С любовью, R

Недели проходят быстро. Дни мелькают, но одна и та же картинка все равно застревает в кадре, его имя. Хэффли, "тот псих с парковки", "тот, кто уложил Сэмюэлса", "рок-звезда". В коридорах иногда играют его резкие биты из инстаграм, больше напоминающие скрежет по стеклу, в столовой не бывает и дня, чтобы имя чертового психа не шептали за ее спиной. Если раньше школьный форум был ее личным табло славы, то теперь там открылся новый отдел — религиозная секта имени Родрика Хэффли. Мемы с его участием, шутки с восхвалением каждого вздоха, вечные "видели, как он сегодня посмотрел на…" и "клянусь, он вообще не моргнул, когда…" Чудесно. Я строила этот цирк, чтобы наблюдать за школой, а в итоге все подсели на нового клоуна. Аарон отсиживается дома, официально "на больничном", неофициально — прячется от слухов, истерик Кейди и от того, как легко та его бывшая жизнь рассыпалась при одном правильном ракурсе. Рыжая подружка продолжает ходить на уроки и старательно делает вид, будто ничего не произошло, но иногда все же пересекается с трио Пластикс в коридоре, тут же исчезая в спешке. В ее взгляде каждый раз это смешное сочетание: вина, обида и то самое "он не такой", которое хочется выбить из головы смачными пощечинами. Ничего страшного, Реджина умеет ждать. И тогда она искренне посмеется на могиле репутации Африки и нового лузера школы. И где-то между всем этим раздражающим визгом, на глазах разгорается новый, навязчивый, как рекламный баннер, дуэт: Хэффли и Иэн. Раньше, когда она замечала Дженис, та была отдельным несуразным мазком в пейзаже — грубая мазня поверх ее аккуратной композиции. Теперь эта мазня почти срослась с одной из главных фигур школы. Они появляются вместе везде, где не нужно, словно по команде, по щелчку. У входа в школу, ровно в то время, когда Реджина замедляется в дверях — с неряшливыми прическами, с переплетенными руками и обоюдным смехом. В коридорах, когда она выходит из кабинета в кабинет — утыкаются в чей-то один телефон, спорят о чем-то своем, облокотившись о шкафчики. В столовой, когда Джордж решает разделить моменты с безвкусной едой — занимают дальний стол, но шум от их разговора все равно долетает до нее, от чего в горло ни куска не лезет. Дженис, эта напыщенная выскочка, облезлая ворона, которую даже пугалом не отгонишь, липнет к Родрику так, словно в кой-то веки решает пометить территорию. Пальцы, навязчиво лежащие на его рукаве, плечо, которое постоянно задевает его в попытке привлечь внимание, наклон к уху, когда шепчет какую-то несуразную дурь. И все послушно проглатывают эту картинку, обозначая видимое очередным постом: "панки нашли друг друга". Когда только у Дженис Иэн успели вырости зубки, имея наглость набрасываться на чужое? Она говорит себе, что ее это раздражает только потому, что он часть не пройденной игры. Реджина привыкла расставлять людей на подходящие места — кто с кем сидит в столовой, кто с кем дружит на переменах, кто с кем спит на ее вечеринках, кто кому будет завидовать из-под ее подачи. И вдруг одна из ее бывших "почти-подруг" берет и забирает лакомый кусок пирога себе. И все равно есть секунды, особенно на переменах, когда она делает вид, что просто проверяет маникюр, когда ей приходится честно признавать: Ненавижу, что кого-то другого он слушает так. К середине недели раздражение превращается во что-то более плотное. Оно уже не просто шуршит по нервам, а сидит под кожей, выжидает подходящий момент. Реджина чувствует, как с каждым днем, с каждым его скользким взглядом через коридор на нее, с каждым постом, где мелькает его имя, у нее все сильнее чешутся руки. Она терпеть не может ощущение, что что-то важное творится без ее непосредственного участия, одобрения, контроля. И в этой истории с парковкой, с его видео, с его дрянным