С любовью, R

— Я совсем не чувствую ног, — жалуется Гретхен, перекрикивая бас, и поправляет волосы. — Но если я сейчас сниму каблуки, меня никто не воспримет всерьез. — Я вообще не чувствую, что найду здесь кого-то симпатичнее парня в костюме Цезаря, — сообщает Карен, быстро взмахивая ресницами. — Как думаешь, он будет не против замутить с мышкой? Я же мышка, да? — Ты просто безнадежна, — ставит точку Реджина, закатывая глаза. — но, к счастью, выглядишь сносно. Даже слишком хорошо для Глена. Дом Шейна похож на одну сплошную декорацию: везде оранжевый свет, гирлянды из бумажных тыкв, в бассейн на заднем дворе накидали светящихся шариков, чтобы казалось будто там лунное затмение, а не хлорка и чужая слюна. Музыка бьет в грудь, пол липнет к подошве, запахи пота, сладкого алкоголя и дыма смешиваются в фирменный школьный коктейль. На секунду Реджина ловит свое отражение в одном из огромных темных окон — костюм плейбоя остается выгодной и незаменимой классикой на вечеринках. Работает всегда безотказно. Вокруг полно тех, кто "достоин ее внимания": футболисты, уже разливающие текилу в пластиковые стопки, мальчики из богатых семей, пахнущие дорогим одеколоном и родительскими деньгами, девчонки, готовые проглотить собственные языки, лишь бы она отметила их костюмы. Привычный террариум, в котором она всегда была главным хищником. И все равно, пока она скользит взглядом по толпе, мозг автоматом отбрасывает лишние силуэты. Слишком низкий, слишком светлый, слишком накачанный — все не он. Серьезно, Джордж? — раздраженно отмечает про себя. — В доме, забитом людьми твоего уровня, ты ищешь одного конкретного кретина, который даже не умеет нормально одеваться. Она чувствует, как ободок с ушками подпрыгивает при каждом шаге. Корсет затянут ровно настолько, чтобы талия казалась нереальной, а дыхание немного затрудненным. Черные колготки, пушистый помпон сзади, блестки на веках, губах и ключицах. "Вульгарно", как сказал бы отец. "Идеально", как отметила мама. Бесполезно, — продолжает крутиться в мыслях. Карен с приклеенным хвостиком действительно выглядит, как мышь, которая сбежала из детской секции, но почему-то в сетчатых колготках и откровенно короткой юбке. У Гретхен кошачьи ушки и обтягивающее платье, слишком приличное для ее раздутого желания казаться распущенной. И все же, Реджину до последнего не отпускает мысль, что она слишком перестаралась с образом легкодоступной стервы. — Девочки, — Шейн появляется у порога с тремя готовыми пластиковыми стаканами в обеих руках. — Выглядите просто шикарно, правда. Он протягивает им по стакану. Внутри что-то ярко-красное, слишком сладко пахнущее. Очередная смесь с водкой, которую придумывают подростки, боящиеся признать, что им просто хочется напиться. — Сегодня отрываемся по полной, — говорит, поднимая стакан выше. Пластик глухо гнется под пальцами. Она делает первый глоток, жидкость жжет горло, и это почти... приятно. Второй глоток уже идет легче. Реджина чувствует, как внутри разжимается пружина: движения становятся мягче, а мысли громче и беспощаднее. Она привычно отмечает тех, кто уже смотрит в ее сторону: один из баскетболистов, который когда-то целый семестр носил ее рюкзак до машины, парень, которого оставили на второй год, и с которым ей теоретически не составило бы труда провести вечер, если бы захотелось кого-то для галочки, пара задроток, которые обсуждают их прибытие слишком громко, так, что даже Гретхен морщится от их мерзких смешков. Это все нормальные вещи, к которым она привыкла. Мир должен крутиться вокруг нее, а не вокруг какого-то новенького, переигрывающего роль злодея. И все равно где-то в глубине мозга противно зудит:  Интересно, он уже пришел? Уже смотрит? Уже вымерил расстояние от двери до бассейна и до того угла дивана, откуда лучше всего видно ее? Стоп, хватит.  