С любовью, R

Он не знает, сколько времени прошло с того момента, как хлопнула дверь дома Омана и музыка превратилась в глухой гул за спиной. Пять минут, десять, полчаса — неважно, время размывается, как свет фар на мокром асфальте. Зато Родрик знает другое: он сейчас обходит машину Реджины и садится не туда, где ему по статусу положено, а туда, где сидел каждый ее парень до него. Водительское. Дверь открывается с тем самым дорогим, плотным звуком, к которому его ржавый фургон даже близко не подбирался. Натуральная кожа, теплая подсветка, по-дизайнерски обклеенный стразами руль, панель передач, все кричит: "чей-то папочка хорошенько отвалил за то, чтобы его принцесса наслаждалась комфортом". И сейчас за рулем этой бронемашины сидит псих, отвечающий за комфорт королевы. Реджина уже на сиденье справа — он буквально запихнул ее туда минутой ранее, пока три идиота у крыльца наперебой предлагали подбросить ее до дома, и сама она уже открывала в телефоне мамин контакт, чтобы заказать семейное такси. Пришлось вырывать у нее из рук и тех, и других. — Ты вообще умеешь водить? — спрашивает она, уронив голову на подголовник и зло щурясь. — Или мы сейчас врежемся во что-то, и ты наконец-то пригодишься этому миру? — Умею, — отвечает он, заводя двигатель. Машина отзывается урчанием, не похожим ни на один звук его фургона или старой семейной тачки. — И, в отличие от тебя, я сегодня хотя бы помню, как меня зовут. Она фыркает, чуть поднимая голову. — Я просто немного веселая. "Немного" — это если бы она хотя бы попадала пальцем по экрану с первого раза. Он видел, как она трижды промахнулась по кнопке вызова, зато идеально попадала в его нервную систему при каждой фразе. Реджина за сегодняшний вечер, казалось, открывала рот только, чтобы бросить какую-нибудь колкость в адрес Хэффли. И он не смеет жаловаться, лишь усмехается про себя. Родрик выводит машину со двора, уверенно поворачивая в нужную сторону, даже не задумываясь. Он знает эти улочки слишком хорошо, даже если это совершенно в другой стороне дороги от его дома. Иногда он оправдывает себя тем, что просто хочет убедиться, что она не встрянет в проблемы. Чаще всего, даже когда Реджина удачно добирается до дома и уже давно находится у себя, переодевается, слушает музыку, играет с собакой или спорит с матерью — Родрик все равно позволяет себе чуть дольше задержать взгляд на ее распростертых окнах и мысленно вести заметки о ее режиме дня. Он делал это так часто, что запомнить дорогу, казалось бы, с любого авеню к ее дому не составит большого труда. И только на втором светофоре, когда он возвращается в знакомый маршрут, потому что за поворотом уже виднеется их школа, его накрывает одна простая мысль: Ты даже не спросил, куда ее везти. Молодец, Хэффли. Сталкер года. Он знает сколько минут займет вся поездка в позднее время, когда почти нет других машин, а сколько во время пробок, на какой заправке выгоднее всего стоять, когда она возвращается с прогулок. Любой нормальный человек сейчас спросил бы: "Куда тебя отвезти?" Он же просто молчит, и к счастью, она тоже. Родрик краем глаза косится на нее, вцепившись обеими руками за руль так, словно водит впервые. Эмоция шока слишком отчетливо читается на его лице, от чего даже появляется холодная испарина на лбу. Но Реджина, ожидаемо, занята другим: рукой пытается поправить заячьи ушки, которые чуть сползли набок, и одновременно достает из сумки зеркальце, приглаживая волосы. Какое-то время она молчит, водя пальцем по стеклу, потом вдруг хмыкает: — Почему ты даже ни разу не спросил, правильно ли мы едем? — не отрываясь от своего отражения, спрашивает она. — Или ты настолько самоуверен, что вслепую знаешь дорогу к моему дому? Горло пересыхает на долю секунды. Я держу это в голове каждый чертов вечер, детка. Он делает вид, что усмехается, но пальцы сами крепче сжимаются вокруг руля: — Город не такой уж большой, Джордж. Тем более, я напоминаю тебе о существовании навигаторов. Она хмыкает, снова бросая телефон на колени. Он надеется, что Реджина сейчас слишком пьяна, чтобы уловить в его словах отсутствие прямого ответа на ее вопрос. Его рука невольно тянется к карману джинс и Родрик одним движением вставляет телефон в подставку на приборной панели, но взгляд от дороги так и не отводит. Мне не нужен навигатор, когда дело касается тебя. Он ненавидит, что мозг превращает все в метрику. Но метрика, своего рода, контроль, а это единственное, что у него получается стабильно. Она то ли хмурится, то ли улыбается, и он не может решить, что опаснее. Ее сумка падает на коврик с глухим звуком, но Реджина даже не смотрит вниз. Ее взгляд прикован к стакану на приборной панели, что чудом не свалился ей на колени от быстрой езды. Реджина берет его в руку, раскачивает подтаявшие кубики льда с остатками намешанной дряни на дне и делает большой глоток, морщится, будто напиток недостаточно поклоняется ее языку, и тут же снова отпивает — назло, как будто спорит не со вкусом, а со всем вечером. На первом же повороте машина мягко качается, и часть алкоголя переливается через край прямо ей на грудь. О нет. Даже не вздумай смотреть туда. Реджина замирает на полсекунды, потом медленно опускает взгляд на декольте, а затем — на Родрика. И в этом взгляде нет слов, ни капли смущения, только ровное, ленивое "ну и что ты