С любовью, R

Он остается стоять в коридоре, когда дверь за ней захлопывается и музыка снова хлынет в щель, как вода в трещину. Секунду просто стоит, прислонясь затылком к стене, медленно выдыхая. Первые секунды он вообще не двигается. Губы горят так, будто Родрик только что затянулся чем-то гораздо тяжелее сигареты. Тепло ее тела еще стоит на ладонях, там, где он держал ее за талию, за запястье, за шею — мозг честно пытается вспомнить, где именно он ее хватал, а получается только одно: близко. Слишком близко для того, кто долгие недели был допущен максимум до уровня "получить оскорбление в коридоре". И главное, это была она. Не он, псих, который по уши в ней застрял, решился сорваться и поцеловать королеву, нет. Это ее рот первым закрыл его, ее пальцы вцепились в его футболку, ее зубы разорвали ему губу, когда она решила, что так проще, чем слушать правду. В его личной коллекции болезненных побед этот момент сияет как отдельно обведенный маркером: Реджина Джордж сама потянулась к нему. Если бы не Гретхен… Он почти физически видит, как это могло продолжиться: ее спина сильнее прижата к стене, его рука чуть выше, ее смех тонет в музыке, а не прерывается чужим, бесящем "Реджи!". Он даже не идет в сторону секса в коридоре по пьяни, все гораздо проще и хуже, ему просто хочется посмотреть, как долго она выдержит, не отводя от него глаза, пока он снова и снова прижимается к ее губам, помечая, стирая невидимые чужие касания. Сколько раз она бы дернулась пальцами у него на затылке, собираясь оттолкнуть, и каждый раз передумывала. Сколько стонов вырвалось бы между поцелуями — нервных, злых, таких, какие она никогда не позволяет себе при свидетелях. Сколько стоп-кадров он мог бы добавить в коллекцию, если бы одна тупая кличка вдалеке не выдернула ее из его рук. Тепло внизу живота откликается сладким толчком, будто его нервную систему тоже сейчас укусили. Он проводит языком по разбитой губе и ловит на вкус остатки ее блеска и свою кровь, вперемешку. Нечто животное внутри довольно щелкает зубами: да, так и должно быть. Да, он этого хотел. Если бы у него была банка, он бы сейчас аккуратно собрал туда воздух из этого коридора, запах ее духов, привкус железа во рту, и спрятал на полку к другим вещам, которые никто никогда не увидит. Губы все еще ноют там, где были ее зубы. Привкус крови на языке никуда не делся, только стал слабее. Улыбка сама расцветает на лице, такая же идиотская, как у Грега, когда тому дают лишнюю конфету за хорошую оценку. Слишком светлая для того, что творится у него в голове прямо сейчас. И в следующую секунду он глухо бьет ладонью по стене рядом, просто чтобы не начать смеяться вслух от того, насколько это безумно приятно. Боль в костяшках осторожно уравнивает все: да, это было, да, он еще здесь, да, этого по-прежнему чудовищно мало. Недостаточно. Черт, насколько этого недостаточно. Если бы не Виннерс со своей гиперопекой и привычкой вечно лезть туда, куда не просят, она бы сейчас все еще была тут, между ним и стеной. И он бы вполне мог узнать, как далеко она готова заходить, пока еще может списывать все на дух Хэллоуина и алкоголь. Вместо этого, коридор, пустота, и Родрик, который ведет счет поцелуям, как псих. Он проводит большим пальцем по нижней губе и палец мгновенно окрашивается темно-красным. Да, это произошло на самом деле, не в его воображении, ни во сне. Да, ему это понравилось и даже слишком, из-за чего Родрику требуется больше времени наедине, чтобы привести себя в порядок. Спустя пару минут Хэффли отталкивается от стены и идет, но не обратно на вечеринку, не сразу к бассейну, а к стеклянной двери во двор. Ему срочно нужен свежий