Реджина выпивает остатки в стакане залпом, как будто этим можно утопить ненужные вопросы и зажмуривается. Он просто парень, а ты причина, по которой в этом доме люди вообще выстраиваются в очередь за приглашением. Гретхен кивком поддерживает идею, Карен делает большой глоток следом за Джордж и сразу же откашливается. — Это… сильнее, чем я думала. — Это потому что ты обычно пьешь только молоко, — хмыкает Реджина. Она улыбается, но внутри уже работает другой режим. Пока Шейн вещает что-то про музыку и свободный бассейн, ее взгляд снова прикован к толпе. Пара, еще одна, стая футболистов у кухни, азиатки с крыльями, кто-то уже плескается в воде. Куда ты подевался, псих? Она делает шаг, и какая-то девчонка в платье с кровавыми разводами и брызгами толкает ее слегка в сторону. Ободок слетает набок. Это мелочь, ведь все уже изрядно успели напиться до прихода главных звезд вечеринки. Но Реджина реагирует даже на этот невинный выпад: поправляет прическу одним движением и смотрит так, что "мертвая невеста" извиняется еще до того, как понимает за что. Взгляд снова уходит в толпу и снова возвращается пустым. Диваны, барная стойка, лестница наверх, и опять, ни знакомого гнезда на голове, ни эмо-подводки, ни этой раздражающе знакомой полулыбки. Конечно, он должен быть здесь. Мужской самолюбивый мусор всегда тянется туда, где его отметили галочкой "важный". Особенно после того, как она сама признала это, хоть и не вслух. В ее руке появляется новый, заполненный до краев стакан с тем же разливным алкоголем. Организм быстро соглашается с планом: если голова занята бухлом, в ней меньше места для размышлений. — Пойдем танцевать, — говорит, даже не спрашивая. — Иначе меня начнет интересовать внутренний мир этих людей, а это последняя стадия деградации. Карен радостно взвизгивает и врывается в толпу первой. Гретхен смотрит по сторонам в поисках чьего-то одобрительного взгляда, скорее от кого-то конкретного, и тоже кивает, поддаваясь вперед. Танцпол, если эту плотную мясную массу вообще можно так называть, разместился посередине гостиной, где тела двигаются так тесно и невпопад, что становится непонятно, где заканчивается один и начинается второй идиот в маске. Звуковые волны бьют прямо в солнечное сплетение, свет мигает, светомузыка делает всех красивее и глупее. Реджина заходит в толпу следом. Руки подняты вверх, бедра в сторону, хвостик качается в такт. Алкоголь быстро разливается по системе, как теплый сироп, сглаживая углы. С каждой секундой двигаться легче, а думать сложнее, и это именно то, что нужно. Народ двигается как одно живое существо. Кто-то случайно задевает ее плечом, кто-то прижимается слишком близко, кто-то шепчет знакомые имена за спиной, надеясь, что она не обернется. И Реджина не оборачивается. Сердце стучит в ритм баса, воздух тяжелый, липкий. Пальцы чуть подрагивают, когда она откидывает волосы назад, оголяя шею. Ощущение почти приятное, как и раздражающее одновременно: она знает, что тут нет ни одного, кто не хотел бы оказаться ближе. Именно этот момент становится особенно абсурдным, когда она понимает, что ждет не кого угодно, а конкретного. Его. Она чувствует чьи-то пальцы у себя на талии еще до того, как кто-то решается справиться с музыкой и услышать собственный голос. Ладонь ложится низко, уверенно, обхватывает и подтягивает ближе. Вторая рука скользит по бедру, нагло цепляет сетку на колготках. Реджина вздрагивает, но не отступает. Она уже готова развернуться и сделать из этого публичный урок, но вместо дешевого "детка" в ухо слышит только дыхание и музыку. Пальцы крепкие, молчаливые, ни единой омерзительной шутки. Только прочная хватка и уютная тишина. Он? Ее раздражает, что мысль о Хэффли приходит первой. В самом деле, кто еще полез бы к ней так, не испрашивая разрешения словами, без страха спустить свою репутацию в унитаз и в очередной раз восстать из пепла. Кто же еще был бы достаточно странным, чтобы подойти на вечеринке и молча, самоуверенно лапать ее, пока окружающие слишком заняты друг другом, чтобы заметить кого-то странного возле Реджины Джордж. Она закрывает глаза. На секунду это почти… удобно. Если он хочет сыграть в "я нашел тебя в толпе", почему бы один раз не позволить пустить все на самотек. Можно и не открывать глаза, можно просто чувствовать его быстро вздымающуюся грудь, где его горячее дыхание, и насколько близко он подступил. Если это его способ сказать, что он все еще здесь, пускай. Реджина продолжает подмечать про себя. Хватка знакомо дерзкая: никакой вежливой паузы, никакого "можно?" — как будто ответ очевиден, и этот ответ всегда "да". Ее тело рефлекторно напрягается, но ноги остаются на месте. Музыка перекрывает все, кроме собственного дыхания. Конечно, это он. Если бы это был любой другой придурок, уже успел бы ляпнуть "горячо танцуешь" или что-нибудь на уровне Карен. Где-то в груди, глубоко-глубоко, что-то предательски откликается. Ей приятно, что он ревнует даже молча, и смотрит только на нее, а не на весь этот цирк в масках. В какой-то момент воздух вокруг начинает пахнуть хлоркой, дымом, мужским