сделаешь?". Она медленно проводит пальцами по мокрому пятну, как по доказательству преступления, которое ей нравится. Стирает липкость с кожи, не торопясь. Родрик не двигается. Только ощущает, как в животе поднимается теплая, грязная волна —голод. Старый, тупой голод собственника. Он физически заставляет себя смотреть на дорогу. Две секунды. Три. Четыре. Ее локоть задевает подлокотник. Пять. Ее ноготь царапает пластиковую крышку стакана. Шесть. — Ты… — она тянет, будто пробует слово на вкус, — такой напряженный. Родрик коротко усмехается, не поворачивая головы: — Я за рулем. — Ой, да ладно, — Реджина фыркает и откидывается в кресло, но тут же снова оживает, будто в ней щелкнул переключатель. — Только попробуй сказать, что не мечтал оказаться на этом месте. Она вытягивает ногу вперед, каблук скользит по коврику, и вдруг начинает возиться с ремешком, потом с чулком, как будто ее раздражает ощущение ткани. Тугая резинка щелкает по ногтям, отстреливая Родрику в затылок приятным толчком. Пьяные пальцы нетерпеливые, упрямые и немного дрожащие. Он замечает слишком много: как дергается мышца на ее бедре, как она прикусывает губу, как в этом движении просвечивается демонстрация. Смотри. И он смотрит, потому что это приказ, выданный без слов. Его любимый вид приказа. Реджина чуть приподнимается в кресле, тянется к окну, опускает стекло до конца и высовывается наружу — холодный воздух тут же вваливается в салон. Он даже не успевает вовремя среагировать, как половина тела уже оказывается за пределами салона. — Реджина, — резко говорит Родрик, предупреждающе. Она поворачивает голову и улыбается. Широко, безответственно, так, будто контролирует ситуацию, но ему в это слабо верится. И тут Реджина делает еще одну вещь: распахивает рот, будто хочет что-то сказать, но вместо слов выдыхает смешок и поднимает стакан, как тост, в сторону ночи. Родрик одним движением перехватывает край ее шорт и тянет на себя. Из-за того, что машине приходится повернуть, его движение выходит слишком резким, а ее плечи уже упираются в спинку. Реджина моргает, и на секунду в ее глазах, затуманенными алкоголем, проглядывается что-то настоящее: раздражение, удивление и азарт. Каждый раз, когда ей удается получить нужную реакцию, она ловит невыносимый кайф. И его догадки подтверждаются тотчас, когда ее губы снова растягиваются в улыбке. Родрик удерживает руку на ее бедре еще секунду и отпускает. Взгляд снова устремляется вперед. — Ты хочешь вывалиться на дорогу? — Я хочу, — она тянет, будто ищет подходящее слово, — жить. И снова смотрит на него так, словно "жить" сказано не буквально, больше про то, чтобы ее видели. Чтобы ее хотели. Чтобы ее ловили. Она сползает ниже в кресле, нарочито лениво, почти театрально, как отрепетированная сцена. Пальцы снова цепляются за ткань на бедрах, но теперь медленнее. Показательно. Родрик чувствует, как у него пересыхает горло. Ну, здравствуй. Кто тут у нас, новая версия Реджины Джордж? Она не смотрит на него сразу, сначала на себя. На край костюма, где только что были его пальцы, на то, как ремень безопасности пересекает грудь. — Давит, — заявляет внезапно с раздраженным вдохом. — Что давит? — автоматически выдает Родрик, и в тот же момент ненавидит себя за этот вопрос. Лучше бы он просто прикусил язык. Реджина поворачивает голову к нему на полсекунды. Достаточно, чтобы убедиться, что он смотрит. И только после этого она, не торопясь, тянет пальцы под край костюма, возится там несколько секунд. Ее дыхание становится чуть громче, его же, кажется, напрочь отсутствует. Ткань шуршит, как шепот в толпе. Ее движения не выглядят аккуратными — он повторяет про себя — она пьяна. Но в них очень четко прослеживается намерение испытать его на прочность. Хэффли не двигается. Он держит руль так, будто это единственное, что удерживает его от того, чтобы сорваться. И вот она вытягивает из-под костюма бюстгальтер. Реджина с облегчением выдыхает, будто избавилась от чужого контроля. Несколько секунд вертит вещь в руке, специально не прячет, а ждет, когда он посмотрит в ее сторону. А потом отводит руку к окну и, даже не глядя, выбрасывает его наружу. Черная полоска ткани исчезает в ночи, как доказательство того, что правила можно выкинуть так же легко, как мусор. Родрик слышит, как воздуха в салоне становится катастрофически мало, словно он исчез вместе с ее бельем, за пределами тачки. И на его место появляется ее смех, тихий, самодовольный. — Так лучше, — бросает Реджина, будто речь идет о ремне. Родрик сглатывает, и почему-то ему кажется, что получается слишком громко, что Реджина могла это заметить. Он ловит себя на мерзкой, кристально ясной мысли: он только что увидел что-то запрещенное. И мозг тут же делает то, что делает всегда — ставит пометку. Только для меня. Хотя это ложь. Она просто пьяна, просто играет, проверяет, насколько далеко можно зайти без последствий. На несколько секунд между ними виснет пауза, которая в его голове заполняется серым шумом. На фоне слышен рев двигателя и ее дыхание. Родрик считает и это тоже. Один глубокий вдох. Два коротких. Один протяжный выдох. И в каждом почти произносится его имя. Ее колено слегка касается его ноги. "Случайно" в том смысле, в каком обычно оказываются спички рядом с бензином. Перед глазами вспыхивает короткая картинка — грязная, тяжелая, слишком