С любовью, R

Учитель монотонно зачитывает текст учебника, мел скребет по исцарапанному полю, в классе стоит свист перелистывания страниц, кто-то втихаря печатает по экрану. Звук едва ощутим, но есть, а смысла в нем ноль. Родрик сидит, уткнувшись в формулы, хотя перед глазами уже давно не буквы, а вчерашняя кладовка, где полумрак неторопливо обнимал ее силуэт на расстоянии полушага. Где ее рука, скользящая по его футболке все выше, разжигала едва сдерживаемую в нем грязь. И если бы Хэффли чуть меньше обращал внимания на детали вокруг, возможно, все закончилось воплощением его фантазий в реальность. Ты слишком быстро забыл, кто сделал тебя культовым, — фраза, выбитая на подкорке сознания, была так красиво и правильно произнесена ее ртом, что Родрик почти поверил, что в нем с ней есть схожесть. Его пальцы невольно сжимаются на ручке. Он помнит, как в моменте ее пальцы дрогнули, так не вовремя, несправедливо и чуждо. Как глаза на секунду стали человеческими, где пронеслась настоящая, голая паника под слоем самоконтроля. Реджина старалась, черт возьми. Флиртовала прозрачными намеками, улыбалась по-фирменному, прикасалась так, как никогда бы не позволила к кому-то бесполезному, но тело выдало ее раньше, чем рот успел придумать реплику. Даже несмотря на то, что Хэффли с первого учебного дня знал, что она играет, в нем все еще цвела тупая надежда, что с ним все будет по-другому. Родрик тоже не был свят, ни чуть. Стоял слишком близко, стирая границы позволенного, ловил дыхание ртом, как последние выхлопы кислорода, проверял, на сколько сантиметров она еще сможет отодвинутся, лишь бы не дать сюжету идти не по ее плану. Удовольствие от прикосновений Реджины было болезненно сладким… и этого все равно оказалось мало. Мало просто рук, скользящих по одежде, томных взглядов, что красноречивее любых слов и намеков. Он хотел, чтобы она перестала бояться его и начала бояться без него. Хотел, чтобы в ее голове не было слова "страшно" в связке с его именем. Но... Иногда он ненавидит свое тело за честность. Стоит вспомнить, как у нее дрогнули пальцы, вырисовывавшие невидимые узоры на его груди, как в глазах на секунду отразился именно испуг, а не привычный холод — и где-то ниже солнечного сплетения вспыхивает тупое, животное тепло. Это тепло одновременно поднимается к горлу, вниз к паху, и мозг уже опаздывает с нормальной реакцией "фу, так нельзя". В настоящем времени он, конечно, все контролирует, держит руки при себе, делает вид, что ему интереснее параграф в учебнике. А ночью тот самый стоп-кадр, где она смотрит на него, как на что-то опасное, всплывает первым. И иногда — слишком часто — пальцы сами сжимаются в кулак только для того, чтобы чем-то занять ладонь. Стыд проходит ровно через пять секунд. Потом он честно признается себе: да, его заводит не только ее сила, но и то, что рядом с ним она может и... трескается. Родрику этого достаточно, чтобы сердце начало биться чаще, чем от любого поцелуя в прошлом. Воспоминание о произошедшем буквально вчера всплывает так четко, что ему почти хочется посмотреть на запястье, проверить, не остался ли там след от ее прикосновений. Как она вцепилась, когда тащила его, будто должна увести и спрятать от посторонних глаз, как будто он уже настолько встроен в ее мир, что даже невинные разговоры должны происходить за закрытой дверью, намекая на что-то интимное. Он помнит, как под подушечками пальцев кожа будто вспыхнула от того очень специфического тока, когда мозг понимает: это она. То самое желанное тело, та самая кожа, тот самый узнаваемый запах, который он изучал по кусочкам в коридорах. И теперь все это находилось на расстоянии половины вдоха. Молодец, кретин. Ты хотел стать тем, кто подойдет к