать такие вещи, это не любовь. Это токсичные отношения. Хочешь, я распечатаю тебе статью? — Не надо, — быстро обрывает он. — Статьи не надо. Фрэнк, наконец, поднимается из-за стола, трет шею и криво улыбается: — Но из-за девчонки же, да? Он ничего не отвечает. И это, видимо, всех устраивает по-своему. — Вот, видишь, молчит, — довольно заключает отец. — Значит, да. Я в его возрасте… — Фрэнк, если ты сейчас же не перестанешь романтизировать насилие, — процедила Сьюзен сквозь зубы, — у тебя будет свой пакет с льдом. На своем лице. — Все, я жив, — поднимается. — Только давайте обойдемся без вызова национальной гвардии. Я просто пойду к себе и… ничего делать не буду. — Ужин через двадцать минут! — в отчаянии кричит ему вслед мама. — Если ты не выйдешь, я… — Я буду стучать барабанами, пока они не треснут, — бросает он, уже поднимаясь по лестнице. — Выбирай, что страшнее. — Он угрожает нам, — шепчет Грег с уважением. — Реально псих. Родрик показывает ему средний палец, даже не оборачиваясь. Фрэнк смотрит ему в спину, вздыхает, а потом неожиданно говорит: — Ладно, если что, скажем, что он упал с лестницы. Мама смотрит на него так, будто реально собирается швырнуть в него сковородку. *** Дверь в комнату он в этот раз закрывает на щеколду, на всякий случай. Тишина сверху почти условная. Снизу слышны вполголоса родительские переговоры, где иногда всплывает его имя, "драка", "прошлая школа", "надо поговорить серьезно". Он это все уже слышал десятки раз. Его больше интересует другое. Он на секунду замирает перед зеркалом в шкафу и смотрит. Опухшая переносица, легкий синяк, смазанная подводка, кровь, засохшая в трещине на губе. Неплохо выглядишь, Хэффли. Как для человека, который наконец перестал притворяться. Он опускается на кровать, а телефон хватает раньше, чем успевает сознательно решить, что делает. Привычный жест — свайп, разблокировка. Экран вспыхивает знакомой стартовой страницей, и за секунду мозг выхватывает главное: двадцать семь новых тем, восемьдесят с лишним уведомлений. Заголовки мелькают один за другим: "Сэмюэлс на коленях, без шуток" "Хэффли реально не в себе?" "Короля вытерли об капот" Кто-то уже залил кривое видео с бокового ракурса, но на нем видно абсолютно все — их двоих, машину, толпу, но не слышно самого главного. Никакого "я мудак", никакого "прошу прощения у Реджины", только уличный шум и чужие визги. Любительская версия. Место для ремикса. Он мотает вниз, находит пару постов, где упоминается "чистый" ракурс, и ухмыляется. У меня всегда лучший ракурс. Он закрывает форум, не нажимая "ответить". Впервые за долгое время ему не важно, что они там пишут. Все эти "он псих", "он герой" лишь фон. Главное, это мнение той, о ком он думает, когда все стихает. В инстаграм никаких новых сторис, ни одного поста, что странно. После такого дня Реджина обычно выкатывает хотя бы опрос "кто хуже", чтобы собрать лайки на чьей-то боли. Либо она все еще обдумывает происходящее, либо придумывает сюжет получше. Какое-то время Хэффли просто смотрит на ее аватар. Тот самый кадр, который он выучил уже на уровне рефлекса: идеальный ракурс, наклон головы, смех, застигнутый в полсекунды. И все-таки не выдержав, он открывает директ. Диалог с ней давно закреплен вверху, и не то, чтобы у него было много диалогов с кем-либо еще. Пару висящих сообщений от Дженис, с беспокойством о его самочувствии, несколько подбадривающих репостов от Демиана. Это все сейчас неважно, поэтому он открывает первый диалог в списке. Последнее ее сообщение — вчерашний яд про "не лезь в мою жизнь, фрик". Его — что-то наполовину шутливое, наполовину угождающее, как всегда. Он не думая, прикрепляет видео, тот самый файл, где Аарон на коленях шепчет ее имя. Секунда, пока прогрузится. Подпись он добавляет уже после: "Специально для тебя, королева." На этот раз ждать почти не приходится. "Просмотрено" появляется быстрее, чем он успевает сделать вдох. Ему даже не нужно представлять ее, он видит: Реджина сидит где-то у себя, в комнате или в гостиной, держит телефон под углом, свет от экрана