ясная: пустая обочина, освещенная светом передних фар, темный салон с запотевшими стеклами, ее руки, блуждающие по его груди, затылку, лицу. Ее рот, который просит "еще", хотя она же будет ненавидеть себя за это утром. Родрик гасит разыгравшееся воображение с усилием, как тушит окурок об кожу. Он медленно, почти заботливо перехватывает ее оголенное колено — именно в тот момент, когда носок ее каблука приподнимается вверх, игриво скользя по его штанине. Там, где начинается игра "посмотри, как далеко я могу зайти". — Нет, — говорит он тихо. Реджина смотрит на его руку на своем колене и медленно поднимает взгляд. В глазах вспыхивает злость, и сразу же что-то другое, более темное: желание. Хэффли физически чувствует, как в ладонь впиваются иглы, а ремень безопасности вдруг начинает давить на грудь. — Это что? — шепчет она, словно рассчитывала совсем на другую реакцию. — Ты мне... отказываешь? — Пожалуйста, — голос срывается на хрип. В горле пересыхает. — Не мешай мне следить за дорогой. Если ты, конечно, хочешь добраться до дома живой. Хэффли с сожалением убирает руку, но оставляет ладонь лежать на коробке передач так, чтобы она видела, что он может схватить снова, если придется. Машина несет их вперед по знакомой траектории, а она тем временем переключает все внимание на вид за окном, словно этого разговора и не было. — Ты сегодня… — она снова пытается подобрать слово, пальцем рисуя неизвестные фигуры на запотевшем стекле, — как всегда, предсказуем. Это уже даже не возбуждает. Он фыркает, не отрывая взгляда от дороги и поворачивается к ней, изредка поглядывая на пустующее шоссе. — Знаешь, что реально предсказуемо? — начинает он. — Ты постоянно в центре внимания. Вечно смотришь, будто собираешься выжечь на мне клеймо, вечно делаешь вид, что тебе все равно, пока не начинается твое шоу. Она усмехается, но глаза на секунду закрывает, как будто от света фар. — Я хотя бы честна, — говорит. — А ты притворяешься, что ненавидишь людей, но зачем-то приходишь на каждое мое выступление и встаешь в первом ряду. Он сжимает руль чуть сильнее. — Ну да, — соглашается. — В последнее время я слишком часто перетягиваю все внимание общественности на себя. Особенно, когда главная актриса сама выволакивает меня за кулисы и целует в коридоре, чтобы заткнуть. Пауза наступает так внезапно, будто машина на миг тоже притормаживает. Реджина приоткрывает один глаз, смотрит на него в профиль. Улыбка соскальзывает, но ненадолго. — О, ты об этом, — протягивает. — Не думала, что начнешь скулить из-за одного невинного поцелуя. — Ты не права, — спокойно отвечает он, будто разжевывает простые вещи. — Их было три. Первый, когда ты решила заткнуть мне рот. Второй, когда поняла, что это работает. И третий, когда тебя позвала латиночка, а ты все равно дернулась позже, чем надо. — Не льсти себе, — раздраженно бросает Реджина и отворачивается к окну. — Это был рефлекс. Весь вечер вокруг меня бегали парни, которые хотели меня трахнуть, потому что место рядом освободилось. Ты всего лишь был под рукой и тем, кого можно было безопасно использовать. Безопасно, конечно. Если бы ты знала, насколько это не так. — Удобно, — кивает он. — Значит, я безопасный. И это только потому, что не лезу тебе в трусы, когда ты не в состоянии сказать "нет". Даже скучно, да? Она складывает руки на груди и все же возвращает взор обратно к нему, чуть прищуриваясь. Даже в полутьме видно, как у нее дергается скула, а голос звучит все так же отчетливо: — Скажем так, — тянет, упрямо поджимая губы, — ты ведешь себя как напыщенный взрослый. Это раздражает. — Спорить с фактами сложно, Джордж, — честно признает он. Молчание тянется пару секунд. Машина мягко вписывается в поворот, он автоматически сбрасывает скорость перед знаком. Она откидывается в кресло и уже почти закрывает глаза, но рот, к счастью или сожалению, не умеет молчать. Алкоголь странным образом развязывает ей язык. — Ты же девственник? Только честно, — внезапно заявляет, ни чуть не стесняясь. — Обожаю, когда мою сексуальную жизнь начинают обсуждать без прелюдий, — вздыхает он. — Можешь записать это в свой отчет. — Не увиливай, — она даже пальцем в его сторону тычет, но мажет и попадает в воздух. — Почему ты отказываешь мне, но вечно появляешься где-то рядом, ждешь, когда тебя позовут или дадут команду. А когда наконец видишь открывающуюся щель, ты все равно спрашиваешь разрешения или вовсе не решаешься. Что-то будет не так, если ты хоть раз не будешь просить? Она фыркает, откидываясь в кресло. — Хочется понять, ты сломан или просто воспитанный. Он на секунду крепче сжимает руль. Кожа под пальцами чуть скрипит. Особенно после того, как ты всю жизнь выбирала тех, кто даже не удосуживался спросить разрешения. — Знаешь, — произносит он медленно, — в мире, где половина твоих поклонников не различает "стоп" и "мне больно", тот, кто спрашивает или не решается, не самое страшное явление. Он краем глаза ловит ее профиль, где Реджина прикрывает глаза, но уголок губ дергается то ли от раздражения, то ли от того, что Родрик попал в точку. Хэффли возвращает взгляд на дорогу, чуть наклоняется вперед, будто внимательнее всматривается в огни впереди, хотя трассу и так знает наизусть. — Можешь дальше продолжать строить свои теории о моем девственном статусе. Мне нравится, когда ты