геройством у нее есть одна большая проблема: никто ни разу не спросил у нее разрешения. Он пришел, устроил шоу, превратил моего бывшего в посмешище и ушел. Красиво и эффектно, без последствий и абсолютно не по правилам. Это так не работает. Когда урок физры появляется в расписании в один день с устойчивым чувством "хватит", в голове что-то щелкает. Ведь сегодня у них общий урок, опять. В раздевалках слишком многолюдно, в коридорах слишком много лишних ушей, а вот между уроками в зале всегда есть пара тихих минут, когда учитель еще не пришел с перекура, нормальные ученики еще переодеваются, а ненормальные успевают прийти раньше всех. Она уже знает, что он из вторых. Хэффли не изменяет привычкам, и сегодня действительно приходит за десять минут до начала урока. Реджина даже пропустила свежую порцию сплетен от Гретхен, отмахнулась от наводящих вопросов Карен и прошла мимо него так, будто он ей не интересен, хотя на самом деле просто отметила: его двойник в женской версии уже исчезла. Пустое эхо ее каблуков стучит слишком громко, но она быстро сменит их на кроссовки, когда придет время. Сейчас ей нужен правильно произведенный эффект. Она видит его почти сразу. Попался, — коротко отмечает про себя. Он сидит на нижней лавке возле стенки, полусогнувшись, с телефоном в руках. Ноги вытянуты вперед, локти на коленях. Синяки под глазами сошли до легких теней, что вполне приемлемо в школьном дресс-коде. В целом, выглядит менее побитым, но не менее опасным. Несколько секунд она просто наблюдает. Замечает, как он отмечает ее появление, даже не поднимая взгляд полностью, просто дергает уголком губ, а бровь чуть ползет вверх. Конечно же, ты знал, что я войду сейчас. Слишком предсказуемо для тебя, да? — Ничего себе, чудеса, — лениво говорит Родрик, не вставая и не поворачивая головы. — Королева решила прийти без фанфар. — Фанфары мешают думать, — парирует она, делая пару шагов в его сторону. — А сегодня мне как раз нужно, чтобы кое-кто включил мозг. Родрик наконец поднимает взгляд. Спокойно, даже не пытаясь вскочить или выпрямиться, смотрит так, как будто они странным образом уже пропустили середину разговора. — Кое-кто это я или весь курс физкультуры? — интересуется он. — Потому что у второго варианта шансов ноль. — Встань, — говорит она приказывающим тоном, пропуская реплику мимо ушей. Он приподнимает бровь. — Ты меня сейчас на танец поведешь или на казнь? — На разговор, — четко отвечает. — И сегодня он не для публики. Она даже не ждет, пока он поднимется, просто хватает за рукав кофты и одним уверенным движением тянет в сторону кладовки. За все годы в этой школе она прекрасно выучила, что между спортинвентарем и старыми матами есть узкое помещение, куда никто не суется без надобности. Его рукав тянется в пальцах. Материал теплый от его тела. Она ощущает, как в ответ напрягается плечо. И тут к ней приходит осознание, что он позволяет ей вести себя, хотя вполне мог бы выдернуть руку. Он все-таки поднимает голову, как будто только сейчас по-настоящему осознает, кто его тащит. Буквально на секунду Реджина улавливает то, что не должна: на его лице высвечивается почти… растерянность. Уши розовеют, он кашляет в кулак, будто пытается заглушить эту микросекунду слабости. Очень вовремя. Родрик все равно идет за ней, без сопротивления, раз-два подталкивая себя носком кеда, как будто боится, что если остановится, то она передумает и отпустит. Слишком упрямо ты играешь в "я не против", наивный щенок. — Если это твое извращенное представление о том, как пригласить парня куда-то наедине, — бормочет он, уже возвращая себе тон, — то я… вообще-то не против, но обычно люди хотя бы называют это свиданием. Дверь кладовки чуть скрипит, а внутри полумрак, запах мокрых тряпок, магнезии и дерева. Складные