светится на лице. Большой палец ставит видео на паузу, отматывает, снова смотрит, задерживается на словах ее собственного имени. На его кеде на груди Аарона, на том, как ровно и спокойно после произошедшего он держит телефон. И на финальном "я прошу прощения у Реджины Джордж". Несколько секунд ничего не происходит. Он даже успевает услышать, как за стеной Грег орет про какую-то новую игру на приставке. Затем экран оживает, в чате вспыхивает новое сообщение. "Ты больной, Хэффли." Он почти физически чувствует, как внутри что-то растягивается в ленивую улыбку. Пальцы сами набирают ответ: "Это комплимент или намек на благодарность?" Три точки "печатает…" появляются почти сразу. Она не заставляет себя ждать. Родрик считывает это как такой же симптом. Она точно не удержится от колкости в ответ. "Это так проявляется звездная болезнь? Ты правда думаешь, что я скажу тебе "спасибо"?" Он перечитывает сообщение несколько раз и откидывается на спину, закинув одну руку за голову. В комнате темно, свет только от экрана режет глаза, но он не выключает. Игра продолжается, а телефон сейчас, как прожектор на сцене. Родрик почти слышит, как она скрипит зубами. Пауза растягивается на несколько секунд. Потом: "Ты мог убить его нахрен, идиот. А затем сесть за решетку, в лучшем случае — самоликвидироваться со школы." Он усмехается. Почти попала, но почти не считается. Мысль скользит по голове легкой тенью. Да, мог, если бы чуть сильнее, чуть дольше, чуть менее контролируемо. "Если бы хотел," — печатает он. — "Я просто напомнил ему, где его место. И, постой, я не верю, что тебя это расстраивает." Она отвечает быстрее, чем можно было ожидать: "Я не просила тебя помогать мне. Наша с ним история касается только нас двоих, а ты третий лишний." Эта фраза врезается в голову хуже любого удара Сэмюэлса. "Нас двоих". Не "его", не "этого мудака", не "того, кто меня чуть не придушил". Пальцы сами сильнее сжимают телефон, костяшки белеют. На секунду ему почти физически хочется раздавить этот экран, как он вдавливал его голову в капот. Смешно, Аарон уже стоит на коленях у всей школы с опухшим лицом, но где-то в ее лексиконе он все еще помещается в аккуратное, интимное "мы". Третий лишний. Если бы ты знала, насколько далеко от лишнего я уже залез. Он медленно выдыхает, заставляя себя разжать пальцы, оторвать взгляд от строки. Ладонь зудит, как тогда, когда он впервые нажал запись. Хочется просто вычеркнуть Аарона из любого ее "мы", подчистить их общую биографию до нуля, оставить только себя в этой формуле. Ничего, Джордж. Истории — моя специализация. Твоя с ним скоро станет всего лишь предысторией, а не центром сюжета. Он опускает плечи, чуть меняет хват телефона, будто вместе с этим возвращает себе контроль. И только потом снова набирает ответ. "Ты не жалуешься, надеюсь?" "Тебе ведь нравится, когда мир падает к твоим ногам." Пауза тянется чуть дольше. Десять… пятнадцать секунд. Внутри за это время успевает развернуться маленький, мерзкий холодок. Он почти видит, как она стирает и переписывает фразы. В тот момент, когда точки "печатает…" зависают, он вдруг ловит себя на мысли, которая всегда сидела где-то глубоко, но теперь вылезает на свет: Он держал тебя за руку, когда вы выходили со стадиона. Он трогал твою шею, когда никого не было рядом. Он знал, как ты дышишь, когда плачешь по-настоящему, а не для камеры. И все же, он никогда не видел ее глаза так, как видел сегодня Хэффли, полные чистого, неразбавленного ужаса. И сегодня весь коридор видел, кто из них на коленях, а кто держит телефон. Пальцы так и чешутся написать что-то в лоб: "Он даже извиниться за тебя нормально не смог, пришлось мне", но он гасит экран на секунду, глубоко вдыхает и возвращается в диалог уже мягче, чем думает. "Ты хочешь, чтобы я боялась тебя, лузер?" — наконец появляется. Он зажимает глаза, позволяя тому, что упорно лезет в воображение, исчезнуть: ее волосы не так аккуратно уложенные, рука не чужая, а его, и не на горле, а на затылке. Где она не отталкивает, а тянется ближе, смотрит не испуганно, а