дезодорантом и еще чем-то резким. Нервы начинают подсказывать, что запах не совпадает, где слишком много мятной жвачки, и слишком мало никотина с металлом. Она открывает глаза. Совершенно не там, где ожидает, не у своего плеча, а намного дальше, в углу. На диване, за спинами танцующих, Родрик сидит полубоком, локоть на колене, кулак прижат к губам. Знакомая черная подводка, только на пару тонов ярче, тень синяка у переносицы, футболка, в которой он уже появлялся в стенах школы. Взгляд ровный, тяжелый, откровенно недовольный. И главное — совершенно неподвижный. Он не касается ее, просто... наблюдает. И смотрит прямо, будто вот-вот решит наброситься на нее или на того, чьи руки все еще прижимаются к ней сзади. Пламя в груди мгновенно сменяет вкус, из "приятно-опасного" в "что, черт возьми, происходит". Реджина перестает двигаться и резко поворачивает голову. Шейн Оман, собственной персоной. Сильные руки, идеальные пальцы без единого намека на драку, широкая улыбка — все его. По шее катится стекающая капля пота, волосы чуть влажные от духоты. Спина вплотную прилегает к его груди, а он наклоняется ближе, почти касается губами ее уха. — Что, Реджи? Ты ожидала увидеть здесь кого-то другого? — выдыхает он, перекрикивая музыку. Реджи, звучит как скрежет. Ненавижу, когда меня так называют. Воздух в один миг становится тяжелее. Слишком яркий парфюм заставляет прокашляться, а хватка уже знакомая, но из другого времени. Конечно. Ошибка системы. Реджина мягко отстраняется, разворачивается и поднимает взгляд. Шейн улыбается так, как будто только что сделал что-то очень смелое и автоматически сексуальное. В его голове наверняка играет собственный саундтрек победителя. — Шейн, — произносит она, растягивая его имя так, будто пробует на вкус остывший кофе. — Ты все еще считаешь, что если когда-то провел с кем-то ночь, то у тебя пожизненный абонемент на чужое тело? Он хмыкает. — Не притворяйся, что тебе не понравилось, — отвечает, чуть наклоняясь ближе. — В прошлый раз ты не жаловалась. Перед глазами на секунду вспыхивает прошлый Хэллоуин: теплая хлорная вода, его рука у нее на спине, смех, смешанный с чувством "я делаю это назло", из принципа. Она тогда действительно ни на что не жаловалась, попросту потому, что была занята тем, чтобы доказать самой себе, что может разрушить собственную жизнь лучше, чем кто-либо другой. — Тогда я была глупее, — спокойно отвечает она. — И у меня был пробел в расписании. Сейчас нет. — У тебя всегда есть пробел для меня, — самоуверенно усмехается он. — Ты же знаешь, мы с тобой… — …ошибка," — заканчивает она за него. — И я не люблю повторять дважды. Отвали, Оман. Шейн моргает, чуть отстраняясь, но все еще не верит, что его, его, отодвинули в сторону на вечеринке, которую он же организовал. Мужское эго неожиданно сопротивляется. — Я подумал… — он все-таки пытается вернуться в игру, — раз Аарона нет в кадре, можешь снова вспомнить, кто относился к тебе нормально, пока он вел себя как… — Как мудак? — мягко подсказывает она. — Ты тоже был частью этого шоу, не забывай. Ты просто удачно оказался под рукой, когда мне хотелось кого-то ударить там, где больно именно ему. — Это бред... — Спасибо за напоминание, — добавляет. — Оба раза это было даже неплохо. Но третьего не случится. Реджина делает резкий вдох, а выдыхает еще быстрее и мягко, но твердо снимает его руки со своей талии, как срывают слишком тугую цепочку. — Реджи... — Шейн, — произносит она, развернувшись лицом. Улыбка — вежливая, как для официанта, который перепутал заказ, но все еще достаточно ядовитая, чтобы укусить. — Все, что было между нами, осталось в прошлом. Здесь полно девиц, мечтающие забраться на тебя. Будь молодцом, не путайся под ногами. Он моргает, пару секунд пытается сохранить ухмылку, но Реджина видит, как та чуть трескается. Теперь это больше похоже на оскал. — Ты всегда была невыносимой сукой, Джордж. Чтобы не выглядеть слишком правильной, она выхватывает у него из рук стакан, делает большой глоток, почти залпом, и возвращает обратно, как сдачу. Горло обжигает, но это даже хорошо. Горячее легче ощущается, чем холодное. Стоит ей моргнуть несколько раз, как Оман уже стоит рядом с другой девчонкой и отвешивает сладкие комплименты. Мужская гордость не любит пауз. Она поворачивается обратно — и, конечно же, он уже не на диване. Ей не нужно долго искать глазами, потому что Родрик уже идет к ней. Неторопливо, но целенаправленно, как