лестницы, обшарпанные гимнастические козлы, мотки скакалок, пара мячей. Она захлопывает дверь локтем, не выпуская Хэффли из рук, и только после глухого хлопка понимает, что сердце начинает стучать быстрее, чем должно. Оставаться наедине с человеком, который совсем недавно вышел из себя и обрушил всю свою копившуюся агрессию на придурке-Сэмюэлсе, опасно. Она отшатывается от Хэффли и чувствует, как кожа под пальцами еще секунду зудит, как память о том, как сильно она в него вцепилась. Мягко отходит ровно на один шаг, достаточно, чтобы не выглядеть отчаянной, но этого должно хватить, чтобы он почувствовал: расстояние выбрала именно она. Он стоит почти вплотную к стеллажу, плечи чуть расслаблены, подбородок приподнят. Никакого испуга, ни немого вопроса "что происходит, Реджина?", только эта его дурацкая полуулыбка и глаза, в которых нет ни привычного школьного восхищения, ни покорности. Слишком темные из-за тусклого освещения, слишком спокойные для монстра, которым он выглядел на парковке неделями ранее. Пальцы его чуть-чуть сжимают кромку лавки за спиной и под ее внимательным взглядом он быстро прячет руки в карманы. Как будто боится, что они сами по себе начнут тянуться к ней. Взгляд на секунду соскальзывает с ее глаз на губы, потом обратно, слишком быстрый, чтобы заметил кто-то другой. А когда она делает резкий шаг вперед, он мгновенно выпрямляется сильнее. Вся его расслабленность оказывается дешевой маской. Ты же просто парень, новенький с комплексами и проблемами. Ты не можешь пугать меня сильнее, чем Аарон. Ты не имеешь на это права. Она складывает руки на груди в свой стандартный щит, и первой ломает тишину: — Ну что, поздравляю, — голос выходит ровным, холодным, как и надо. — Мой личный сталкер официально обзавелся фан-клубом. Каково это, когда половина школы хочет тебе аплодировать, а вторая тебя боится? Он дергает уголком губ, перекатывая вес с пятки на носок, почти как перед выходом на сцену. — Я просто выровнял баланс, — отвечает. — До меня все боялись только тебя. Вот поэтому ты мне и нужен. — Не льсти себе, — губы сами находят привычную ухмылку. — Бояться меня, это привилегия. Тебя боятся только благодаря идиотизму Сэмюэлса. На слове "привилегия" она делает еще шаг, медленно подходит ближе и останавливается на таком расстоянии, где уже можно шептать, не повышая голоса. Сбоку его щека выглядит еще немного припухшей, а со свисающей на глаза челкой линия скулы кажется резче.  С разбитым носом и этим взглядом ты действительно выглядишь так, как будто тебе все равно, чем закончится бой.  И почему-то это раздражает еще сильнее. Ее пальцы сами находят подол его футболки, легко подцепляют ткань, словно просто поправляют. Большой палец скользит по хлопку у его бедра. Снаружи это выглядит почти невинным, из серии "мне скучно, развесели меня", а внутри отчетливо сигналит словом "проверка". Может ли она вообще до него дотронуться не дернувшись. Под ее ладонями он дергается незначительно, чисто мышечный отклик, и резко выдыхает через нос, как будто все это время задерживал воздух. Даже в полумраке она видит, как по шее медленно проступает теплый румянец, а линия скул чуть напрягается. — Осторожнее, королева, — хрипловато бросает он. — Если ты продолжишь вот так угрожать, мне придется дать сдачи. В голосе нет привычного легкого издевательства, он звучит глуше, ниже, как будто слова приходится вытаскивать поверх того, что творится в его голове. — Твою подружку уже спросили, удобно ли ей делить тебя со всеми? — сладко тянет она, полностью игнорируя его саркастический вопль и поднимает взгляд выше, к глазам. — Или вы там сразу оформляете коллективную подписку? — Дженис умеет делиться, — спокойно отвечает он. — В отличие от некоторых. Сжимание в груди происходит мгновенно, едва рефлекторно, но Реджина