воздух. Нормальный, без запаха алкоголя и ее духов. Хотя от последнего, честно говоря, тоже тошно не становится. Во дворе прохладно. Легкий ветер тянет от бассейна хлоркой и мокрым бетоном. Где-то в глубине сада мигает гирлянда тыкв, музыка из дома звучит приглушеннее, басы гулко пробиваются через стекло, но слов не разобрать. Возле забора, опираясь плечом о деревянную секцию, стоит Дженис и затягивается сигаретой. Дым закручивается вокруг ее головы, как дополнительный слой пофигистической ауры. Привычная картина, но Родрик ловит себя на мысли, что ни разу не поинтересовался, какую марку сигарет она предпочитает. — Мамочка природа, — выдыхает Иэн, заметив его. — Мой герой сбежал от своего фан-клуба? — Твой герой решил проветрить мозги, пока их окончательно не разнесло по стенам, — отвечает он, подходя ближе. Сигарета в ее пальцах почти догорела, пепел держится на честном слове. Он просто вытаскивает ее у нее из рук, даже не спрашивая, и затягивается. Дженис, на удивление, даже не возмущается, только косится с подозрением. — Ничего себе, — тянет она. — А я думала, ты бросил приближаться к дымящимся вещам, после того как тебя выперли из первой школы. Он отворачивается в сторону и шумно выпускает дым в темноту. Ветер тянет его в сторону сада, туда, где бассейн еще шумит голосами и музыкой. Там ее смех, ее ноги, чужие руки, которые он мысленно уже по очереди переломал. А здесь, рядом, только дерево, забор и одна раздраженная панк-художница. — Очень смешно, — отвечает он, чувствуя как дым царапает горло, как наждаком, приятно больно. После ее губ на его, его губ на ее — все, что царапает, кажется логичным продолжением вечера. — Ладно, — махает она рукой. — Ты вовремя. Мне нужен слушатель. Конечно нужен. Ты всегда делаешь вид, что все знаешь заранее, но когда мир начинает вести себя слишком по-идиотски, тебе нужен тот, кто подтвердит: да, все вокруг идиоты. Разумеется, кроме тебя. И, возможно, меня. Немного. Она забирает у него сигарету обратно, делает еще одну затяжку, жмурится, как кошка. — Представь, — начинает, — ко мне только что подкатывал Кевин. Кевин, мать его, Гнапур. В своем костюме "альфа репер на максималках". — Уже страшно, — хмыкает Родрик, прислоняясь плечом к тому же участку забора, что и она. Дерево холодное, рука чуть ноет после удара в коридоре, как идеальное напоминание: да, все это было не сном. — Он подошел, — продолжает она, — посмотрел своими глазами "я клею младшеклассниц и думаю, что это сексуально" и... Слова Дженис как будто проходят через фильтр. Он слышит "Кевин", "подкатывал", "секс-бог", но перед глазами все равно стоит тесный коридор и ее резко вздымающийся бюст. Иэн рассказывает про чужие попытки ухаживаний, а он мысленно снова и снова возвращается к тому моменту, когда Реджина сама решила перестать только смотреть и наконец-то дернула его вниз. На фоне этого, любого Кевина с его "может быть ты и я..." хочется просто выкрутить звук на минимум. Но ради приличия и сохранения дружбы, Хэффли иногда приходит в реальность. Она кривляется, имитируя голос и паузы, и это выходит настолько похоже, что он давится смешком. — Я пыталась уйти, — раздраженно машет она рукой, — а он: "я слышал, тебе нравятся плохие парни", я чуть не умерла. Пришлось включать тяжелую артиллерию. — Сказать, что ты его убьешь? — предполагает он. — Сказать, что я уже занята, — мрачно улыбается Дженис. — Я сказала ему, что у меня есть парень. Он фыркает, даже не сразу вникая: — Боже. Даже самый тупой индус не поверит, что ты с Демианом реально можешь быть парой. Ну, разве что только в Хэллоуинскую ночь, в качестве эксперимента... Шутка слетает автоматически, как рефлекс, но во