вперемешку с азартом, раздражением и... желанием. Ты и в фантазиях не бываешь слабой, Джордж. Даже там, где я мог бы придумать любой сценарий. "Нет." "Я хочу, чтобы ты знала, на что я способен." "Ради тебя." Он на секунду, почти машинально, проводит языком по трещине на губе. Там все еще горчит кровь. Пульс только сейчас потихоньку отпускает, но с каждым ее сообщением снова поднимается волной. "Ты стараешься не ради той." — появляется следующее сообщение, — "Есть еще целое множество девочек, мечтающих о твоей преданности. Не трать свое время." Он почти слышит, как она цокает языком на том конце. "Не сомневаюсь," — отвечает. — "Но ты будешь убита тем, что никто больше не смотрит на тебя так внимательно." Он задерживается на этой своей фразе на секунду дольше. В ней больше правды, чем ей, наверное, хотелось, но Хэффли привык быть честным с теми, кем дорожит. Он помнит, как она вчера заправила локон за ухо, когда выходила из столовой. И как сегодня пальцы сильнее чем нужно сжали предплечья, когда она увидела кровь у него под носом. И сам чувствует, как тепло где-то внизу живота стремительно поднимается выше, накрывая волной. Нервы после драки еще на пределе, а вся картинка дня смазалась в ее взгляд в коридоре, паники на парковке, ее молчание, ее "ты больной" сейчас. Наконец она отвечает. "Ты болен." "Теперь официально," — соглашается он. — "Но, знаешь, мне странно приятно, что ты смотрела не только на Аарона сегодня." "Не обольщайся." — пишет она. — "Ты знаешь, что не выиграешь эту войну." Он улыбается шире. "Спокойно, Реджина," — отправляет. — "Война давно началась, и ты уже на моей стороне. Мне даже не обязательно выигрывать. Достаточно знать, что ты больше не зритель." Ответа нет несколько минут. Он успевает встать, пройтись по комнате, заглянуть в окно — там темнеет, чей-то дом освещается теплым светом, соседи сейчас спокойно смотрят сериал, а не обсуждают, как их сын "слегка подрался". Его телефон вибрирует снова. "Спасибо за то, что сделал хуже." И через пару секунд, отдельным сообщением: "И спасибо за то, что напомнил всем, что он мудак. Ненавижу тебя за то, что мне это нравится." Он на секунду замирает над экраном. Внутри что-то срывается с цепи. Не просто адреналин, а что-то более липкое. Эта странная комбинация слов "ненавижу" и "нравится" действует на него лучше любого допинга. И где-то под всей этой эмоциональной смесью, боли и тупого, физического возбуждения шевелится маленький, неприятный червяк: А если ты для нее сейчас не союзник и не игрушка, а угроза? Если она решит, что от таких, как ты, избавляются первыми? Он переворачивается на бок, притягивает подушку ближе, будто это может приглушить мысли. — Не избавишься, — шепчет он в темноту. — Я уже слишком глубоко погряз в твоей игре. С улицы доносится звук проезжающей машины, где-то внизу хлопает дверца шкафа, Сьюзен ругает Грега за что-то мелкое. Мир живет нормальной жизнью. Его мир сейчас сузился в одну точку, на этом чате. На мгновение его мир начинает вращаться вокруг одной королевы. Сегодня ты боялась не только его. Ты на секунду боялась меня. И это самое сладкое, что он почувствовал за весь день. "Не за что," — пишет он. — "Я всегда рад делать то, что тебе нравится. Даже если ты меня за это ненавидишь." Где-то между "ты больной" и "спасибо" застряла еще одна, невысказанная фраза, которую он почти слышит: "ты меня пугаешь". Родрик снова переворачивается на спину и утыкается взглядом в потолок. Треснувшая краска, старый, криво приклеенный постер, тень от уличного фонаря — все это он знает наизусть. В отличие от нее. Сегодня Реджина увидела его не только как забавного пса, который иногда встает на задние лапы ради того, чтобы порадовать хозяйку. Она должна была увидеть, что будет, если его отпустить, и что он пойдет до конца. Пусть и с чужой кровью на руках, но всегда с ее именем в голове. И нет ни единого шанса, что он остановится на середине пути. На секунду в желудке неприятно холодеет. А если ты решишь, что это слишком? Что я не удобный инструмент, а неконтролируемый