даже бровью не ведет, только слегка приподнимает подбородок. — О, я заметила, — кивает. — Она так обнимает тебя глазами, что еще немного, и начнет кидаться с кулаками на твоих поклонниц. Очень трогательно. Ей не нужно убеждаться в этом каждый день, она хорошо помнит, как когда-то в столовой эта панк-карикатура прижималась к нему всем телом с явным посылом "возьми меня прямо здесь", и как он сжимал ее руку. Хотя Реджина и не верит в разнополую дружбу, здесь все настолько прозрачно, что даже подыгрывать не хочется. Ты серьезно решил играть в чужого бойфренда, чтобы меня достать? Уголок ее рта приподнимается, взгляд намеренно скользит по его лицу, от ресниц к губам, и ниже, к дернувшемуся кадыку. — Честно? — добавляет. — Вместе вы смотритесь… как тематический мусорный пакет. Но знаешь, народ такое любит. Один удар по носу, и ты внезапно стал постером для девочек с типажом парня-спасателя. Слова льются привычно, ядовито, ни на мгновение не подводят. Язык делает свою работу, рот привык к этим конструкциям, а пальцы… пальцы медленно ползут выше по ткани, ближе к линии живота. На удивление, Хэффли стоит неподвижно, излучая подозрительное спокойствие. Это определенно не та реакция, на которую она рассчитывала. И все равно в какой-то момент она ощущает, как подушечки пальцев заметно дрожат, но совсем немного, что можно списать на холод, клинический нервоз, возбуждение, что угодно. Но она-то чувствует в чем заключается правдивая причина и пытается сильнее вжать руку в ткань, чтобы скрыть вибрацию. Тот факт, что дрожь вообще есть бесит больше, чем все остальное из перечисленного. — Ты ревнуешь, — констатирует он. Она коротко смеется, как от неудачной шутки, и тут же возвращает привычное выражение лица. — К ней? — поднимает бровь. — Малыш, Дженис это шрам. Таких не ревнуют, ее просто иногда жаль. А я сейчас говорю про другое. Пальцы поднимаются еще выше, к плечам, разглаживают рукава по сторонам, будто проверяет материал, но так ненавязчиво, что это едва ощущается как флирт.  Если можешь гладить того, кто ломал чужое лицо о капот, значит, не так уж он и страшен. — Ты слишком быстро забыл, кто сделал тебя… — она намеренно обводит его рукой целиком, — культовым. Без меня ты был бы просто еще одним неудачником без друзей и обожателей. Разумеется, это не очередная попытка задеть лузера, изголодавшегося по вниманию, а правда, которую она любит не меньше, чем власть. — Я не забывал, — тихо говорит он. — С момента нашей встречи, всегда держу в голове, кого нужно благодарить. Фраза попадает туда, куда Реджина не ожидала — под кожу, распространяясь импульсами по всему телу. На долю секунды хочется отвести взгляд из-за того, как он это произносит, будто придает особенное значение. Без подхалимства и ухмылки, это больше прозвучало как ровное признание его ничтожности по сравнению с ней. Родрик Хэффли никогда не забывал, кто здесь правит толпой, а в особенности — им самим. — Ну вот, — шепчет она, наклоняясь ближе. Его плечо почти касается груди, где чувствуется чужое тепло. — Уже лучше. Можешь, когда хочешь, Хэффли. Ее дыхание упирается ему в щеку, там же, где только недавно была кровь. В голове неприятно вспыхивает воспоминание с парковки, где он и Аарон, его ботинок на чужом горле, как издевка, мол, не только Сэмюэлс способен перекрывать кислород одним простым нажатием.  