человек, который давно наметил нужный маршрут. Взгляд все такой же спокойный, только ближе, где уже можно различить, как плотно сжаты челюсти. Где-то рядом смех обрывается на полуслове, будто кто-то резко вспомнил, что смеяться опасно. Кто-то отступает на полшага, задев чужое плечо. Чей-то стакан стукается о столешницу так громко, что это слышно даже сквозь бас. Искренний шепот из угла: — Это он… Кто-то отвечает, что это звучит почти трезво: — Да ну нахрен… Реджина успевает уловить еще один звук — короткий, нервный смешок, и понимает: публика уже готова, даже если сцена еще не началась. За его спиной маячит знакомый силуэт с рогами. Она идет чуть сзади, но достаточно близко, чтобы выглядеть "своей" в его компании, как неразлучный дуэт. Дженис Иэн улыбается кому-то сбоку, но все ее тело развернуто в его сторону. Псих и его декоративная панк-подружка в комплекте. Конечно, ты никогда не появляешься одна, только вдобавок к чьей-то личности. Внутри у Реджины все мгновенно сжимается в тугой, острый ком. Дженис даже не трогает его, просто держится рядом, и этого достаточно, чтобы у всех вокруг сформировалась картинка "они". Местная пара, ставшая легендой форума. И самое мерзкое, что он даже не отодвигается от нее. Не делает шаг в сторону, не демонстрирует дистанцию. Будто это нормально, что в его орбите теперь уже не только Реджина Джордж. — Ну надо же, — тянет Реджина, делая вид, что оценивает его костюм, а не то, как смешно он смотрится без привычной ухмылки. — Смотри-ка, мой песик даже на Хэллоуин не смог придумать себе ничего оригинальнее, чем прийти таким каким есть. Она делает шаг навстречу, уверенно вторгаясь в его личное пространство. Внутри уже приятно шумит алкоголь, смелость льется по венам, а заведенная толпа только подливает жару. Сейчас самое время для нового шоу. — Хотя, — добавляет она, наклоняя голову, — это даже мило. Аутсайдер, который так старается выглядеть опасно, будто не проводит вечера с телефоном и собственной рукой. Пара человек рядом прыскает. Отлично, значит всем слышно. Он не дергается и даже не краснеет. Его взгляд не меняется, только чуть сощуривается, а Дженис в привычной манере закатывает глаза. — Ты устарела, Джордж, — произносит он. — Обычно так шутят про парней, которые прячут порнуху под матрасом. Разве я похож на твоих спортивных полоумных воздыхателей? Кто-то на заднем фоне протягивает вытянутое «у-у-у», но он даже не смотрит в ту сторону, продолжая говорить все тем же спокойным тоном: — И да, раз уж мы про "вечера с телефоном", обычно, когда я онлайн, ты в числе первых, кто это замечает. Вокруг на секунду становится чуть тише. Половина не поняла, о чем он, половина уловила намек, но боится произнести это вслух. Диджей незаметно для всех приглушает музыку. У Реджины внутри что-то дергается, но она лишь сильнее впивается пальцами в стакан. Только когда замечает свою реакцию, распрямляет плечи и молча отводит его в сторону. Гретхен его забирает сразу же и старается в этот момент не дышать. Реджина вдруг вытягивает губы в слащавую улыбку: — Не льсти себе, Хэффли, — отвечает она. — Я обновляю ленту не ради того, чтобы проверять, жив ли мой местный цирковой экспонат. То, что ты иногда выпрыгиваешь в ней с комичными заголовками, это побочный эффект алгоритмов. Она наклоняется чуть ближе, так, чтобы уловить нотки алкоголя: — Но да, продолжай думать, что я слежу именно за тобой. Это мило. Почти так же мило, как девственник, который искренне уверен, что у него есть фанатки. Голова приятно кружится от ударившего по телу сверх-дозы крепкого алкоголя. — Псина с фетишем на унижения. На этой вечеринке ты снова просто лузер, который надеется, что его пригладят по шерсти. Слово "лузер" она произносит с особым вкусом. Прямо в лицо, чуть поднимаясь на носочки, дабы сократить расстояние. Дженис уловимо напрягается, но продолжает молчать. Она стоит, сложив руки, как зритель, но ожидаемо не полезет в чужой бой. Ее война уже давно закончилась абсолютным провалом для ее репутации. Родрик не отвечает. Взгляд уходит на долю секунды ей за плечо — на Шейна, который не слишком изящно косится в их сторону, потом на Иэн, стоящую позади, и на всех остальных, кто уже вынул телефоны. Он снова возвращает взгляд на нее. Ноль реакции. Никакой злости или того, чего она подсознательно ждет. Каждый раз, когда она бросает в его сторону очередное "псина", "аутсайдер", "лузер", она почти физически ждет привычного фонового