ней ближе. Но сначала она переоценила Аарона, а теперь сомневается и в тебе. Разница только в том, что Сэмюэлс постепенно ломался снаружи — громко, с криками, угрозами и кулаками. Он же предпочитает гнить изнутри, аккуратно, почти невидимо. Если кто-то когда-нибудь спросит, в какой момент он окончательно съехал с катушек, это будет не драка на парковке. Это будет тот миг, когда Хэффли понял, что ему нравится видеть ее... слабой. А также он прекрасно знает, что ни на секунду не отведет взгляд. — Хэффли. Собственное имя где-то над ухом выдергивает его из воспоминаний. Ему приходится резко выровняться, будто поймали с поличным, но Родрик тут же расслабленно выдыхает, когда замечает перед собой не учителя, а всего лишь одноклассника. Шейн подваливает к нему в неожиданном месте, не в коридоре, не в столовой, где это было бы логично, а прямо на уроке физики. Как будто заранее выжидал момент, когда миссис Мартинез выйдет в коридор потрещать с коллегой, а класс на минуту останется без присмотра. Родрик чувствует его еще до того, как тот садится рядом: запах одеколона с ценником с трехзначным числом, мятная жвачка для взрослых и заметная футболка, насквозь пропитанная потом после тренировки. По рядам пробегает шепот — тот самый шум, который бывает, когда кто-то из "верхнего этажа" спускается к простым смертным. Конечно, Оман никогда не подойдет к таким, как они с Демианом и Дженис просто так. Он целенаправленно идет к новому плохому парню школы. Шейн вальяжно заваливается на соседний стул, как на диван, разворачивает его чуть боком, чтобы сидеть полуоборотом к Родрику. У таких, как Оман, все рассчитано: поворот головы, громкость голоса, даже то, как он ставит локоть на парту. Его поза тоже выбрана специально, потому что он такой же, как и те парни, вечно обсуждающие у кого круче телки и кто поставит рекорд по количеству половых партнерш за месяц. Такой, у кого в списке достижений не оценки или спорт, а чужие тела и чьи-то секреты. Улыбка, обращенная ко всем — та самая, где больше всего раздражает не зубные блики, а излучаемая уверенность, "я уже был там, куда ты только мечтаешь попасть". — Ну что, герой парковки, — протягивает он с той самой ухмылкой парня, который слишком давно привык быть вторым после "главного задиры". — Как там жизнь после премьеры? — По расписанию, — лениво отзывается Родрик, даже не глядя в его сторону. — Только не говори, что ты пришел за автографом. Выкладывай. Девчонка за парой впереди прыскает. Значит, лишние зрители тоже являются частью его плана. — Слушай, — Шейн наклоняется ближе, локтем облокачиваясь так, будто это их общая парта, а голос сквозит показной раскованностью и очень понятным расчетом. — Я серьезно. То, что ты сделал с Сэмюэлсом и Гаррисоном… это было охрененно. Глаза у него при этом честные. Не привычное "лижем ботинки, потому что надо", а искреннее "мне реально понравилось шоу, и я хочу продолжения". Но искренность намерений водить дружбу с теми, кто заведомо ниже по рангу — процентов шестьдесят, остальное — чистая выгода. Он хочет иметь возле себя того, кто наглядно продемонстрировал силу на глазах у половины школы. И отделался лишь несколькими лекциями от директора, домашними нотациями и парой часов "исправительных работ" в виде посещений обязательных дополнительных занятий. — Рад, что моим рукам наконец-то нашлось достойное применение, — фыркает Родрик. — Не только ведь по тарелкам стучать. — Да у тебя теперь вон, — Шейн обводит класс невидимым жестом, — фан-клуб. И… — он будто вспоминает, зачем пришел, — намечается что-то похуже. Вечеринка с бассейном. У меня дома. Шейн просто кладет на край его парты свой телефон экраном вверх, где уже открыт ярко-оранжевый флаер в соцсети, с