взгляде Дженис мелькает что-то похожее на смятение. Она смотрит на него так, что сигарета на секунду замирает между пальцами. Трезвее, чем весь дом вместе взятый, без привычной ухмылки. — Я сказала, что встречаюсь с тобой, гений. Нет. На секунду мир ставится на продолжительную паузу. Первое, что раздается внутри, не смех и не привычное "да плевать", а четкое, паническое: Нет. Нет-нет-нет, Дженис. Дым попадает не туда, он затягивается слишком глубоко и тут же кашляет, как идиот. Глаза слезятся, горло горит, но это все ничто по сравнению с тем, как его кроет от одной мысли: если этот идиот Гнапур проболтается, слух долетит до Реджины быстрее, чем у него успеет зажить губа. — Что? — выдыхается он, когда горло перестает гореть. — Ты… что? Перед глазами тут же всплывает чужая помада, кроличьи уши, ее палец у его рта и то, как она первая потянулась, чтобы его поцеловать. То, как она выдохнула ему в лицо "тебе больно" — и это впервые за долгое время звучало как мнимая забота. Ты только что пометила меня как своего, Джордж, пусть и в своей больной системе координат. А теперь по дому ходят слухи, что я чей-то там парень. Тебе это точно не понравится. Где-то под ребрами неприятно холодеет: если эта чушь дойдет до нее достаточно быстро, все, что случилось в коридоре, легко спишется на "он же опять прилип к кому-то, он такой". И этого ни за что нельзя допустить. И тут же, ниже, между этим холодом, поднимается другая, мерзко-сладкая издевка: а что, если она это услышит? Что, если она услышит и сожмется внутри так же, как сжалась, когда увидела меня с рукой Дженис у лица? Ее ревность это тоже вид признания. И он слишком хорошо помнит, как она выглядит. — Серьезно? — произносит вслух, голос выходит чуть более ровным, чем он чувствует. — Ты решила сделать меня частью своей легенды от безысходности? — Расслабься, — пожимает она плечами, затягиваясь новой сигаретой. — Ему надо было что-то, что звучит достаточно страшно, чтобы отвалить. "Я встречаюсь с чуваком, который отпинал короля парковки" сработало идеально. Он чуть свой язык не проглотил. Картинка встает в голове автоматически, как Кевин Гнапур, смотрящий на него издалека, с тем самым взглядом "с этим лучше не связываться, у него не все в порядке" уже на следующей неделе. Он хмыкает, но внутри уже щелкает счетчик. Окей. Один пьяный индус уже уверен, что я твой бойфренд. Школьный телефон, конечно, не почта FBI, но когда об этом узнает больше людей, меня либо выкинет из собственной игры… либо переведет на другой уровень. Он смотрит на нее чуть дольше, чем надо. На полутемное лицо, на волосы, сбившиеся в хаос, на дым, который обводит ее контур. Представить ее лицо, когда кто-то шепнет "ты знала, что твой псих теперь типа встречается с этой художницей?" — сладко, как глоток украденного алкоголя. Интересно, что будет, когда это дойдет до Джордж. Он почти успевает улыбнуться, когда дверь на террасу распахивается, и наружу, размахивая руками, выкатывается Демиан. Разумеется. Как только разговор начинает становиться по-настоящему неприятным, судьба выкидывает на сцену клоуна, чтобы никто не успел сказать вслух то, что потом нельзя будет отвинтить назад. — Дети тьмы, вы тут! — объявляет он, будто ведущий телепередачи. Родрик, все еще чуть сиплый после кашля, косится на Демиана и выстреливает первое, что приходит в голову: — Она только что сказала Кевину Гнапуру, что мы встречаемся. Ты в это веришь? Демиан замирает. На секунду перестает размахивать руками, медленно поворачивает голову то на одного, то на другую. Лицо становится удивительно серьезным, почти трезвым. — А разве вы не встречаетесь? — спокойно интересуется он. Тишина