эффекта: кто-то криво усмехнется, кто-то повторит за ней слово в коридоре, кто-то позже напишет это в анонимной теме. Так было всегда. Ее оружие, это всегда правильный акцент на слоге. С ним эта магия работает только наполовину. Толпа реагирует, да. Пара человек рядом с ними тихо хихикает, когда она говорит едва не заплетаясь в собственных репликах. Кто-то даже кивает, словно ее слова это официальное определение. А он — нет. Ни вспышки раздражения, ни обиженной гримасы, ни попытки оправдаться. Он просто стоит и смотрит, спокойно ожидая продолжения. И это бесит сильнее, чем если бы он сорвался. Ты должен был хотя бы моргнуть, псих, — раздраженно думает она. — Хотя бы показать, что мои слова имеют вес. Все еще играем не по правилам, Хэффли? При этом где-то под ребрами все равно тихо урчит удовлетворение: он все же пришел и он смотрит, ревнует настолько явно, что не стесняется прожигать ее через весь танцпол. И да, пусть Родрик не реагирует на ее слова, зато она более чем чувствует, как реагирует на его взгляды. — Что, язык проглотил? — усмехается она. — Аарон хотя бы был мужчиной. Не унижался перед каждой юбкой в радиусе трех метров. Она не успевает толком насладиться фразой. — Доигралась. Пальцы сжимаются вокруг ее запястья так резко, что кожа вспыхивает горячим кругом. Не больно, по крайней мере, не так, как могло бы быть, но достаточно, чтобы мир на секунду содрогнулся: она привыкла хватать первой. Привыкла дергать других за рукав, вести, выталкивать, а не позволять кому-то тянуть ее. — Эй! — Гретхен восклицает первой. — Куда ты ее тащишь?! Карен только хлопает ресницами, отставая на шаг. Шейн уже делает движение вперед, как герой второго плана, который внезапно вспоминает о своем достоинстве. Родрик даже не разворачивает плечи. Просто бросает короткий взгляд через плечо, в сторону Омана. Взгляд, в котором нет ни грамма маскарада, только то самое, что было на парковке: ледяная, спокойная готовность. — Расслабься, ковбой, — произносит он тихо, но так, что пробивает сквозь музыку. — Если бы я хотел увести против ее воли, ты бы уже плавал лицом вниз в своем бассейне. Фраза короткая, грязная, и в ней достаточно правды, чтобы половина зрителей вокруг сжались. Шейн замирает, как собака, которой показали побольше кость, но тот не решается лаять. Реджина в этот момент уже разворачивается к своим. Запястье все еще зажато в его руке. Кожа под его пальцами горячая, пульс стучит слишком быстро, то ли от нахлынувшей волны опьянения, то ли от злости. Она поднимает подбородок: — Все нормально, — громко говорит, обводя взглядом девочек и Шейна. — Похоже, у нашего героя есть что-то важное. Гретхен мгновенно отступает на шаг. Карен кивает, как собачка на торпеде. Шейн все еще сомневается, но его эго не выдерживает ее публичного "я контролирую ситуацию". Он поджимает губы и кивает, будто надо все отпустить ради уважения ее выбора. И, конечно, ради того, чтобы не связываться с психом, который уже однажды приложил Аарона об капот. Музыка продолжает бить по ушам, но в тот момент, когда он разворачивает ее к себе и делает первый шаг, все вокруг превращается в мутное пятно. Толпа вдруг становится препятствием, а не зрителями. Она чувствует, как чужие плечи задевают ее, как кто-то удивленно оборачивается, как губы у кого-то шевелятся в беззвучное: "ты видела, он реально…" Они выходят из плотной толпы в коридор, где свет холоднее, людей практически нет, а воздух режет трезвостью. Дверь в гостиную хлопает у нее за спиной, как запятая. Его рука все еще на ее запястье. Он не ослабляет хватки, но и не усиливает, просто ведет вперед, как будто это давно обсужденный маршрут. И где-то между стуком ее каблуков по плитке и гулом вечеринки за стеной она впервые за вечер трезво думает: Да, малыш, покажи, как сильно это ударило по твоему достоинству. Покажи, что ты такой же. И это, похоже, страшит ее сильнее, чем алкоголь в крови. *** Пальцы Хэффли теплые, костяшки чуть шершавые, со свежими ссадинами после парковки так и не успели до конца сойти. И от этого внутри появляется мерзко-сладкая мысль: эти руки ломали чужое лицо, а теперь держат ее. Контраст одновременно раздражает и по-странному... играет с ней в горячо-холодно. Как только дверь остается позади, музыка резко глохнет до приглушенного гула. Коридор встречает их полумраком, свет из одной-единственной настенной лампы делает тени длиннее, чем есть на самом деле. Его рука не отпускает ее, просто