тыквами и списком диджеев. Не распечатка, конечно, он не из тех, кто будет что-то печатать ради придурков, кто хочет просто нажраться и забыться под конец четверти. Один ленивый свайп, легкий кивок в сторону экрана, и так понятно: это приглашение. — В эту пятницу. Хэллоуин, все дела. Я даже добавил пару твоих классных треков в плейлист, — перечисляет он, с насмешкой глядя прямо на профиль Хэффли. — Там будет вся школа. Ну, кроме того, кого ты приложил об капот. Твои отморозки тоже могут заглянуть, если не будут ныть. Вся школа, конечно. Назови уже ее имя, не мучай меня. — И? — лениво тянет Родрик так, будто совсем не заинтересован в продолжении. — Я тебе нужен как бесплатный вышибала? Чтобы в случае драк разнимал толпу и предотвращал испорченный праздник? — Расслабься, — Оман усмехается шире. — Это приглашение, а не должностная инструкция. Ты заходишь, и все становятся в два раза веселее. Родрик поднимает взгляд на Шейна, который слишком заинтересованно разглядывает его в упор, и чуть прищурившись, добавляет: — И да, если вдруг тебе нужен дополнительный стимул… — он делает паузу, как дешевый шоумен, — Она уже сказала, что будет. Вот он, главный аргумент. Хитрая, мелкая, грязная деталь, которую он бросает ему как кость, ни разу не сомневаясь, что Хэффли побежит вслед. Смотрит так, будто уже уверен в его безоговорочном согласии. Конечно, ты уверен. Люди вроде тебя привыкли, что мир удобно под них подстраивается. Ты даже не допускаешь мысль, что я могу не прийти туда, где будет она. Имя даже не звучит вслух, но угрожающе нависает в воздухе, как запах ее парфюма: приторный, стойкий, оказывающий влияние и отказывающий здравому рассудку. Шейн даже не говорит "Реджина Джордж", но Родрик прекрасно видит, кто стоит за этим она: мокрые плечи в бассейне, громкий смех, всплески воды, ее волосы, прилипающие к коже и взгляды, прилипающие к ее чрезмерно вызывающему декольте. — Я даже не сомневался, — произносит Родрик вслух. — Ты используешь Реджину Джордж против меня, как рычаг давления? Вместо ответа Шейн хлопает его по плечу — чуть сильнее, чем нужно, как обычно ставят печать "одобрен" на товаре. Это не дружеский прием, это демонстрация зародившегося союза между высшим и низшим слоем общества, рассчитанная на зрителей. — Не облажайся, Хэффли. И не забудь про костюм и плавки. Хэллоуин все же. — Я в нем живу, — спокойно отвечает он. Оман довольно хмыкает и уходит прочь из кабинета, даже не оглядываясь. Конечно, ведь он и так знает, что Родрик не нуждается в дополнительных уговорах. Одно упоминание Реджины Джордж, и он мчит туда, дабы лишний раз попасться ей на глаза. Похоже, школа до сих пор не отпустила того факта, что "бешеный пес, сорвавшийся с цепи" все еще принадлежит своей хозяйке. Стоит элите исчезнуть из поля зрения, как на свободный стул плюхается Демиан, излучая смесь любопытства и раздражения, что, впрочем, несвойственно для него. — Это что, черт возьми, сейчас было? — шипит он, откинувшись и скрестив руки. — Оман раздает всем приглашения на свою богадельню или лично короновал тебя главным клоуном сезона? — Вторая версия ближе, — вздыхает Родрик. — Хэллоуин у него дома. Бассейн, алкоголь, костюмы, как обычно в райских уголках богатеньких. — Ага, — Демиан сощуривается. — Но если ты не забыл, у нас была согласована традиция: ужасы у Дженис на диване. Видимо, в этом году ты решил сменить жанр. Все-таки новым звездам уже не впору тусоваться с приевшейся шизой, да? В голосе звучит не просто сарказм, а тонкий слой обиды, который он даже не пытается спрятать. — Я… — Родрик проводит ногтем по краю тетради. — Я не отказываюсь от вас. Вру. Отказываюсь от всего, что не ты, Джордж. — Поверить не могу, что ты идешь туда из-за нее! — перебивает