Реджина правда старается стереть из памяти увиденное, но каждый раз, когда взгляд цепляется за разбитые в мясо костяшки, за слишком самоуверенную позу, за этот взгляд, что-то изнутри рвется наружу. Не то ли рвотный позыв, не то ли грязные ругательства. Не сейчас. Не думай об этом. Ты выше этого. И ровно в этот момент она чувствует, как пальцы снова срываются в припадке; вместо ровного скольжения по ткани на секунду сжимают ее сильнее, чем нужно. Хватка выходит почти нервной, ресницы моргают, в тщательных попытках убрать пелену перед глазами. Черт. Он считывает это мгновенно, быстрее, чем Реджина могла предположить и вовремя это спрятать. — Не волнуйся, — шепчет она, зная, что ее голос в такой близости всегда действует на людей, — я не из тех, кто падает на колени перед спасителем. За меня падают другие. Фраза почти утешает и звучит так, как будто она все еще возвышается над ним, а не наоборот. Но Реджина уже чувствует: он заметил. Потому что его лицо резко меняется. Взгляд, который всего минуту назад лениво скользил по ее лицу, резко фокусируется на ее руке. Улыбка не исчезает сразу, она сначала застывает, становится пластиковой, а уже потом медленно сползает. Возможно, она путает внимательность с разочарованием, а может быть просто не хочет замечать, но тело все равно чувствует, как Хэффли напрягается, хмурит брови и резко отступает назад. Он сначала чуть отводит плечо, уводя ее ладонь с футболки, потом делает маленький шаг назад, почти незаметный, но воздух между ними становится холоднее на несколько градусов. И да, она снова дергается от этого его движения, как ненормальная с параноидальным расстройством. Его реакция в виде быстрой усмешки отрезвляет лучше ледяного душа. Прекрасно. Теперь он убежден, что даже я его боюсь. — Ты храбрая, — произносит Родрик с деланным равнодушием. — Тебе действительно страшно и несмотря на последствия, закрываешься в тесной коморке с человеком, которого все пометили как "особо опасного". И все ради того, чтобы убедиться, что он по-прежнему смотрит на тебя. Хребет автоматически выпрямляется. Страх? Нет, никто не смеет употреблять это слово рядом с ее именем. — Перестань вешать на меня ярлыки, — отрезает она. — Я слишком долго живу среди идиотов, которые думают, что могут меня запугать. Эффект новизны прошел еще до того, как ты сюда перевелся. Слова летят без запинки, но внутри все холодно сжимается. Потому что в отличие от Аарона, который всегда начинал с приманки и только потом переходил к давлению, Родрик сразу показал, на что способен. И сделал это не на ней. Пока. — Сделай пометку в своих отчетах, — добавляет, отступая на полшага, чтобы вернуть себе воздух. — В последний раз, когда мальчик решил, что может играть со мной, я сделала из него предупреждающий пример. Ты сейчас осторожно играешь по той же линии. Он хмыкает почти беззвучно и тут же снова сокращает расстояние, ровно настолько, чтобы ее отступление потеряло всякий смысл. Спина снова почти касается стеллажа, запах пыли смешивается с его запахом, слишком знакомым после всех этих дней. — Ты говоришь так, будто это я втянул тебя в эту игру, — произносит он тихо. — Хотя мы оба знаем. Тот, кто таскает за собой чужие видео и придумывает спектакли — это ты. Я здесь не для того, чтобы ломать тебя. Он наклоняет голову чуть вбок, присматриваясь к ней так, как рассматривал Аарона на парковке перед тем, как ударить. Только на этот раз в этом взгляде больше интереса, чем ярости. Она поднимает глаза, ловит его взгляд, намеренно добавляя немного ледяного презрения: — Учти, Хэффли, — шепчет. — У тебя есть шанс не превратиться в еще одного Аарона, которого запомнят только как позорное пятно на моей репутации. До тех пор, пока ты помнишь, кто здесь выбирает, а кто есть выбор. Он чуть склоняет голову. Улыбка к нему больше не возвращается, только легкий, еле заметный изгиб губ. От этого изгиба по спине проходит колючий ток. — Я уже выбрал, — спокойно говорит он. — И ты это знаешь. Вот поэтому у тебя и дрожат пальцы. Удар. Первый импульс — огрызнуться. У меня ничего не дрожит, псих, — заорать, ударить его словом или влепить пощечину. Но Реджина Джордж делает то, что получается всегда без необратимых последствий: сглатывает эмоцию и