ослабляет хватку, переводя ее из разряда "держу, чтобы никто не утащил" в "держу, чтобы ты не решила сбежать". Воспоминание о чужой ладони на шее, о пальцах Аарона, вдавливающих ее в шкафчики, вспыхивает слишком ярко. Тогда она задыхалась — буквально. Там не было выбора, только холодное осознание: еще чуть-чуть, и ей придется вырывать воздух зубами. Сейчас все иначе. Кровь по жилам все равно идет быстрее, дыхание все равно становится чуть прерывистым, но причина другая. Его хватка не напоминает удушье, скорее, линию, которую он провел собственноручно и не собирается стирать. Отвратительно, — думает она, — что мое тело чувствует разницу. Он останавливается так резко, что она почти врезается в него. Спиной чувствует стену позади, плечом — его быстро вздымающуюся грудь. Расстояние между ними быстро исчезает. Она может до него дотянуться, не полностью выпрямляя пальцы. От Родрика пахнет табаком, чем-то острым, чуть сладким, и еще той самой вечерней улицей, на которой он, по-видимому, проводит слишком много времени, или только недавно пришел. Он наклоняется ближе, и на секунду в голове мелькает паническая, абсолютно нелепая мысль:  Если сейчас кто-то пройдет мимо и увидит нас вот так, это облетит школу быстрее, чем видео с Аароном. И вместо того, чтобы оттолкнуть, отойти, расставить все на безопасную дистанцию, она остается на месте. Только дергает плечом, как будто проверяет его на прочность. — Отпусти, — выдыхает она, не слишком уверенно, но достаточно громко, чтобы слова не прозвучали просьбой. Его пальцы на запястье чуть сжимаются. Простое движение, но величиной с выстрел. Он смотрит пару секунд, слишком долго для простого "да" или "нет", а потом ладонь действительно ослабевает, пальцы соскальзывают, но он не отходит. Просто смещается на шаг, зажимая ее между собой и стеной. Не впритык, нет, он даже оставляет ей воздух. Но расстояние по-прежнему такое, что каждый вдох приходится делить на двоих. — Так лучше? — тихо спрашивает он. Ненавижу, что это правда. — Нет, — бурчит она, поправляя волос так, словно именно он мешал ровно дышать. Хотя тело все равно дернулось как будто "да". Она с усилием переставляет ногу, пытаясь отвоевать больше пространства: каблук щелкает по плитке, но ничего не меняется. Родрик просто стоит. Тень от его фигуры лежит на ее корсете, на шее, на губах. А она вдруг остро чувствует: его близость не случайная. Он выбрал эту дистанцию, как обычно выбирают угол камеры для самого удачного ракурса. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? — пытается она бросить нейтрально, но выходит чуть слишком хрипло, будто горло пересохло от алкоголя и злости. Он не отвечает. Только наклоняет голову, изучая ее. Не так, как смотрят мальчики на вечеринках — жадно и тупо. Хэффли смотрит, будто считывает, где макияж, где усталость, где опьянение, а где притворство. Будто у нее на лице есть слои, и он упрямо пытается содрать каждый из них глазами. — Я ревную, — вдруг говорит он, без прелюдий. Она фыркает нарочито громко, чтобы вернуть себе привычную роль. Улыбка у нее получается не сразу, как будто мышцы на секунду забыли, куда вставать. — К кому, гений? Она пытается сделать шаг в сторону, как будто собирается пройти мимо него, вернуться к музыке, к свету, к шумному веселью, словно здесь стало слишком скучно. Он не ловит ее руками, просто чуть смещается корпусом, и ей снова приходится остановиться. — К нему, — спокойно уточняет он, не мигая. — К каждому, кто к тебе лезет. К Шейну. К тому, кто минуту назад трогал тебя так, будто имеет на это право. К любому взгляду, который задерживается на тебе дольше, чем я. Фраза падает, как бутылка со стола. Без попытки подать это шуткой, без привычной ухмылки. У Реджины внутри что-то неприятно сжимается от того, насколько прямо он это сказал. Это звучит как признание, которое нельзя не услышать, и которое невозможно красиво проигнорировать. Она сглатывает и тут же злится на себя за этот звук. Алкоголь делает свое дело: фильтр между мозгом и телом ощутимо покоцан. В обычный день она бы закатила глаза, съязвила, оттолкнула, ушла. Сейчас же вместо этого ловит себя на том, что… рассматривает его. Его губы искусаны, как будто он тоже что-то пил или грыз до крови. Вперемешку с обведенными глазами это выглядит слишком сексуально. Парень, которого только что вся гостиная тихо боялась трогать, а она вот стоит, почти прислонившись к нему бедром. — Как мило, — улыбается она, выворачивая