думаешь обо мне дольше трех секунд. А у него в голове уже крутится совсем другое: Ты сейчас не контролируешь себя, Джордж. Смешиваешь "хочу, чтобы со мной считались" с "хочу, чтобы меня не щадили". Ты жалуешься, что я не лезу без сигнала, и одновременно ненавидишь всех, кто лезет без спроса. И если она когда-нибудь произнесет это трезвая, когда сама скажет "не спрашивай" и посмотрит так же честно, как в коридоре… Тогда, пожалуйста, не удивляйся, когда дверь действительно перестанет скрипеть, а просто распахнется. И жаловаться будет поздно. Пока что он остается там, где привык, у порога, у ее ног, как послушный сторожевой пес. С глазами на дорогу и руками на руле. Но мысль о том, как легко он мог бы переступить черту именно здесь, греет внутри куда сильнее, чем обогрев сидений. Реджина улыбается, но в улыбке уже больше усталости, смешанной с весельем, чем яда. Голова снова съезжает набок, щека упирается в стекло, веки тяжелеют. На секунду он думает, что она все-таки вырубится. Она какое-то время переваривает его ответ, потом фыркает, но уже без клыков: — Ты слишком быстро становишься занудным, — лениво тянет она. — Тебе больше идет быть… опасным. Последнее слово она проговаривает почти шепотом, глядя не на дорогу, а на его профиль. Свет от фонаря с улицы скользит по его скуле, по подбитому носу, по подводке, и он чувствует это внимание как физический груз. — В смысле? — хрипит он, не отрывая взгляда от трассы. — В прямом, — она чуть наклоняется к нему, задевая плечо плечом. — Ты хорошо смотришься, когда тебя боятся. И когда ты мокрый. И… — она криво усмехается, — когда у тебя губа разбита. Это делает тебя меньше похожим на щенка и чуть больше на мужчину. Он почти слышит, как где-то в голове ломается предохранитель. Лицо предательски нагревается, пальцы сильнее сжимают руль. Хорошо, что на улице, по крайней мере, темно. Спокойно, дыши. Ты хотел, чтобы она смотрела, и вот, она смотрит. Нельзя загрызать добычу в машине ее папочки. — Не расслабляйся, — добавляет она, словно прочитав его мысли. — Это не признание в любви. Я просто констатирую факт. Визуально ты почти не позоришься. — Сочту за комплимент, — бурчит он. — Давай так, — шепчет она, уголки губ поднимаются в знакомой хищной полуулыбке. — Если ты такой взрослый и "наблюдательный", как там было, то должен знать, что иногда рот полезнее держать занятым, чем умничать. Она говорит это слишком спокойно, почти буднично, но ее рука тем временем тянется к нему, сначала к вороту футболки, потом выше. Пальцы цепляются за цепочку на его шее, притягивают ближе, как поводок. Ее губы накрывают его резко, почти неуклюже вначале — алкоголь дает о себе знать. Но затем в этот поцелуй вдруг врастает та самая узнаваемая, до дрожи любимая манера: нажим, требовательность, вкус сладкого блеска, под которым в этот раз чуть явственнее чувствуется виноватый привкус вечера. Он чувствует, как у него моментально пустеют легкие. Одна рука судорожно сжимает руль так, что кожа под пальцами скрипит, другая сама дергается с места — вниз, к ее бедру, к колену, к этому короткому краю костюма. На полпути он ее останавливает. Как будто над ним кто-то нависает с табличкой: не здесь, не сейчас, не так. Секунды растягиваются, он отсчитывает их, как псих: секунда — ее нос чуть касается его, две — она глубже сдвигается к нему, три — ее зубы царапают разбитую губу, и боль смешивается с таким удовольствием, что даже голова чуть кружится. Четыре — она отстраняется сама. Поезд ушел. Машина все еще стоит на красном. Она откидывается на спинку, тяжело выдыхая, будто это было что-то незначительное, вроде глотка алкоголя. Он не сразу слышит ее голос. Вкус помады и спирта все еще стоит во рту. Слишком сладко, слишком остро. — Расслабься, Хэффли. Это вообще-то все еще Хэллоуин. Я завтра могу сделать вид, что этого не помню. А я нет, — честно фиксирует мозг. Она еще пару секунд дышит часто, будто сама себя этим поцелуем удивила, потом морщит нос и возвращает привычную маску: — Только не вздумай влюбляться, — бросает она, глядя в лобовое, как будто разговаривает не с ним, а с отражением в стекле. — У тебя все равно нет шансов. Сказано легко, между прочим, как "у тебя шнурки развязались". Привычное заклинание, которое она кидает всем подряд: держись на расстоянии, но не исчезай. Очень хочется схватить ее за затылок и показать, как много шансов у него на самом деле, но Хэффли лишь усмехается краем губ, не отводя взгляда от дороги и решает промолчать. Свет светофора меняется на зеленый, машина мягко трогается с места. Она уже смотрит в окно, а он все еще ощущает тепло кожи и ее пальцы на цепочке. Ему приходится снова смотреть на дорогу, хотя весь маршрут теперь делится на "до" и "после" того, как она сама потянула его к себе второй раз за один вечер. Он даже не пытается стереть ее вкус с губ. Сильнее прижимается к рулю и думает о том, что умение ждать, это, наверное, самое страшное, что в нем есть. Потому что если он смог выдержать это и не остановить машину прямо у обочины, чтобы продолжить начатое — значит, выдержит многое другое. Родрик и так за ней пол-города прошел в тени, переживет еще пару кварталов. Дорога к ее дому короткая ровно настолько, насколько это угрожает его легенде. Уже через пару минут, когда он сворачивает на знакомую улицу и видит вдали ее