Демиан. — Нет, даже не пытайся оправдаться. В обычной жизни ты бы не отличил Омана от мусорной урны, если бы он не стоял с ней в одном кадре. Демиан наклоняется ближе, понижая голос, но не сбрасывая фирменного театрального тона: — Ты хоть понимаешь, как далеко эта история тянется? По канону, — он специально выделяет слово, словно говорит о Библии, — Реджина еще до всей этой клишированной драмы с форумом и твоими шедеврами, изменила Сэмюэлсу. Угадай, кто этот счастливчик? Правильно, твой новый лучший друг в крутых кроссовках. Ходят слухи, что это было в том же бассейне, в который ты сейчас так радостно собираешься. Родрик моргает. Раз. Два. Изменила… с Шейном Оманом. Горло на секунду пересыхает. Не от извращенной морали — ее-то у него как раз немного, — а от простого математического факта: оказывается, есть еще один парень, который был к ней ближе, чем он. Еще один, кто может в любой момент сказать "да, я знаю, какая она, когда не играет роль надменной суки". Сэмюэлс, Оман… Список неприятно растет в голове, как черный список браузера. В голове сразу выстраивается картина, которую он ненавидит, но все равно прокручивает, болезненно зажмуриваясь: брызги воды, липкий смех среди ночи, как она поднимается по лестнице из воды, как капли стекают по позвоночнику, пока кто-то — этот конкретный идиот — кладет руки ей на талию и утягивает назад, в воду. Реджина, возможно, даже смеется. И самое мерзкое даже не то, что это было до него — конечно, так честнее, у всех есть "до". Самое мерзкое, что у Омана есть целый архив этого "до" в голове: звук ее стонов, вкус ее кожи, вид ее ресниц, слипшихся от воды. У него самого пока только записи с форума, несколько секунд чужой руки на ее шее и один разговор в кладовке. Несоответствие бесит до скрежета. Демиан попадает прямо в цель, но другое осознание добивает его окончательно. Как, черт возьми, он мог это пропустить мимо ушей? Сколько еще сюрпризов ему преподнесет Демиан на золотом блюдце? Я читаю форум, как чертову утреннюю газету, и все равно не смог сложить этот пазл воедино. Что ж, победа еще не за мной. Пока что. Внезапно, в голове щелкает еще один переключатель: Сэмюэлс, который узнает об этом быстрее, чем настолько отдаленные от личной жизни королевы, как его творческие друзья. Сэмюэлс, у которого только одно лекарство для возвышения эго — контроль и сила. Сэмюэлс, который замахивается и держит ее, хрупкую и слабую перед ним, в своей привычной жесткой хватке, потому что по-другому не умеет. И что-то ему подсказывает, что это случалось не один раз за все их сказочные отношения. Если бы он знал это до того, как сломает Аарону нос… Клянусь, я бил бы сильнее и дольше, Джордж. Так, чтобы он тоже держал в голове все те разы и каждый синяк на тебе, только уже сквозь решетку больничной койки. От этой мысли становится спокойнее и почти… правильно. Хэффли знает, что их с Аароном "история" еще не закончилась. И он обязательно исполнит то, что мысленно себе пообещал. Демиан косится на него сбоку, явно отмечая, как у Родрика на секунду сжимается челюсть, как пальцы едва не переламывают ручку надвое. Но, по классике, делает вид, что не увидел, или не хочет замечать. Он вообще много чего "не замечает" в нем, чтобы не пришлось задавать вопросы, на которые страшно слышать честные ответы. И после выдержанной паузы, все же решается продолжить: — Теперь, когда Сэмюэлса нет в школе, пока он где-то там, зализывает раны, — ты радостно виляешь хвостиком и спешишь на тусовку к чуваку, который официально был свидетелем ее худшего вкуса. Оман даже не считает тебя ровней, чувак. Ты просто красивый и устрашающий экспонат, дополняющий композицию. Чувствуешь масштаб цирка? — Я чувствую, что должен там