эмоцию наизнанку. — Мой гиперопекающий папочка ревнует. Какое право ты имеешь выражать мне свое недовольство? Он смотрит на нее чуть дольше, чем прилично, без намека на улыбку: — То же, что и ты, когда решаешь, кто здесь с кем спит, кого любят, а кого вычеркивают, — спокойно отвечает. — Никакого официально. И после короткой паузы он наклоняется ближе, понижая голос: — Но мы с тобой никогда по правилам не играли, Джордж. Ты захотела песика, теперь не удивляйся, что он рычит, когда к хозяйке тянутся чужие руки. Его взгляд скользит по ее костюму сверху-вниз: уши, корсет с приличным вырезом, сетка на ногах. Все нарочито пошло, вульгарно, по правилам Хэллоуина, но от того, как он на это смотрит, становится чуть жарче, чем планировалось. — И ты наслаждалась, — добавляет он, — тем, как другие смотрели, когда Оман к тебе прижимался. Неужели это твой уровень? Глаза на секунду предательски бегут в сторону. Картинка вспыхивает слишком ярко: плотная толпа, чужие руки у талии… и его взгляд из угла, темный, в котором ни грамма улыбки. Как будто сцена на танцполе, это для него личное оскорбление, похлеще публичных унижений. Это было… приятно. Похоже на большее преступление, чем все остальное. Режим самоуничтожения в голове сразу включает привычный протокол: переведи все в шутку, пока не стало слишком честно. — Ты серьезно? — она делает шаг ближе сама, глядя ему прямо в лицо. — Ты сейчас устраиваешь мне сцену ревности к организатору вечеринки, куда ты попал только из-за неумения держать себя в руках? Ее пальцы сами собой ложатся ему на грудь в успокаивающем жесте, но сначала, будто чтобы оттолкнуть. Ладонь не двигается. Теплая ткань под пальцами, под ней — сердце, бьющееся заметно быстрее, чем говорит его лицо. — Ты просто пьяна, — мягко напоминает он. — И не замечаешь очевидного. Но тебя все равно почему-то волнует, что я об этом думаю. — Меня волнует только то, как я выгляжу, — отрезает она. — И, судя по тому, как ты сейчас смотришь, я выгляжу на все сто. На долю секунды он моргает чаще, чем обычно, и скулы предательски розовеют. Черт, да он правда краснеет. — О боже, — выдыхает она, вдруг чувствуя, как в уголках губ поднимается настоящая улыбка. — Не говори мне, что после всего этого герой парковки краснеет, как пятиклассник после первого поцелуя. Он пытается ухмыльнуться, но выходит слишком мягко даже для Хэффли. — Я просто учитываю, что моя королева наконец-то признает очевидное, — отвечает он. — И да, у меня тоже есть кровь. Иногда она поднимается к лицу, знаешь ли. Слово "моя" звучит слишком легко, но цепляется за слух, как крючок.  Не твоя.  Но язык не успевает напомнить. Вместо этого он в какой-то момент сам делает шаг ближе, сокращая и без того смешное расстояние. Так, что ее ладонь на груди оказывается зажата между ними. — Ты правда веришь, — продолжает он тише, — что я такой же, как он? Слово "он" не нуждается в уточнении. Аарон, с его привычкой запугивать и угрожать, размахивая кулаками, с вечной ролью "героя", который спасает только свое эго. — Ты сама сравнила, — напоминает. — "Он был мужчиной". "Он не унижался". Тебе правда по душе те, кто обращается с тобой грубо, больше, чем те, кто добровольно отдает тебе силу? У Реджины на секунду дергается нижнее веко. Мелочь, которую никто на танцполе бы не заметил. Здесь, в коридоре, заметно все. Наверное, это впервые, когда его фраза ощущается порезом на коже. Момент, когда Родрик перестал притворяться покладистым или игривым несмышленым щенком у ее ног. Момент, когда ее взгляд сменяется привычным раздражительным на удивленный. Она пытается усмехнуться, привычно, автоматически. Сказать что-то вроде "ой, давай лекции почитай кому-нибудь из своей фан-базы", но язык предательски прилип к небу. Алкоголь, который еще минуту назад делал ее колкой и легкой, сейчас только мешает. Размывает края, и из-за этого фраза звучит не как шутка, а как правда, на которую она не давала разрешения. И в голове вспышками появляются кадры один за другим: кладовка и сухая пыль в горле, экран форума и мерзкое чувство, что тебя разбирают на пиксели, парковка и капот, крики, его ботинок на чужом горле. Все звучит в эту секунду для нее, как триггер, а выглядит как открытый перелом. Щелчок. Она ненавидит, когда кто-то делает ее настоящей. Когда кто-то заставляет выбирать между “играть” и “признать”. Поэтому рот сам ищет спасение в самом привычном способе заткнуть кого-то. Она тянется к нему и просто