дом, сердце делает странный, тихий щелчок. Большой, теплый, слишком ухоженный. Белые колонны, черная дверь, идеальный газон, светильники, которые подсвечивают дорожку, как взлетную полосу. Он видел все это десятки раз ночью — издалека, из тени, с другого края улицы. Разница в том, что теперь он подъезжает по центральной дорожке, а не стоит в темноте у тротуара. — Добро пожаловать... — мрачно говорит она, открывая глаза, когда машина останавливается у крыльца. — в мой дом. Только не испачкай слюнями коврик в прихожей, ты ведь такое разве что в рекламных роликах видел? — Конечно, — отзывается он, глуша двигатель. — Ты проведешь мне экскурсию? Она криво усмехается и тянется к ремню. Пальцы плохо слушаются, ремень не поддается ни с первой, ни с третьей попытки. — Не двигайся, — вздыхает он, наклоняясь через нее. Пахнет ее духами, алкоголем и чем-то еще, его любимым, теплым, живым. На секунду он оказывается слишком близко к ее шее, и мозг уже шепчет: ты уже был здесь. Магнитный замок щелкает. Ремень освобождается. — Смотри-ка, — слабо ухмыляется она. Но Родрик дальше не слушает. Он выходит из машины, обходит ее и открывает переднюю дверь справа. С этого ракурса она выглядит почти мирной: ресницы прилипли, ободок чуть съехал, помада растерлась, выходя за контур губ. Она пытается выбраться сама, как и всегда, но каблук скользит по плитке, а помпон на шортах цепляется за сиденье. — Не убейся на финишной прямой, — говорит он и, не дожидаясь возражений, подхватывает ее на руки. Тело тяжелое, ведь ранее ему не доводилось таскать на себе девушек, но Хэффли не собирается сдаваться так быстро. Он уже знает, каков на ощупь ее вес, в килограммах это примерно пятьдесят. Он уже знает, как ложатся руки под колени и за спину, как ее голова автоматически опускается ему на плечо. Заячьи уши упираются ему в щеку. Так выглядит кадр из жизни, к которой он все время готовился издалека: нести Реджину Джордж в собственных руках, как выигрыш в лотерее. Он нажимает пальцем на звонок. Звук глухо разносится по дому, слышно даже сквозь дверь. Через пару секунд ему открывают, и на пороге появляется та, кого он до этого видел только мельком на фотографиях и на фоне в сторис. Миссис Джордж. Та же блондинка, та же улыбка "я дружу с людьми, которых должна воспитывать", тот же костюм "я не как другие мамы". Она оценивательно смотрит на него, потом на дочь у него на руках, и ее лицо светлеет, складки на лбу расправляются. Из глубины дома, из-за ее ноги, высовывается еще одна фигура, чуть поменьше, в таких же пушистых тапочках, как и мать. Младшая Джордж. Та самая девчонка с тех старых семейных фотографий. Кайли буквально прожигает его взглядом снизу вверх, как будто оценивает нового кандидата в бойфренды сестры: — Это и есть тот псих? — шепчет, не особо стараясь, чтобы ее не услышали. Миссис Джордж машет рукой: — Кайли, не называй людей психами, это грубо. Ты, должно быть, Родрик! Его на секунду клинит. Она знает, кто я. Конечно, она знает. Ее дочь, скорее всего, уже выплюнула мое имя с десятком ядовитых комментариев. — Да, — с задержкой отвечает он. — Я… из школы. Миссис Джордж смотрит на него внимательно, но не строго, скорее, как смотрят на нового питомца. Ее взгляд скользит по его лицу, задерживается на губах, потом на мокрых волосах, на размазанной подводке, как будто она отмечает не повреждения, а его фирменный стиль. И от этого почему-то становится неуютно. — Я знаю, — радостно кивает она. — Ты тот мальчик, который подрался с Аароном. Это было так... горячо! Она прижимает ладони к груди, как будто говорит о милом котенке, а не о потенциальном уголовном деле. Родрик ощущает, как этот момент все больше начинает напоминать вырезку из комедийного шоу: он ожидал претензий, вопросов, на крайний случай, угроз. Он ожидал, что его будут воспитывать. А его, оказывается, в этом доме оценивают. В холле тепло, пахнет чем-то сладким. Свет из люстры падает на белые стены, зеркала, глянцевые поверхности, и каждый отблеск будто подсвечивает его как чужеродный объект в витрине. Реджина у него на руках тихо дышит, но даже ее дыхание напрягается, она отчетливо слышит каждое слово. — Мам, не позорь меня, — процеживает она и откидывает голову назад, лишь бы не встречаться глазами с ним. Родрик чувствует, как ее пальцы чуть сильнее цепляются за ткань его футболки. Миссис Джордж приподнимает брови с тем самым выражением "не драматизируй", и только тогда будто вспоминает, что рядом есть посторонний. Но этот "посторонний" в ее глазах уже звучит как "кандидат". Она понижает голос, наклоняясь чуть ближе, как будто делится семейным секретом, хотя они стоят посреди коридора, и продолжает уже тише:. — В общем, мы считаем, что он это заслужил. Можешь звать меня просто Джун или мама! Он даже не успевает придумать, что на это ответить, как она добавляет, широко улыбаясь: — И спасибо, что привел ее домой. Ну конечно, наша Реджи не удержалась и притащила очередного красавчика! Фраза врезается под ребра, как тупой нож. "Очередной" прозвучало в его голове так, как будто ему только что перечислили поименно всех, кто до него бывал в ее доме как зачастивший гость. Сколько раз твой смех пах не мной, а ими? Он смотрит на Реджину, но она старательно отводит взгляд, будто ей противно от самой фразы, будто ей противно, что мама произнесла это