риск? Наводящий ответ в голове, если честно, ему не нравится. Но он точно знает другое: даже если она завтра сделает вид, что его не существует, показательно пройдет мимо, заблокирует в соцсетях и выкинет телефон — она не сможет забыть сегодняшнее "я прошу прощения у Реджины Джордж", произнесенное чужим ротом под его ногой. Ведь теперь боятся не только Реджину Джордж. Он смотрит в потолок, и в голове, как заезженный плейлист, снова и снова крутится один и тот же кадр: ее глаза на парковке. И пусть часть его тихо шепчет: ты перегнул, — другая только лениво отвечает: Зато, Джордж, теперь ты знаешь меня любого. Ответ прилетает почти моментально. "Не путайся у меня под ногами и, может быть, ты даже останешься в живых." Он смотрит на эту строчку снова чуть дольше, чем стоило бы. Пальцы, все еще чуть дрожащие после драки, сжимают телефон сильнее, чем нужно. Он хочет ответить сразу что-нибудь в духе "посмотрим", "может быть", "не могу обещать", но вместо этого просто набирает: "Даже зная это, я готов рискнуть." И отправляет. Еще минуту она молчит. Появляется мигающее "печатает…", пропадает, снова появляется. В голове мелькают варианты ее фраз: "Не воображай лишнего", "Исчезни", "Не пиши мне больше". Он даже примерно угадывает их порядок, но сообщения так и не приходят. Строка "печатает…" исчезает, а статус "в сети" пропадает окончательно. Он откидывается на спину, закидывает руку за голову, телефон держит чуть выше лица. Перематывает диалог вверх-вниз. Смотрит на ее сообщения снова и снова, и каждое слово звучит, как новая отметка где-то в черепе. Он прямо чувствует, как мозг ставит флажки: тут дрогнула, тут сдала позицию, тут попыталась отшутиться. Его мысли плавно возвращаются к сегодняшнему дню. Ее лицо в толпе, когда он устроил потасовку с Аароном. Ее отчетливо виднеющаяся паника, широкие глаза, почти ненастоящие, как она дышала чуть чаще, чем обычно. Ее шея, гладкая, чистая, без следов, ее горло, которое недавно было в чужой руке, а сегодня только под его чутким надзором. В голове выстраиваются картинки, одна поверх другой: она стоит перед ним ближе, гораздо ближе, чем сегодня на парковке, где-нибудь у стены, без этого дурацкого зрительского круга. Макияж на ее глазах еще ярче, а губы наоборот, чуть размыты. Голос тихий, без яда, но с той же ощутимой дрожью, а руки… Он ловит себя на том, что тонкая грань между "посмотреть" и "представить" снова куда-то поползла не в ту сторону. Картинка спустя мгновение становится горячее: ее ладонь на его груди, ее обволакивающий парфюм слишком близко, дыхание смешивается, слова перестают быть такими колючими. Она уже не кидает небрежное "лузер", а шепчет что-то совсем другое… Как насчет чего-то простого... "Родрик"? Он резко выдыхает, отбрасывая руку с телефоном на грудь. Хоть света в комнате и мало, ему все равно приходится закрыть глаза, чтобы хоть чуть-чуть сбросить напряжение. Черт. Он ненавидит то, насколько сильно она прожигает ему все мысли. То, что одно ее "мне это нравится" превращается в целую галерею сцен, которые, возможно, не случатся, и одновременно, он держится за это как за топливо. Если бы она когда-нибудь сказала это в другом контексте, указывая на то, что ей еще нравится, где ей нравится и как ей нравится, тогда... Телефон в руке снова вибрирует. Сердце подпрыгивает, пальцы автоматически сжимают, но это оказывается всего лишь форум. Он гасит экран. Ужин пролетает мимо него. Тело физически устало, но внутри все равно стоит тот самый гул — смесь адреналина от драки и другого, более тихого, нарастающего напряжения внизу от переписки. И этого более чем достаточно, чтобы мозг работал всю ночь, перебирая варианты продолжения истории, где в каждом следующем кадре она оказывается чуть ближе. Где ее "ненавижу" с каждым разом звучит все больше как признание. А значит, он все еще движется в нужную сторону. Пусть Реджина боится, пусть злится, пусть ненавидит каждое его появление в своей жизни. Главное, чтобы не было ни одного дня, когда она о нем не подумает. И после сегодняшнего — это почти гарантировано.