натягивается, как струна. У Родрика внутри что-то мерзко проваливается вниз. В висках стучит: просто скажи, что это очередная идиотская шутка. Дженис тоже на долю секунды будто теряет дар речи. И только потом Демиан заламывает руки, сгибается пополам и начинает громко смеяться, держась за живот: — Господи, вы бы видели свои лица! — всхлипывает он. — Это лучше любого хоррора. Я чуть не поверил, что попал в параллельную реальность, где вы оба функциональны. — Ты дурак, — отрезает Дженис, но уголок рта все-таки дергается. — Пожалуйста, скажите, что вы не собираетесь проводить вечер, дымя на заднем дворе как пенсионеры. — Это называется "анализ и наблюдение", — возражает она. — Мы изучаем объект "коллективная тупость". — Коллективная тупость перемещается к бассейну, — объявляет Демиан. На нем уже нет плаща, только рубашка и цветастые шорты поверх, видимо, плавок. Волосы немного влажные то ли от пота, то ли от того, что уже нырял. — Там начинается главное шоу. И если вы думаете пропустить момент, когда кто-нибудь навернется с подиума, вы недооцениваете бога контента. Родрик кидает окурок в импровизированную пепельницу из пластикового стакана, который кто-то оставил на перилах. — Показывай, — говорит он. — Где ваши гладиаторские бои. *** Вокруг бассейна действительно людно. Свет от прожекторов отражается в воде, превращая ее в жидкое электричество. Вокруг валяются полотенца, пластиковые стаканы, чьи-то шлепанцы. Музыка отсюда звучит громче, чем в доме. Шейн вывел колонки поближе к воде, и теперь басы слегка вибрируют в груди, как второй пульс. И, конечно, центр композиции — она. Реджина сидит на бортике среди своей группы поддержки и еще нескольких парочек, прибившихся к импровизированному берегу. Обнаженные ноги свисают в воду, брызги слегка попадают на бедра. Ободок с ушками игриво блестит, как антенны, улавливающие каждый взгляд. Корсет сидит так, словно ее буквально вылили в этот костюм. И конечно, вокруг нее полукругом собралась футбольная команда, уже в бассейне и практически обнаженная. Один из парней с разбега ныряет рядом, окатывая всех водой, под общий визг. Другой тянет руку к ее колену, пытается провести по мокрой коже, но она резко, играючи отдергивает ногу и щелкает по наглым пальцам. — Руки, — легко читает он по губам. — Не туда. Все смеются, качок делает обиженное лицо, но поползает рядом, не отставая. Ты любишь, когда от тебя отлипают только по твоей прихоти, а не всерьез, да? Каждый из них, кто тянет к ней свои дрожащие руки, выглядит одинаково: зачесанные волосы, одинаковые самоуверенные смешки и переглядки между друг другом, одинаковое "эй, Реджи", режущее по слуху. Они меняются местами, как клоуны на представлении, а она для них как просто уровень доступа к статусу. В его голове они все лежат в одном файле с названием "слизняки", и все равно именно они стоят ближе к ее коже, чем он сейчас. Это бесит на каком-то очень низком, примитивном уровне. Единственное, что ненадолго успокаивает, у них есть право сидеть с ней у бассейна, зато у него во власти был ее рот в коридоре. Чистая арифметика, и кажется, что Хэффли в выигрыше, но в данный момент желание выбить каждого из них из кадра никуда не исчезает. Со стороны дома появляется Шейн, уже без футболки, в одних плавательных шортах и с полотенцем на плечах. Он подходит сзади, наклоняется, набрасывает полотенце ей на плечи и почти привычно зацепляет ее плечо ладонью, мягко притягивая ближе. Он буквально физически ощущает, как у него внутри что-то тихо сжимается и хрустит. Если бы ревность имела звук, она бы сейчас скрипела по зубам, как песок. Желудок отзывается вязаным тугим узлом. Он специально переводит взгляд