закидывает подальше, под слой из сарказма и злости. Расстояние между ними моментально увеличивается, в груди становится легче, даже дыхание выравнивается. На лице у него мелькает что-то, отдаленно похожее на скуку. Как будто он ждал другого исхода, другой игры, другой ее. И то, что она сейчас стоит перед ним не как бесстрашная королева, а как человек с дрожащими пальцами, его не устраивает. — Ладно, — произносит она, будто подводя итог. — Поиграли и хватит. Рука ложится на ручку двери. Металл приятно холодит ладонь, и она почти успевает провернуть замок, когда сверху на ее пальцы ложится чужая ладонь. Теплая, с шершавыми костяшками, с темными следами старых ссадин. Он не сжимает, не удерживает по-настоящему, просто перекрывает движение, заставляя остановиться. Он подходит ближе, почти касаясь грудью ее спины, и то, как в узком помещении смещается воздух, заставляет сердце на секунду сбиться с ритма. — Не убегай так быстро, Джордж, — шепчет он почти в самое ухо. Голос ниже, чем обычно, глуше, как будто он тоже боится разбудить что-то лишнее. И это, на удивление, действует на Реджину сильнее, чем угрозы и замах руки. Теплое дыхание задевает кожу у шеи, как легкий ожог. Она чувствует, как под его ладонью пальцы невольно напрягаются, ногти больно впиваются в металлическую ручку. Он сильнее наклоняется, будто рассматривает ее профиль сбоку. Кончик его носа почти касается пряди у виска, еще чуть-чуть, и это можно будет принять за поцелуй. Если быть последней идиоткой. — Ты же сама меня сюда затащила. Было бы нечестно отключить свет посреди шоу. Его дыхание касается кожи у шеи. Она чувствует, как по позвоночнику пробегает холодная волна — раздражение, злость, что угодно, только не то, что он бы так хотел. Он смещает пальцы чуть ниже, с тыльной стороны ладони на ее запястье. Большой палец лениво скользит по коже с выступающими венами, где бьется пульс. Легкое, почти небрежное движение, но от него сердце в груди делает лишний удар. — Не нужно этого, — добавляет он еще тише, почти касаясь губами края ее волос. — Не бойся меня так явно. Ты знаешь, что я никогда не сделаю с тобой того же, что и он. Он убирает руку первым, резким, почти демонстративным движением, словно возвращает ей контроль, но при этом оставляет фразу незаконченной, висящей в воздухе. Тепло исчезает так быстро, что становится почти неприятно холодно. — Расслабься, — уже обычным, более насмешливым, докидывает он. — Если уж кто здесь кого убьет, это будешь ты. — Тогда скажем так, — бросает она через плечо, возвращая себе фирменный тон. — Если тебе так хочется быть в моем поле зрения, не пытайся сделать это через мои страхи. И только после этого, когда она открывает дверь, свет из спортзала режет глаза, а шум возвращается волной, она позволяет себе один быстрый вдох. Ты все равно не тот, кто будет решать, чего мне бояться. Ни ты, ни Аарон, ни кто-либо другой. Она выходит первой, как и положено королеве. Не оборачивается, но чувствует затылком, он смотрит ей вслед. Ощущение его ладони на запястье и тяжести груди у своих лопаток немного задерживается, дольше, чем ей бы хотелось. В зал уже начинают заходить первые ученики. Какая-то девчонка из младших вскрикивает: — О, Реджина, ты уже здесь! Она отвечает привычной полуухмылкой, кивает, словно только что заходила проверить, не испачкались ли кроссовки в кладовке. А следом поспешно выходит и он. Спокойный, все в той же дурацкой манере, без видимых следов драки, которая только что произошла не с кулаками, а с нервами. Несколько пар глаз тут же отмечают, что они вышли вместе. Шепот, как обычно, шевелится под потолком. "Ты знаешь, что не выиграешь эту войну", — всплывает в памяти ее вчерашнее сообщение. Тогда она писала это ему как факт. Сейчас же слышит, как эта фраза мягко разворачивается