вслух при нем. И Родрик вдруг ловит очень простую, очень опасную мысль: Я не очередной. Я не буду твоим "красавчиком". Я буду твоей привычкой. Твоей проблемой. Твоим самым неудобным фактом. Он никак этого не показывает. На лице стандартная, слегка растерянная, вежливая улыбка. Родрик по-прежнему умеет притворяться. — Да, конечно, — только и говорит. — Я… проследил, чтобы с ней ничего не случилось. — Ты такой молодец, — почти мурлычет она. — Поднимай ее в комнату, ты знаешь, где она? Слишком хорошо. — Разберусь, — кивает он. Коридор знаком до дрожи. Когда-то он представлял его по обрывкам: светлое дерево, белые стены, семейные фото. Теперь каждая деталь подтверждается: рамка с детской версией Реджины в розовом платье, дипломы, какая-то грамота от танцевального кружка. Лестница — пятнадцать ступеней, он считал их снаружи по окнам, а теперь считает ногами. На седьмой ступеньке он чувствует, как она тихо шевелится. — Отпусти, — бормочет. — Я сама дойду. — Конечно, — отвечает он. — Прямо сейчас упадешь и расшибешь себе что-нибудь, чтобы я потом снова исправлял чужие ошибки? Она не отвечает, только голова сильнее вжимается ему в плечо. Вдохи становятся более тяжелыми, ровными. Она засыпает у него на руках, пока он поднимается по лестнице, как будто так и должно быть. Ее комната выглядит в точности как на фото, но все равно по-другому. В сторис всегда было по два-три ракурса: зеркало, кровать, угол с гардеробом. Живьем — слишком много деталей, где уйдет целая вечность, чтобы рассмотреть и запомнить их все. Стены пыльно-розовые, но не настолько, чтобы вырвало. Большое зеркало в полный рост, рядом расположен комод с косметикой. Кровать — идеальная, с кучей подушек, сейчас с кучей вещей после того, как она собиралась на вечеринку, перепотрошив весь гардероб. Родрик прячет улыбку и отводит глаза, когда замечает на полу разбросанное красное кружево. Он аккуратно опускает ее на кровать, слегка сдвигая гору одежды в сторону. Осторожно снимает с нее туфли, но исключительно потому, что спать в каблуках даже для нее будет слишком. Одеяло поднимает и накидывает ей на ноги, потом немного помедлив, сдвигает выше, на грудь. Руки сами тянутся смахнуть с лица выбившуюся прядь, но останавливается в сантиметре. Ты и так уже слишком близко. С этого ракурса видно все то, чего не видно в школе. Как чуть трясутся ресницы, когда ей снятся, возможно, не самые приятные сны после всего случившегося. Как помада размазалась у уголка рта, оставив тонкую красную царапину. Как кожа на шее бледнеет там, где совсем недавно красовались синеватые тени от пальцев Сэмюэлса. Рука сама тянется выше, к шее и линии ключиц. Плотно сбитый комок фантазий подталкивает: от одного раза ничего не случится. Провести пальцем по этой линии и наконец-то узнать, такая ли она на ощупь, как он себе представлял сотни раз. Он снова одергивает себя, так и не решаясь переступить грань. Даже не столько из приличия, сколько из расчета на игру в долгую. Если он сейчас начнет путать "я не Аарон" с ее "делай, что хочешь", это закончится слишком быстро, и он даже не успеет вдоволь насладиться. Реджина ворочается, что-то невнятно бормочет, пальцами цепляется за край одеяла. И Родрик вдруг ловит знакомый звук в своей голове: тот короткий щелчок от застежки ремня на ее груди. Как будто память решила повторить сцену, чтобы проверить, выдержит ли он сейчас. Он замирает на секунду, стоя слишком близко. А слишком близко это опасно, но только для него. — Ты не он, — выдыхает вдруг, почти беззвучно. Сердце делает странный, мучительно приятный оборот. Я знаю. Ради этого мы здесь. Он делает шаг назад, давая себе пространство, и только тогда взгляд цепляется за доску с фотографиями. Пинборд с полароидами, опустевшие рамки для фотографий. На комоде и в мусорной корзине валяется пара фотографий лицом вниз. Родрик был бы не собой, если бы не решился поднять одну из них. Чтобы тут же пожалеть. Даже сейчас Аарон занимает больше пространства, даже не находясь в одной комнате с ним. Рука на ее талии, их сладкие улыбки фотографу и друг другу. Слишком вылизанные кадры, слишком идеальные, напоминающие рекламный буклет. Другие фотографии надорваны, на одном по центру виднеется складка, будто его пытались переломить пополам. На полу рядом еще несколько, где они в бассейне, Сэмюэлс держит ее за шею, она смеется. Снимок тоже помятый, как будто им оттирали что-то ненавистное. Он кладет их обратно по местам, стараясь не акцентировать внимания на просто огромном количестве ситуаций, где Аарон присутствовал в ее жизни, как заноза в заднице. Но то, что все упоминания о нем покоятся рядом с мусором воспринимается как очередной знак. Очередной крест на прошлом короле. Теперь место рядом с ее кроватью пустое. Доска над кроватью тоже с пятном там, где должна быть рамка. Место освобождено. И у него в голове тут же рождается мысль: кто-то все равно его займет. Вопрос только, чье лицо там окажется. Он отступает еще на шаг, давая себе люфт, и только тогда замечает на туалетном столике слишком вычурную обложку. Родрик знает, что это. Он тоже ведет личный дневник с записями обо всем, что ему удастся узнать о Реджине Джордж. Разумеется, у королевы тоже есть собственноручная тетрадь, где умирает репутация остальных. Конечно, помимо форума у нее должен быть аналог бумажного