в сторону, чтобы не рвануть вперед прямо сейчас. — Окей, — Демиан уже крутится рядом, оглядывая всех. — План такой: я прыгаю в бассейн как величайшая бомба в истории, все визжат, мы отвлекаем внимание с ее высочества, и мир становится немного лучше. — Только попробуй намочить мои рога, — бурчит Дженис, оставаясь на безопасной дистанции. — И я оторву тебе голову. — Ты не убьешь того, кто становится главной звездой шоу, — отмахивается он. — Смотри и учись. Он раздевается до плавок и бежит. По краю бассейна, размахивая руками, как пеликан. В момент, когда он отталкивается, время на секунду растягивается: толстое тело над водой, раскинутые ноги, и потом все рушится в один большой всплеск. Вода взлетает вверх стеной и окатывает ближайших — сразу же слышатся чьи-то визги, чей-то мат и пьяный лепет. Карен где-то сбоку вопит: — О нет! Я промокла до нитки! Гретхен визжит не хуже: — Мой макияж! Какого черта ты здесь делаешь, Хаббард?! Футболисты матерятся больше всех, а кто-то, наоборот, ржет и ждет второго прыжка. Он глядит на дорожку вдоль бассейна, на людей, на ее силуэт на бортике, и к счастью, уже знает, чем все закончится. Нагибается, быстро стягивает кроссовки, носки тут же намокают от разбрызганной вокруг воды, холод проходит через ступни, но ему даже нравится: земля под ногами становится реальнее. Кроссовки остаются сиротливо у бортика, как два свидетеля, которые потом расскажут, куда он делся. И вот в эту секунду, пока вода еще не успела улечься после Демиана, ноги сами делают то, что он даже не успевает нормально обдумать. Родрик разбегается и тоже прыгает. В одежде, разумеется. Футболка, джинсы, носки — все это на долю секунды становится броней, а потом тяжелеет, когда вода захватывает его целиком. Бассейн захлопывается над головой плотной крышкой светящейся жидкости. В ушах гулко, мир вокруг становится зеленым и размазанным пятном. На секунду он задерживает дыхание, глядя вверх, на силуэты людей по краю, свет от прожекторов, тысячи пузырьков. Так, наверное, и выглядит голова Реджины, когда мир вокруг нее кричит, а она делает вид, что просто сидит в стороне наблюдателей. Он выныривает прямо в чей-то мат: — Ты че, совсем поехавший?! — орет какой-то парень с черно-белым гримом на лице, отталкивая воду ладонью. — Это костюм, придурок, ты все испортил! — Ну да, — бодро отвечает Родрик, убирая мокрые волосы с лица. — Хэллоуин же. Теперь ты выглядишь более призрачно, Том. Лучше скажи спасибо. Кто-то рядом заливается смехом. Пара пьяных голосов поддерживают: — Да, вот это я понимаю, движ! — Еще одна бомба, давайте! В опасной близости слышен голос Карен: — У меня ресницы поплыли! Скажите, слишком размазалось? Гретхен причитает: — Я больше никогда не доверю свою укладку дешевому стилисту! Он поворачивается к бортику — к тому, на котором сидит она. Вода доходит ему до груди. Футболка тянет тело вниз и неприятно липнет к коже, но это все мелочи по сравнению с тем, как сейчас выглядит Реджина. Ее ноги блестят от капель. Костюм чуть намок снизу, на волосах тоже застряло пару капель, но благодаря какому-то магическому спрею укладка все равно держится ухоженными волнами. Она смотрит на него, прищурившись. — Ты совсем идиот? — громко спрашивает, чтобы все обязательно уловили нотки власти в голосе. — Или это такой новый вид суицида, утонуть в собственном стыде? Он подплывает ближе спокойно, без суеты, чувствуя, как вода сопротивляется каждому движению, как джинсы цепляются за поверхность. Подходит вплотную к бортику, отталкивается от воды и ставит ладони по обе стороны от ее бедер. Пальцы ложатся на холодный бетон, всего в нескольких сантиметрах от ее кожи. Ему достаточно