к ней самой. Может быть, это война, в которой победителей не будет, но найдутся те, кто останется на ногах. И если ей придется выбирать, кого держать ближе — того, кто теперь боится смотреть ей в глаза, или того, кто смотрит слишком прямо, — она уже почти чувствует, в какую сторону качнется баланс. Почти. Пока что она позволяет себе только одно: еще раз на секунду поймать его взгляд через зал и убедиться, что он все еще смотрит, даже когда разговаривает с кем-то другим. Слишком много чести для фрика, слишком много риска для королевы. И все же, именно такого противника она себе и заслужила. *** Реджина щелкает брелком, и мамина тачка тут же откликается привычным миганием. Карен уже занимает место пассажирки впереди, закидывая ноги на торпеду, Гретхен забирается на заднее сиденье, одновременно строча кому-то в чате их личного синдиката. — Куда едем? — сладко тянет первая. — Я тут подумала, что не помешает обновить гардероб к холодам. Сейчас вышла новинка... — Сначала домой, — коротко кивает Реджина, по-свойски обходя машину. — Потом посмотрим. Ее пальцы уже ложатся на ручку двери, когда откуда-то слева раздается знакомый голос: — Эй, Реджи! Он звучит слишком уверенно, чтобы его игнорировать, и слишком знакомо, чтобы не узнать сразу. Она оборачивается. Шейн Оман, конечно. Вечно с идеально прилизанными волосами, как и подобает всем футболистам, футболка с номером немного смята, в руке мяч, который он зачем-то перекатывает с ладони на ладонь, как аксессуар. Даже на расстоянии двух метров до нее доносится запах пота вперемешку с чем-то дорогим, что купила мама "для сына спортсмена". О, да. Мой маленький побочный грех. Карен тут же высовывается из окна: — О, привет, Шейн! — машет ему так, будто увидела знаменитость, расплываясь в счастливой улыбке. Гретхен в салоне молниеносно распрямляется, телефон опускается на колени, а глаза с преувеличенным интересом рассматривают парня с головы до ног. Шейн притормаживает у ее двери, опирается предплечьем о крышу машины, наклоняется чуть ближе. Всегда держит дистанцию так, будто знает: если подойти дальше, будет уже не флирт, а повод для сплетен. Смешно, учитывая, что однажды эта дистанция была успешно преодолена в коморке в спортзале. — Давно не виделись, — улыбается он, обнажая набор белоснежных зубов. — Ты сегодня… как всегда. Молодец, Оман, лаконично. Лет в пятнадцать ты бы за это получил плюсик. — Я не исчезала, — лениво отвечает она, чуть приподнимая подбородок. — Это ты все время тусуешься между полем и своей раздевалкой. На слове "раздевалка" где-то в глубине вспыхивает неприятная вспышка с другим лицом, другим голосом и грубой хваткой. Она аккуратно задвигает картинку обратно в ящик. — Ну да, — смеется он. — Но я… короче. — Чешет затылок, взгляд скользит по ее фигуре, задерживаясь ровно там, где нужно. — Я сегодня хотел сказать… В пятницу у меня дома вечеринка. Типа пред-Хэллоуин. Все будут. Он делает ударение на "все" так, как будто это магическое слово. — "Все" — это кто? — уточняет она. — Все, кого я готова видеть, или весь мусорный бак школы? — Ну… — он хмыкает. — Команда, чирлидерши, половина выпускного класса, пара младших, которые все равно припрутся… — потом чуть понижает голос, бросая на нее короткий взгляд снизу вверх: — Аарон не придет, обещаю! Так что будет спокойно. Уголок ее губ чуть дергается.  