быть, — спокойно отвечает Родрик. — В одном месте собираются ее старые грехи, новые страхи и целая стая зрителей. Пропустить такое будет преступлением. — А пропустить ночь с людьми, которые тебя не бросят, даже когда ты окончательно тронешься головой, — не преступление, да? — в голосе Демиана почти слышится хруст. — Ты понимаешь, что ты прямо сейчас обмениваешь свою лучшую ночевку на "стоять в углу и смотреть, как твоя ледяная богиня делает вид, что не знает, как тебя зовут"? Он говорит это легко, как шутку, но ногти царапают по пластмассовой кромке парты с особым остервенением. Демиан не из тех, кто разыгрывает сцену преданного своим же другом, это было бы слишком ванильно. Он предпочитает упаковывать обиду в сарказм, заворачивать в шутку и подавать, как десерт. Но сейчас даже дурак бы понял: ему неприятно. Родрик на секунду ловит себя на странном ощущении, будто действительно расставляет приоритеты, подписывая негласный контракт. Слева — люди, которые будут сидеть с ним и старательно делать вид, что не замечают его наклонностей, когда все остальные отвернутся после очередного вкида на форуме. А справа — дом с бассейном и той, ради кого он еще недавно устраивал самосуд. Его главная школьная миссия. И все равно, когда он произносит "я должен там быть", в голосе нет ни капли сомнения. Только привычная усталость от того, что его решения всегда звучат, как диагноз. Ты правда думаешь, что ей все равно? Перед глазами снова появляется призрачная кладовка. Ее рука на его футболке, манящие губы в нескольких сантиметрах от него, пальцы, дрожащие от страха и выбор: демонстративно закрыться в тесном помещении именно с ним. — Она не делает вид, что не знает, как меня зовут, — тихо говорит он. — Она вчера сама потащила меня в кладовку. Демиан закатывает глаза почти до затылка: — О, ну все, значит, это точно взаимная любовь. Как же я сразу не догадался. Если Реджина Джордж кого-то тащит в кладовку, это обязательно чистое и светлое чувство, а не очередная глава "как я манипулирую людьми, чтобы не чувствовать себя уязвимой". Звонок спасает обоих от следующей колкости. Учитель возвращается, класс шумно выдыхает и собирает тетради. Но мысль уже прочно приклеилась: да, он идет туда ради нее, чтобы наконец вывести на чистую воду. Да, Родрик променял вечер с теми, кто его реально принимает, на ночь среди тех, кто готов сдать его в утиль при первом удобном случае. И несмотря на все, я должен быть там, где она. Особенно там, где ее когда-то утопили в собственных ошибках. *** В ванной все находится в привычном хаосе. Зеркало запотело после душа, и Родрик пальцами прорисовывает в паре овал, чтобы видеть хотя бы глаза. Предмет, купленный в том же магазине, куда его приводила Дженис, лежит на краю раковины. Обычный черный карандаш, который когда-то вдруг стал частью ритуала. Ни одна репетиция, концерт или банально вечеринка не проходила без "боевого раскраска". И сегодняшний вечер не станет исключением. Он подносит его к веку, опирается второй рукой о раковину, чтобы не дрожать. Родрик проводит линию по веку и автоматически вспоминает, как Карен в тот день слишком громко выдохнула: "с этой подводкой он выглядит… типа… ну… горячо". Но сегодня важна не Карен, а тот секундный микросдвиг в лице Реджины, когда она посмотрела на него тем заветным утром: не просто на кровь, а на глаза, и явно заметила в нем перемены. Ты можешь сколько угодно делать вид, что ненавидишь меня, но ты не можешь отрицать того, что смотрела на меня целиком. И тебе это понравилось. Теперь каждая черная линия под его глазами выглядит как маркер: "я тот же, что и был на парковке". Напоминание, которое она увидит через толпу, через дым, через вспышки экранов, даже если в очередной