протянуть большие пальцы еще на пару сантиметров, и он коснется ее бедра. Кажется, что всеобщее внимание держится только на этой маленькой нетронутой дистанции. И он не сокращает ее. Пока что. С этого расстояния он слышит ее дыхание сквозь общий шум. Видит, как у нее на шее подрагивает пульс и сверкает подвеска, когда он чуть ближе поддается вперед. Это то, чего не видно ни Шейну, ни толпе. Эту картинку снова видит только он, и сразу же отложит в голову, как еще одно доказательство: я был ближе к твоей шее, чем все эти идиоты, даже когда они стояли у тебя за спиной. Она привольно опирается ладонями сзади, слегка отклонившись, как будто позирует. Из этого угла она смотрит на него сверху вниз, но вода делает свое: на самом деле он почти на одном уровне с ее лицом. Стоит чуть сильнее подтянуться, и они окажутся совсем… близко. — Снова здравствуй, — говорит он, позволяя себе ленивую улыбку. — Я вижу, что ты промокла не настолько, чтобы я счел вечер удавшимся. — Я сейчас сделаю так, что ты вообще перестанешь считать, — огрызается она, но в голосе больше раздраженного веселья, чем настоящей злости. Все-таки алкоголь открутил регулятор. Он отмечает взглядом ее стакан, наполовину полный чего-то розового. На боку след от ее блеска для губ. Она замечает, куда он смотрит, и чуть поднимает стакан. — Это вообще-то не для тебя, — заявляет она. — Песик должен пить из миски на полу. — Песик сегодня подрабатывает спасателем на полставки, — отвечает он. — А ты уже еле держишь глаза открытыми. Благо, они все еще смотрят только на меня. Он уже до этого успел замечать мелочи, которые остальные списывали бы на легкую усталость. Как у нее пару раз едва заметно передергивало плечом, когда кто-то из футболистов шутил слишком громко и опасно близко. Как смех ломался на полуслове, когда очередной придурок наклонялся к ее уху. Как взгляд чуть плывет, когда она переводит его с одного лица на другое, но не потому что ей весело, а потому что алкоголь и адреналин дерутся за управление. Он почти физически чувствует этот момент: та грань, когда она еще держится безупречно, но тело уже подает первые сигналы "хватит". Трезвая Реджина обожает изображать пьяненькую, чтобы иметь оправдание для любой жестокости. Сейчас все наоборот: пьяненькая корчит из себя трезвую, чтобы не показать, что ей достаточно хреново. — Какой ты наблюдательный, — язвит она, чуть сильнее закидывая голову назад, будто растягивается, а не ищет воздух. — Что, решил сменить амплуа с "псих" на "мама"? Он неторопливо вытаскивает одну руку из воды. Локоть, предплечье, запястье — вода стекает по коже, собирается в капли и падает ей на бедро. Несколько тяжелых капель скатываются по голой коже чуть выше колена, оставляя влажные дорожки. А взгляд мгновенно перемещается с обнаженных ног на глаза, в попытке зафиксировать реакцию. Реджина не дернулась. Не передвинула ногу, не отстранилась, только пальцы чуть сильнее сжали край бортика позади. Хорошо. Он разрешает себе еще полсекунды понаблюдать за этим видом, где ее нога, его рука, вода между ними, и пальцами перехватывает стакан прямо у нее из рук. Легко, как будто это самое естественное действие в мире. Так забирают игрушку у ребенка, который уже наигрался. Вокруг сразу кто-то присвистывает: — Оу-оу-оу… — Воу, герой парковки, полегче… Реджина моргает. На мгновение ее лицо становится пустым, ни ухмылки, ни злости, только чистое удивление от того, что кто-то вообще позволил себе взять у нее что-то из рук без спроса. Потом маска возвращается, губы скручиваются в знакомую насмешку, но эта маленькая пауза уже аккуратно сложена к остальным в его личной коробке, с подписью "ты не такая