Конечно. Там, где нет Аарона, внезапно становится легче дышать. Кто бы мог подумать. — Вечеринка у тебя, — медленно повторяет она, будто примеряя слово на вкус. — С костюмами? — Да! — оживляется он. — Хэллоуин же. Можешь прийти в чем угодно. Или вообще без костюма, все равно будешь сиять ярче всех. Фраза настолько банальна, что почти трогательна. Неудивительно, ведь Оман всегда был проще, чем остальные, даже когда был ее секретной отдушиной в моменты отчаяния, когда Реджина собиралась поставить жирную точку в своих отношениях. Перед глазами проносится сюжет, который она так отчаянно всегда пыталась забыть: заднее сиденье его машины, кладовка или ее собственная спальня, его руки, запах одеколона и ее собственное "мне плевать", когда она решила пересечь черту. Это не было похоже на запретный роман, конечно нет. Шейн был удобным, стрессоустойчивым и никогда не болтал лишнего. Реджина использовала его, потому что могла. Потому что хотелось хоть на секунду чувствовать, что она все еще имеет право выбирать, а не когда ее выбирают по умолчанию. Теперь этот же парень стоит перед ней и снова предлагает площадку, но на этот раз для нового шоу. Слово "вечеринка" в доме элит всегда означало только одно — громкая музыка, море алкоголя из родительских запасов, и полшколы собирается в одном месте только ради того, чтобы стать свидетелем очередной разыгравшейся драмы. В прошлый раз скандальным событием стали Кейди с Аароном в одной постели. Но в этот раз... Внутри почти автоматически дорисовывается контур: темнота, приглушенные огни, чьи-то подсвечивающие экраны, включенные камеры, и чей-то профиль где-то в углу. Черная подводка, прямой нос, глаза, которые не отводят взгляд, в которых, вероятно, можно заблудиться, если перебрать с напитками. И Реджина определенно собирается испытать удачу. Интересно, числится ли в списках приглашенных фрик с его новой стаей? — Эй, — тянет Шейн, чуть напрягаясь от затянутой тишины. — Если у тебя планы, я пойму, но я хотел в этот раз нормально пригласить, а не… — он запинается, вспоминая прошлый раз, когда "приглашение" свелось к "запрыгивай ко мне в машину, пока этот придурок нас не заметил". — Расслабься, Оман, — отзывается она с легкой усмешкой, снимая его с крючка. — Я не кусаюсь. По крайней мере тех, кто делает хорошие вечеринки. Карен уже едва не пищит: — Мы пойдем? Скажи, что мы пойдем, пожалуйста-пожалуйста, я так давно мечтала оторваться! Гретхен поддакивает, будто ее мнение что-то решает: — Это, между прочим, будет стратегически полезно, — шепчет. — Если там будут все, то не прийти, это… ну… Слово "ошибка" даже не нужно проговаривать. Реджина делает паузу для вида, будто реально взвешивает варианты, хотя решение уже давно принято. — Окей, — говорит она, делая вид, будто только что щедро осчастливила весь мир своим согласием. — Приедем. Глаза Шейна на секунду загораются. — Супер, — выдыхает он. — Тогда эта пятница, в восемь. Если начнется раньше, я напишу. И… — он проводит большим пальцем по лацкану ее пиджака, не касаясь кожи, — приходите… эффектно. — Только если не будешь распускать руки, — отрезает она. Он отходит назад, пятясь, потому что даже он знает: поворачиваться к ней спиной первым, всегда плохая идея. Машет рукой, перекидывается парой фраз с кем-то из ребят у другой машины и скрывается в толпе. Гретхен тут же высовывается из заднего сиденья: — О Боже, Реджина, — шепчет. — Это идеальный момент. Вечеринка без Аарона, вся школа, новый "герой форума" и… — И это значит, что мне понадобится идеальный костюм, — спокойно подводит итог Реджина, садясь за руль. — Такой, чтобы никто не сомневался, кто в этом доме главный ужас на Хэллоуин. Она захлопывает дверь, смотрит в зеркало. В отражении — она, Гретхен сзади, Карен пристроилась сбоку, а за их спинами кишащий людьми школьный двор, который всегда становится центром поля боя. Вечеринка у Шейна — неплохое место, чтобы проверить пару гипотез. Например, насколько далеко можно зайти в игре с собственным психом, если вокруг достаточно свидетелей и музыки, чтобы заглушить любой крик. Она заводит машину. — Поехали, — бросает. — У нас мало времени и слишком много людей, которых нужно впечатлить. И одного, которого нужно конкретно добить.