ада. Хэффли тянется почти автоматически. Ладонь сама опускается на обложку, большой палец сдвигает ее в сторону. Пружина с хрустом поддается. На первых разворотах он даже не задерживается. Вырезки из школьной газеты, полароиды, подписи разным почерком, унизительные прозвища. Чем больше Родрик листает, тем больше понимает, что, вероятно всего, сюда занесена вся школа вместе с некоторыми учителями и директором во главе. И он совсем не удивляется, когда видит снимок с Дженис и надпись сверху: "Дженис Иэн — лесбиянка, одержимая мной с восьмого класса". Родрик чувствует, как уголок губ сам поднимается. Следом идет черед Дэмиана. Фото с какого-то школьного мероприятия, в рубашке и с плакатом. "Слишком гей, чтобы быть просто фоном". Он переворачивает страницы быстрее. Чужие лица мелькают, как список грехов — почти все знакомы по новостям из форума, но его не интересуют чужие судьбы. Только когда он доходит до конца, запинаясь о последний лист, воздух в легких становится тяжелее. На последней странице небрежно вклеено его фото. Фото, явно вытянутое из чьей-то сторис: он у шкафчиков, наполовину в профиль, в своей любимой футболке, с тенью подводки и той самой полуулыбкой, которую он использует, когда не знает, убить кого-то или пошутить. И здесь, если честно, Родрику даже нравится, как он получился. "Фрик." "Сталкер." "Лузер-барабанщик." "Новая мишень для уничтожения." Так много фраз и все они подписаны разным почерком, но Хэффли прекрасно знает поименно всех авторов этого шедевра. Почти сразу у края фотографии, так мелко, что он сначала принимает это за случайную царапину карандашом, он замечает короткую ремарку. Нечеткая, как будто написанная в спешке, без желания, чтобы кто-то еще это прочитал. "Слишком вовлечен в меня и отстранен одновременно." Эти буквы он мельком видел в ее конспектах, на полях его собственных распечаток, в заметках на доске. Горло предательски сжимается. Смешно, ведь после драки с Аароном у него так не болела грудь, как сейчас, от безобидных двух строк. Он знает, что она никогда не скажет ему этого вслух. На публике Хэффли всегда останется фриком, сталкером, психом — с идеальными ярлыками, за которые можно спрятать все остальное. Но здесь, в ее личной бумажной помойке, он — эксперимент, который ей ровно интересен. Глаза на секунду щиплет так, что хочется моргнуть несколько раз. Родрик даже чувствует, как где-то под ребрами что-то дрожит, будто там тоже провели линию, только лезвием. Спасибо, что записала меня в свои диагнозы, Джордж. Это лучшая формулировка "ты мне не безразличен", на которую ты вообще способна. Он еще секунду стоит у кровати, переводит взгляд с дневника на нее и обратно. Спящая, без наигранной гримасы, с чуть приоткрытым ртом, она выглядит меньше, чем в школе. Девочка, которая слишком рано выучила слово "контроль" и слишком поздно слово "страшно". Он достает телефон в неведомом порыве. Пальцы действуют автоматически и быстро. Немного наклоняется ближе, чтобы в кадр попали он и кусок ее подушки. Его лицо в полутьме — мокрые волосы еще не до конца высохли после бассейна, подводка чуть растерлась по векам, губы опухли. На заднем плане она, с закрытыми глазами, в кроличьих ушах, под одеялом. Получается ровно так, как он хотел: он — четкий, она — мягкий силуэт, но узнаваемый. Улыбка выходит почти счастливой. Отвратительно честной. Щелк. Телефон еще не успевает потухнуть, как вверху вспыхивает красный кружок, кричащий о новых уведомлениях с форума. Потом второе, третье. Он машинально смахивает панель вниз и цепляется за несколько слов из всего контекста: "Королева вместе с психом" "Свалила с Хэффли??" "Аарон номер два?" В груди что-то довольное подает сигнал и расплывается по телу волнами сладостного предвкушения следующего школьного дня. Вот оно. Впервые за долгое время его имя стоит в одном предложении с ее именем не через слово "жертва" или "псих", а через "вместе". И тут же, сверху всем этим — ледяной плеск: а что, если к утру к этим тредам прилепится другой? Тот, где Кевин Гнапур радостно расскажет, что "эта панк-художница сказала, что встречается с Хэффли". Одно "Я с ним" от Иэн, и все его аккуратно выстроенные ассоциации треснут, как тонкое стекло. Форум любит простые истории. "Псих и художница" звучит слишком логично. "Псих и королева" — слишком взрывоопасно, чтобы в это поверили сразу. Он сворачивает уведомления, как закрывают страницу с грязной порнографией: не потому что не интересно, а потому что нужно продержаться до следующей серии, не сливая сюжет. На экране снова появляется фотография, первое совместное селфи. Родрик смотрит на него пару секунд, и где-то в глубине головы раздается самый мерзкий, честный голос: Сейчас ты официально становишься тем психом, который делает селфи со спящей девочкой в ее комнате. И не долго размышляя о правильности своего поступка и чувстве такта, отправляет его прямиком в переписку с Джордж. "Доставка выполнена, — пишет под снимком. — Жива, почти целая. Благодарности принимаю только лично." На секунду мелькает соблазн переслать эту фотографию еще и в общий чат, закрепить, сделать ее частью легенды "я был здесь", назло всем "Ааронам" и "Шейнам". Но это был бы слишком дешевый ход. Куда приятнее, когда у тебя есть кадры, к которым нет доступа ни у кого, кроме нее и тебя. Даже если она их сначала