раз сделает вид, что не заметила. Он на секунду закрывает глаза, и вместо собственного отражения снова видит ее. Не лицо целиком, нет. Лишь один фрагмент: зрачок, который расширяется, когда он делает шаг ближе, и пульс у горла, который подскакивает чуть быстрее. Если быть честным до конца, там, в ту секунду, в животе у него что-то сладко сжалось. Это было простое осознание, что она посмотрела на него уже иначе. Теперь Реджина считает его не просто раздражающим фриком, а опасностью. Не только для ее репутации и выточенного образа недоступной, неприкасаемой драгоценности. Да, это отвратительно, неправильно, и одновременно… будоражит. Тело запоминает это быстрее, чем мозг успевает навесить ярлык "так не делают". Телефон вибрирует на тумбочке, а заодно и его нервная система. Чат с Дженис вспыхивает тремя новыми сообщениями подряд. Сначала появляется фото, от которого он чуть не смеется в голос. На снимке она и Демиан в полный рост. Большой парень в нелепо-идеальном белом костюме вампира: плащ, фальшивые клыки, на воротнике с каплями искусственной крови. Иэн, как и подобает любительнице черного — в черном, с рогами и фирменными стрелками, которые угрожают улететь до висков, губы в слишком темной помаде. Под фото сразу же прилетает подпись: "Мы все-таки идем на твой тупой сабантуй. Вломимся без приглашения, как положено честным людям." Следом сообщение от Демиана: "Чтобы ты там не сдох в углу один." Ага, конечно, — думает он. — Чтобы я сдох в углу под вашим присмотром. Он решительно включает фронталку. Пара секунд оценивает отражение: в нем ничего не поменялось с утра, кроме черных кругов вокруг глаз и кривой усмешки. Родрик слегка наклоняет голову, чтобы свет из окна выхватил тени на лице, и делает селфи. На фото он выглядит именно так, как и планировал: будто собирается не веселиться, а прощаться на чьих-то похоронах — и Хэффли очень надеется, что это будут не его. Отправляет. "Скажите, я не слишком переусердствовал с образом? Не хочу затмить вас на вашем главном празднике." В голове тут же проносится мысль: что, если вдруг это фото окажется на форуме, в чьих-то сторис или на чужом экране — каковой будет ее реакция? Он почти физически видит, как Реджина буднично листает ленту в поисках чего-то новенького, случайно натыкается на его лицо между тыквами, котятами и фотками чужих костюмов. Как палец на секунду замирает на экране, как увеличивает изображение, чтобы получше рассмотреть синяк, глаза, эту его идиотскую полуулыбку, и как на долю секунды в ней включается то самое "интересно", которое она потом будет отрицать до конца дней. Телефон снова вибрирует. Дженис отвечает почти сразу: "В самый раз, придурок. Твои фанатки не смогут оторвать взгляда" Он усмехается краем рта, потому что совсем недавно уже слышал это слово, правда произнесенное с особенным посылом. "Фанатки". Вроде бы обычный Дженис-стиль — укусить, обесценить, спрятать все под едкой шуткой и черным юмором, но в этом конкретном слове что-то заставляет усмехнуться. Не "одноклассницы", не "девчонки", даже не "школьный зоопарк", а именно "фанатки". Как будто там, между строк, прячется признание: "они все смотрят на тебя, а я должна делить тебя с ними". Если бы Дженис знала, что среди них есть одна, у которой корона намертво приварена к голове. Мысль скользит по коже, как теплая вода: если Реджина ревнует, несмотря на страх, значит, она еще успеет провозгласить Родрика Хэффли официально своей собственностью. О, ты ведь даже не понимаешь, насколько сильно владеешь мной, Джордж. И следующим приходит в догонку: "Серьезно, Хэффли. Если ты сегодня полностью продашь душу этой льдистой суке, я заберу ее обратно другим путем, учти." Он какое-то время просто смотрит на