неприкасаемая, каковой хочешь казаться". Она моргает, ресницы чуть слипаются от влаги и туши. — Эй! — Тебе уже хватит, — спокойно говорит он и залпом допивает остатки. Алкоголь обжигает горло. Вкус дешевый, местами отдаленно напоминает клубничный сироп и бензин. Она закатывает глаза, пока Родрик возвращает пустой стакан ей на колено. Каждый ее глоток, это шаг туда, где она становится менее острой, менее контролирующей, менее собой. Если кто-то и должен отключать ее тормоза, то явно не розовая жижа с рому и не парень, который когда-то уже утопил ее в бассейне своих ошибок. — Фу, — добавляет. — Даже тебе не идет пить такое пойло. — Ты охренел? — взрывается она, но уже смеясь. — Это был мой коктейль, идиот! Шейн его делал! Он чувствует, как внутри все снова глухо скручивается от его имени в связке с "коктейль" и "делал для меня". Но на лице этого почти не видно. — Тем более, — улыбается он. — Кто-то же должен оставаться трезвым, чтобы помнить все от начала и до конца? На поверхности это звучит как забота. Внутри это, по сути, ревность ко всему, что имеет над ней власть хотя бы на пару часов. Он еще секунду держится у бортика, позволяя себе смотреть прямо ей в лицо, недостаточно близко, и достаточно долго. Вода тянет вниз, бетон холодит ладони, но его не отпускает другое: мысль о том, как она сейчас выглядит, с мокрыми коленями, сердитым ртом и его пустым стаканом на колене. Ты сама недавно потянулась ко мне, а сейчас я забираю из твоих рук то, что тебе не полезно. Нормальный прогресс для токсичных отношений, да, Джордж? Он отталкивается от бортика и отплывает назад, ломая расстояние одним движением. Спина моментально перестает чувствовать ее взгляд, и почти сразу снова начинает, потому что он буквально ощущает, как она все равно прожигает затылок. Он не оборачивается специально. Знает, что это сводит таких, как она, с ума сильнее, чем любая ухмылка в лоб. Пару сильных гребков, и он уже у другого края, где меньше голосов и больше брызг от метушения Демиана. Вода шумит в ушах, приглушая общий гул вечеринки. Только тут, когда он цепляется за край бассейна, выпрямляясь, он замечает стоящую над ним Дженис. Та выглядывает из-за бортика, как прокурор на выездном заседании, и смотрит на него так, будто готова выдать приговор. — Только идиоты прыгают в бассейн в одежде, — объявляет она. Он бросает на нее красноречивый взгляд. На ней все тот же наряд демоницы и выглядит так, как будто вписалась сюда только потому, что адская канцелярия велела. — Смотри, еще один, — добавляет она с тоской, заметив рядом всплывшего Демиана все еще в рубашке. — Пара нефункциональных мозгов в непосредственной близости. — Остынь, сучка, — отвечает Демиан, отфыркиваясь и приглаживая мокрые волосы. — Если бы ты прыгнула вместе с нами, то мир на минуту стал бы счастливее. Он вертится в воде рядом, как слишком крупный щенок. Он не отводит от нее взгляда снизу вверх, упираясь локтями в бортик, и вдруг резко делает короткое движение рукой. Вода взлетает веером и с хлюпающим удовольствием окатывает ее по колготкам и юбке. Пара капель добирается до лица. — Эй! — она почти взвизгивает, инстинктивно отшагивая назад. — Ты что, больной?! Он усмехается, чуть наклоняя голову набок: — Будешь дальше киснуть, я тебя целиком окуну, ясно? — произносит спокойно, почти лениво, но в голосе есть что-то такое, от чего вода вокруг кажется холоднее. На секунду она замирает. Смотрит не на мокрые колготки, а ему в лицо, внимательно, изучающе, как будто впервые примеряет к нему ярлык "опасный" не как шутку, а как факт. Эта пауза длится дольше, чем надо. Он чувствует, как что-то в атмосфере рядом с бортиком натягивается. Улыбка у него