целует. Без предупредительного "сейчас", без плавного подхода. Резко, отрывисто, как ставят печать поперек неудобного текста. Губы встречаются в одном движении — не романтичном, не нежном, больше похожем на удар. Вот так, Хэффли. Заткнись. Замолчи. Не называй вещи своими именами. Корсет мешает вдохнуть полностью, и от этого поцелуй получается еще жестче: короткий, острый, с привкусом алкоголя и злости. Она чувствует его теплые губы — и на секунду ей кажется, что он замрет, отпрянет, как от ожога, или, наоборот, останется стоять столбом. А потом улыбнется своей идиотской ухмылкой, как будто это ее победа. Но победа длится ровно долю секунды. В следующее мгновение инициатива ускользает у нее из рук. Он реагирует слишком быстро. Губы сразу становятся жестче, а движения глубже. Ладонь, что была на ее запястье, скользит к талии, другая упирается в стену чуть выше ее плеча, отрезая путь к отступлению. К черту, он целуется так, как бил Сэмюэлса: без лишних пауз, без разрешения, с ясным посланием "я здесь не играю по твоим правилам". Так, чтобы она поняла. Реджина чувствует, как его пальцы впиваются в ткань ее костюма на талии, как прижимают ближе, буквально вдавливая в стену. Тепло от его тела пробивается сквозь корсет, а у нее внутри все кувыркается так, что даже алкоголь на секунду отступает. Ей приходится выдохнуть ему в рот, потому что иначе некуда. Корсет сжимает ребра, и от этого каждое движение ощущается острее, чем должно. Чисто из принципа, из последней попытки не отдать ему все пространство, она кусает его за нижнюю губу. Не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать тонкий металлический вкус. Он отшатывается ровно на сантиметр, проводит языком по губе, слизывает кровь, и... улыбается. Не своей издевательской ухмылкой, а какой-то… странной. Почти счастливой. — Тебе больно, — больше констатирует, чем спрашивает, чтобы вернуть себе хоть какой-то контроль. — Мне хорошо, — спокойно отвечает он. Голос чуть ниже, чем обычно. — Хуже тем, кто не сможет сделать также. Он снова тянется к ней, и она, к своему ужасу, не делает ничего, чтобы его остановить. Тело уже знает, что будет дальше, и, похоже, не против. Она сама не уверена, кто из них первый снова сокращает расстояние — он или она. Вся эта линия "кто начал" размазывается, как тушь от слез. — Реджи! — голос Гретхен прорезает коридор, как сирена. — Реджина, ты где?! Она дергается, как пойманная на горячем. Воздух резко становится слишком плотным, губы горят, запястье под кожей ноет от его пальцев. Сердце еще стучит в каком-то его, а не ее ритме. Гретхен зовет снова, ближе, находясь почти за поворотом: — Мы идем в бассейн! Сейчас начнется самое веселое! Конечно. Королева должна стоять в центре, а не быть прижатой к стене в коридоре школьным психом, которому она только что позволила… это. Она пытается отстраниться, но его рука все еще на ее талии. Пальцы не спешат отпускать. — Тебе пора, — тихо говорит он, но не двигается. — Я знаю, — сквозь зубы отвечает она. И все равно сначала смотрит вверх, на него, не на дверь. В его глазах все еще то самое: ревность, удовлетворение, эта опасная, светлая искра, которой не было, когда он бил Аарона. Сейчас он выглядит почти довольным. Как собака, которой наконец дали поиграть с настоящей костью. Одновременно это раздражает и… льстит. — Не думай, что это повторится, — выдыхает она, собирая остатки яда в одну реплику. — Это Хэллоуин, Хэффли. Люди в такие ночи совершают ошибки. Его пальцы медленно соскальзывают с ее талии, оставляя под кожей ленивый, но очень ощутимый след. — Тогда придется сделать так, чтобы ты хотела ошибаться чаще, — почти ласково отвечает он. Она закатывает глаза, отворачивается, хватает за ручку двери, на ходу поправляя уши зайца, как корону. — Мечтай, — бросает через плечо. — Я не тот уровень, до которого ты когда-нибудь сможешь дотянуться. И только когда дверь распахивается, свет бьет в глаза, а музыка накатывает обратно всей волной, она понимает, что губы все еще ощущаются целованными, а сердце живет в чужом ритме. Гретхен подбегает, хватает ее под руку, что-то взахлеб спрашивает про тост и Шейна. Реджина включает улыбку, как свет: резко, ослепительно, без права на сбой. Она выходит первой, как всегда. Он остается в тени коридора. Но от этого не становится легче. Потому что впервые за долгое время она очень четко чувствует: часть ее сама там и остается. Между стеной, его ладонью и вкусом крови на его губах.