возненавидит. Он на секунду представляет, как это будет завтра: ее рука, тянущаяся к телефону, голова гудит, сторис еще не успели обновиться, а вверху диалогов — его имя. И первое, что она увидит утром, это не лицо какого-то левого придурка, не чьи-то лайки, не новые темы форума. Его лицо, в ее комнате, над ее спящей версией. Пусть у нее будет физическое доказательство того, что он здесь был. Что он видел ее беззащитной, и ровным счетом ничего не сделал. Что он мог сделать все те вещи, которых она боится, и не сделал. Он гасит экран, еще раз смотрит на нее. — Спокойной ночи, Джордж, — шепчет он достаточно тихо, чтобы этого никто не услышал. — Я подожду, пока ты восстановишься. Я уже знаю, каким будет твой ход. Он уже собирается выйти, но задерживается в дверях. В комнате тихо, только ее шумное дыхание и его тихие шаги. Если прислушаться, можно почти угадать, в какой момент ей приснится что-то неприятное: в эти секунды ее пальцы чуть сильнее сожмут одеяло, а брови сдвинутся к переносице. Часть его мозга, самая темная и честная, шепчет: Можно просто сесть в кресло у окна и остаться до утра. Следить, чтобы никто не вошел, чтобы она не проснулась от кошмара одна. Тут же другая часть, более прагматичная, добавляет: Если она проснется и увидит тебя сидящим в углу, все рухнет разом. Даже твои маленькие победы. Он отступает, заставляя себя оторвать взгляд. Уметь ждать, это не только про поцелуи. Иногда это еще и про то, чтобы уйти раньше, чем тебя поймают за чем-то нездоровым и непристойным. Стук в дверь заставляет его вздрогнуть так, будто это не дерево, а выстрел. — Да? — голос срывается, он спешно сбавляет тон, оборачиваясь. Дверь приоткрывается нешироко, и в щели сначала появляется мини-версия Реджины. Кайли. В пижаме с каким-то мультяшным принтом и телефоном в руке, она смотрит на него снизу вверх с тем самым интересом, с которым первоклассники смотрят на старшеклассника с гитарой. — О, — выдыхает она, распахивая дверь шире. — Ты еще здесь. Он на секунду ловит себя на мысли, что знает о ней больше, чем должен: какие клипы она смотрит в тайне от сестры и матери, а когда исчезает из поля зрения семьи в своей девичьей комнате. Сравнение с Грегом всплывает само: такой же маленький ураган, только в версии "выросла среди блесток и кредиток". — Да, — кивает он. — Но я уже ухожу. — Я видела тебя на видео, — выпаливает она, как признание. — Карен показывала. Ты круто дерешься. Она улыбается шире, в точности копируя мимику Джун, потом кусает губу, будто набирается смелости: — Если хочешь… я могу показать тебе свою комнату. У меня там… — она сбивается, краснеет, — коллекция… всего. Ты же слушаешь рок? Мне нравятся такие. Он ощущает, как внутри все сжимается в неприятный ком. Не от нее — она просто ребенок, который увидел живого персонажа с экрана. От самой идеи, что любая Джордж в этом доме потенциально может на него запасть. — Спасибо, но я реально должен свалить, — выдыхает он, натягивая на лицо вежливую полуулыбку. — Давай в другой раз, ладно? Кайли морщит нос: — Жалко. Потому что зная Реджину, другого раза может и не быть. — Ты ее недооцениваешь, — машинально срывается у него. — Разве она не говорила в последнее время только обо мне? Она хихикает, и на этом, к счастью, все. Отступает к стене, освобождая ему проход. — Ладно, ты прав. Может быть, еще не все потеряно, — говорит она. — Приходи еще. Я люблю, когда у Реджины появляются странные друзья. Нет, крошка, один странный друг у нее уже есть, — думает он, выходя в коридор. — И это самый вежливый ярлык из всех, что на меня сегодня навесили. На лестнице его снова перехватывает миссис Джордж: — Останешься на чай? Кофе? Я тут купила новый сидр… — Спасибо, но нет, — вежливо отвечает он. — Мне еще домой. Она кивает, чуть разочарованно, но не настаивает: — Ты правда хороший мальчик, Родрик. Приходи, если она тебя пригласит. Или даже если не пригласит. О, миссис Джордж, если бы вы знали, как часто я уже "приходил", когда никто не приглашал. Он выходит на улицу. Ночь встречает его прохладой и тишиной, которая слизывает остатки басов из головы. Машина отца где-то в другом конце города, ее тачка прямо за его спиной. В кармане вибрирует телефон несколько раз подряд. Он не достает его сразу. Сначала считает шаги от ее двери до калитки. Ровно двадцать один. Потом количество окон на фасаде, где еще горит свет. Три. Одно из них — ее. Ему нравится, что мир снова можно измерять. Что после хаоса есть цифры. Они хотя бы не врут или не делают вид, что ничего не помнят. Только когда оказывается на тротуаре и разворачивается, позволяя себе последний взгляд на дом, включает телефон и мельком смотрит на экран. Форум продолжает сходить с ума. В личке от Дженис короткое: "Ты жив?" Он уже набирает "почти", но стирает. Пусть пока все строят догадки, чем закончился этот вечер. Ему нравится эта пауза. Этот вакуум, в который люди сами заливают свои фантазии, как дешевый алкоголь в свои глотки. Пусть варятся, нервничают, думают, что он сейчас где-то один, злой, мокрый и неприкаянный. На самом деле Родрик куда опаснее, когда спокойный. Когда у него в голове уже все расставлено по полкам. Ну привет, новая точка на карте. Теперь я знаю, как выглядит твоя жизнь не только снаружи, но и изнутри. И ни один из тех идиотов у бассейна не может этим похвастаться.