получается хищная, почти добродушная со стороны, но Дженис хорошо считывает даже то, что скрывается под этой прослойкой. В глазах мелькает то, чего ему от нее больше всего не хотелось бы видеть, — осторожность. А потом Дженис делает то, что умеет лучше всего: ломает момент. Она резко раскидывает руки в стороны, принимает дурацкую позу "я самый веселый клоун" и, переигрывая, растягивает рот в фальшивой улыбке. — Так лучше, придурок? — последнее она почти выплевывает. Уголки ее губ дрожат так, что этой "веселости" хватит ровно до первого удобного момента, чтобы влепить ему подзатыльник. Демиан взрывается смехом, кто-то рядом тоже прыскает. Пара пьяных девчонок визжат, кто-то свистит. Из всех присутствующих не смеются только двое: Дженис, у которой в глазах сейчас целый каталог из новых проклятий, и Реджина, которая продолжает прожигать ему спину взглядом, как будто прикидывает, с какой стороны удобнее его утопить. Родрик вдруг оборачивается, и не сводя взгляда с Реджины, берет край футболки, одним движением стягивая ее через голову. Ткань липнет к коже, сопротивляется, вода прохладой бьет по открытому торсу. Джинсы тянут вниз, но сидят достаточно плотно, чтобы не улететь. Холодный воздух касается кожи, почти обжигая — после теплой воды кажется, что кто-то открыл морозилку. Капли медленно стекают по позвоночнику, собираются где-то у пояса. Он не делает из этого шоу, не поворачивается нарочито. Просто слегка меняет угол, и этого достаточно: затылком чувствует, как несколько взглядов вцепляются в него. Слышен смешок какой-то девчонки: — Окей, теперь понятно, почему его боятся. Непривычно быть под микроскопом не из-за драки или плаката, а просто потому что ты снял мокрую футболку. Он бросает ее к бортику, та с чавкающим звуком падает на плитку. Чуть поворачивается боком, делая вид, что просто устраивается удобнее, но на самом деле, чтобы проверить, смотрит ли Реджина. О да, она смотрит. Реджина проводит по его спине слишком долгим, слишком внимательным взглядом. Как будто оценивает, не пресс и не толщину рук, а… факт. Факт того, что он вообще есть, не стесняется, не прячется под слоями ткани, а все также в центре внимания. Внутри поднимается странное чувство. Ревность — к тем, кто видел ее в бассейне до него. Удовольствие — от того, что теперь она смотрит на него в этом же контексте. И темное, почти сладкое осознание: Да, Джордж. На этого психа ты тоже смотришь как на тело, а не только как на проблему. Он переворачивается на спину и отталкивается от бортика, давая себе проплыть несколько метров. Вода омывает уши, приглушает все голоса. Свет над ним вдвойне яркий. Каждый ее визг, каждый смех, каждое "не сейчас" он ловит ухом, как маяк. Где-то там, на бортике, она продолжает играть в свою игру, а он просто тщательно запоминает все ее ходы. Он слышит, как за спиной Демиан что-то кричит про крещение, как Дженис продолжает заботливо бубнить про реальность заболеть, и как Гретхен или Карен жалуется кому-то, что ее ресницы уже не те, что прежде. Но поверх всего этого есть одно ощущение, которое он удерживает изо всех сил: ее взгляд, который сверлит ему спину. Вот так, — думает он, не открывая глаз. — Привыкай к тому, что сцены с тобой и водой больше не только про твоих мальчиков прошлого. Теперь там тоже есть я. И тебе это нравится больше, чем ты позволишь себе признать. Он вспоминает ее вкус получасом назад в коридоре. Ее губы, ее укус, то, как она дернулась от крика Гретхен, словно ее застукали за чем-то неправильным, и то, как она потом смотрела на него, пока их носы едва не касались друг друга под пьяными взглядами присутствующих. И этого все равно катастрофически мало.