сообщение, перечитывает, обдумывает. Текст размазывается перед глазами, мысли срываются на автоматический подсчет: сколько раз за этот день он уже выбрал не Дженис и Демиана, а ту, кто по-настоящему его ненавидит. И Хэффли соврет, если скажет, что не сделает это снова. Пальцы сами набирают "ты не умеешь угрожать без комплиментов", потом стирает половину, добавляет смайлик, но стирает и его. Эта странная, липкая смесь из вины перед теми, кто реально рядом, и сладким, почти болезненным предвкушением, там будет она, никак не хочет его отпускать. Второе перевешивает и затуманивает все, как всегда. Он уже набирает окончательный вариант, короткий, колючий, в своем типичном стиле, когда дверь в комнату резко распахивается. — Ого, — протягивает Грег, зависая в проеме, как маленький критик моды. На нем болтается дешевый плащ, пластиковый меч стукается о косяк, а маску он, конечно же, волочет в руке, вместо того чтобы надеть. — У нас тут кастинг на роль мрачного убийцы или ты решил стать афишей для группы своего уровня? Родрик закатывает глаза, большой палец автоматически гасит экран телефона, как будто прячет улику. Дисплей чернеет, а вместе с ним и последняя возможность передумать. Он может отменить все в последний момент, вернуться к просмотру фильмов с друзьями, чтобы не видеть ее в бассейне с чужими руками на талии. Но что-то ему подсказывает, что такого решения от него никто не ждет и рад не будет. — Это называется "Хэллоуин", — бурчит он, поднимая с пола куртку и встряхивая ее от невидимой пыли. — Люди иногда наряжаются в тех, кем они являются внутри. Представляешь, какое открытие. Грег упирается плечом в дверной косяк, щурится, словно свет со стороны брата его физически ранит. Оглядывает его с ног до головы, и как эксперт по фигне выдает очередное: — Только пообещай, что если кто-нибудь спросит "кто убил атмосферу", — ты честно скажешь свое имя. А то подумают, что это был диджей. Он скрещивает руки на груди, плащ сползает с одного плеча и висит, как драный парус. — Ты кто вообще? — спрашивает Родрик. — Нормальный ребенок, который идет за конфетами, — с достоинством сообщает Грег. — В отличие от некоторых, кто собирает букет психологических проблем по шумным местам. Попал прямо в точку, мелкий. Уголок губ Родрика дергается, но он только фыркает, засовывая руки глубже в карманы, чтобы не показывать слишком явную правоту брата. — Не переживай, — вздыхает Родрик. — Твои психологические проблемы я тоже когда-нибудь навещу. Возможно, когда устану от своих. Грег хмыкает, подходит ближе, чуть наклоняет голову, изучая макияж. Он примеряет маску к лицу, пару секунд тяжело дышит в пластик, потом снова сдергивает и оставляет болтаться на пальцах. Грег уже разворачивается к выходу, но плащ цепляется краем за ножку стула, пластиковый меч следом глухо ударяется о пол, и ему все-таки приходится обернуться еще раз: — Слушай… На секунду в голосе меньше яда, больше любопытства и чего-то, похожего на осторожную заботу: — Ты прямо серьезно идешь туда, чтобы еще раз сделать из кого-нибудь отбивную? Он на секунду зависает. Грег, конечно, был далеко, он точно не мог видеть ничего из происходящего между ним с Аароном. Грег вообще вечно "далеко": в жизни собственной школы, на вершине родительских ожиданий, в чужих разговорах. Но иногда он неожиданно выныривает с фразой, от которой внутри что-то екает: Ты что, правда настолько хорошо меня читаешь? Это даже неприятно. Знать, что человек, который должен видеть в нем просто старшего брата-бездельника, уже начинает понимать, в каких историях он по умолчанию присутствует и на что вполне себе способен. Родрик хмыкает, отводя взгляд в сторону окна в комнате, где стремительно темнеет. Его плечи едва заметно опускаются, как будто кто-то только что сбросил с них невидимый рюкзак с барабанами и чужими ожиданиями. Руки сами находят дорогу в карманы, пальцы сжимают подкладку в кулак. — Нет, — честно говорит он. — Сегодня я иду туда не драться. Сегодня я иду смотреть, собирать новые улики и новые ракурсы. Смотреть, как она двигается среди тех, кто однажды ее подставил. Смотреть, как Шейн Оман дышит рядом, и как далеко он решит подойти. Пока. От одной мысли, что хоть один из школьной свиты снова позволит себе смотреть на нее так, будто она часть декораций их вечеринок, в груди что-то неприятно сжимается. Ревность у него странная, не похожая на привычную и часто описываемую другими: не "она только моя", а "никто не может думать о ней в том же времени, что и я". Родрик ловит себя на том, что даже не может сосредоточиться на лице брата. Вечеринка еще даже не началась, а он уже ревнует ее к возможным взглядам, которые еще не брошены, но обязательно будут. Интересно, сколько парней сегодня захотят сорвать с тебя костюм глазами? И скольких тебе придется проигнорировать, чтобы понять, что единственный, кому по-настоящему страшно за тебя — тот, кого ты сама боишься? — Тогда ладно, — решает Грег. — Если тебя выкинут из школы, это будет хотя бы не из-за этого. — Я тебя как-нибудь ударю мячом по голове, чтобы ты не чувствовал себя обделенным, — обещает Родрик. — Обойдусь, — фыркает Грег и уже в дверях добавляет: — Если там будет кровь — принеси фотку. Хочу знать, кто и как умрет первым. — Спишь в одном доме с потенциальным свидетелем, — кивает ему Родрик. — Это смело. Дверь хлопает. Тишина возвращается вместе с его отражением в зеркале, в котором он себе признается честнее, чем кому бы то ни было. Комната снова наполняется тишиной, только телефон на тумбочке светится новым уведомлением из чата. "Мы выходим через двадцать минут," — пишет Дженис. Он смотрит на сообщение, и в голове автоматически вспыхивает другая картинка: не Иэн, не Демиан, который наверняка сегодня переберет с алкоголем, и даже не он в самом центре сюжета, отбирающий место диджея в пьяном бреду. Она. Реджина в чем-то черном, облегающем, с вырезом, который обязательно вызовет нервный тик у половины собравшихся. Остальные лишь тихо позавидуют. Макияж потемнее или наоборот, ярче, чем обычно. Хэллоуин, это идеальный повод легализовать то, что в остальные дни Реджина делает на автомате: быть слишком красивой и слишком опасной одновременно. Внезапно, в груди поднимается знакомое чувство. Не просто ревность, а злое, колючее:  Ты уже один раз позволила кому-то так к тебе подойти. И мы оба видели, чем это закончилось. Он поднимает телефон, в последний раз проверяет подводку в камере, выдыхает, и еще раз смотрит на свое отражение. Где-то в глубине всплывает вчерашнее: ее дыхание у его щеки, пальцы, блуждающие по телу, глаза, расширившиеся на секунду, когда он сказал про дрожь. Ты боишься того, что во мне проснулось, — думает он. — Но все равно тянешься ближе. Это честнее любого "ненавижу" и выглядит... почти органично. Сегодня он пойдет туда не просто как зритель, скорее, как человек, который заранее выбрал место, откуда лучше всего видно, как королева держится на каблуках поверх своих трещин. И если ему повезет, сегодня он добавит в свою коллекцию еще одну, невидимую, но уже навсегда связанную с его именем. Там, где Реджина, там и он. Ему даже нравится, как это звучит. И если по пути кто-то обгорит, это уже не его проблема. Главное, снова встретить ее взгляд. Неважно, злой, презрительный, напуганный, голодный, лишь бы на него. Тогда, возможно, сегодня ночью ему не придется в очередной раз доставать из памяти сцену с ее гримасой ужаса, чтобы чувствовать себя живым и... значимым.