С любовью, R

Она просыпается так, будто ее вытащили из воды за волосы. Сначала слышит звук, а точнее, его отсутствие. Не будильник, не музыка, не мамин телевизор из гостиной — тупая, липкая тишина, которая давит на виски сильнее любого баса с вечеринки. Потом видит свет, запоздалый, утренний, без фильтров. Он просачивается сквозь шторы тонкими иголками и втыкается прямо в глаза. И только потом подтягивается ощущение в теле: горло сухое, во рту сахар, привкус алкоголя и хлора, голова тяжелая, как будто внутри кто-то медленно перекатывает шар для боулинга из одного полушария в другое. Под одеялом тепло, подушка привычно подстроилась под затылок, но это не спасает. Тепло не лечит, когда внутри кипит кровь. Реджина лежит лицом в подушку и пытается не думать о вчерашнем, потому что думать всегда означает вспоминать. А вспоминать, это собирать происходящее на вечеринке по кускам, как битое стекло: осторожно, чтобы не порезаться, и все равно умудриться порезаться. Сначала в памяти всплывают оранжевые огни, гирлянды из тыкв, блеклые вспышки чужих сторис в темноте. Бассейн, холодная плитка под босыми ступнями, визг Карен сбоку, смех Гретхен где-то вблизи, чей-то мокрый торс под рукой, чей-то голос слишком близко к уху. Потом хлорная вода в носу, запах травки, его голова, выныривающая из воды, мокрые волосы и глаза, которые смотрят не как у остальных. Слишком внимательно и трезво. Затем пустой коридор, его пальцы на талии, его дыхание у губ, ее собственный голос, который не слушается, и вместо очередной шутки выдает что-то опасно честное. Ее рот, который сам тянется, чтобы заткнуть его. Металлический привкус на языке, сдавленный вздох, который точно был не его. И, наконец, машина. Родной салон, мягкий кожаный руль под его руками, заячьи уши давят на голову, она смеется, что он ведет себя привычно и слишком правильно, как собака у двери, а потом этот дурацкий рывок. Второй поцелуй из ее инициативы, рука в его волосах, его пальцы на ее шее, и его мучительное твердое "нет", чтобы оттолкнуть, поставить точку, и этого достаточно, чтобы похолодеть внутри. Какого же ты все-таки высокого о себе мнения, щенок. Телефон вибрирует где-то рядом. Затем снова. Потом начинает делать это почти без пауз, как будто в сговоре с ее головной болью. — Господи, замолчи… — шепчет она, не открывая глаз. Ей приходится вытащить руку из-под одеяла. Пальцы нащупывают на тумбочке прохладный металл. Экран вспыхивает, ударяя по глазам, от чего Реджине приходится прищурится. Через пару минут мир, который только что был бледным и расплывчатым, внезапно получает контуры. Сначала она видит двадцать три пропущенных от мамы, Гретхен и Карен разом, несколько сообщений от пары одноклассников, с которыми она не общалась со времен девятого класса, а также сотни уведомлений с форума. Она моргает, пытаясь снять наваждение, но картинка реальности остается неизменной. Чат с Гретхен разрывается от обеспокоенных сообщений, Карен не перестает спамить, их общая группа тоже трещит по швам, но это все неважно. Реджина никогда не придает этому особого значения, пока взгляд не натыкается на тревожное: "Это правда?" Желудок неприятно сжимается. Правда… что? Она даже не хочет открывать форум, предугадывая что-то страшное, к чему ее психика после ночной тусовки еще не полностью восстановилась, но палец сам жмет на уведомление. Лента прогружается, и первым же в лицо вылетает жирный заголовок: "Хэффли с Реджиной вместе?" Удар точно по лбу. Она прокручивает вниз, стараясь не акцентировать большого внимания на преувеличенные догадки, но затем появляются фотографии. Кривые, обрезанные, зернистые, с шумом, с чужими руками в кадре. Не те, к которым она привыкла, где выглядит фотогенично, под нужным углом и с фильтром, а кошмарные, живые, настоящие. Она видит себя сзади, и кожа покрывается мурашками: кроличьи уши наперекосяк, лямка боди сползла с плеча. Видит, как кто-то держит ее под руку, и этот кто-то — с размазанной подводкой, в мокрой футболке и с распухшей губой. Гребанный, мать его, Хэффли. На другой фотографии под новым постом взяты крупным планом их силуэты у машины. Его ладонь на ручке двери, ее ноги, болтающиеся в воздухе. Где-то со стороны вспышка, а он даже не оборачивается, как будто привык, что на него смотрят с повышенным интересом. В комментариях творится полная неразбериха, настоящий ужас — в целом все то, что она ненавидит в людях, только сжатое в текст: "Охренеть, он реально сделал это?" "Так вот как богатые лечат свои комплексы." "Ну все, псих трахнул королеву, можно больше не приходить в школу." Зубы сжимаются так сильно, что ноет челюсть. Она чувствует, как внутри поднимается знакомая, обжигающая волна злости и стыда. Они даже не говорят о ней. Не о Реджине, ни о ее выборе, даже не о ее внешнем виде и о ее поступках. В центре обсуждения, как ни странно, "королева" и этот оболтус. Статус, символ, достижение для чужого рейтинга и невменяемая фигура рядом с ней — абсолютная дурь и наивная смелость в одном флаконе — Родрик Хэффли. Даже во фразе "Псих трахнул королеву" субъект — не она. Смешно от того, насколько они заблуждаются. Если бы. Экран закипает, нагревается и тормозит, но кое-как поддается. В списке закрепленных чатов на самом верху подсвечивает не прочитанным диалог, на который она до сих пор не решается нажать. Кровь будто смещается в одно место, приливает к лицу со скоростью света, а где-то под грудью берет в тиски. Там красуется лишь одна фотография. В ее комнате, с включенным теплым светом от ночника. Она на заднем плане выглядит спящей, помятой и недовольной, с размазанной помадой, с приоткрытым ртом. И рядом, на переднем плане, как издевка жизни, он. Мокрые пряди свисающие к лицу, губы растянутые в идиотскую полуулыбку, насмешливый взгляд будто устремлен сквозь объектив, прямо на нее позади. Просто удовлетворенный, почти домашний песик. "Доставка выполнена. Жива, почти целая. Благодарности принимаю только лично." Несколько секунд она только рассматривает. Сердце бьется где-то в горле. Реджина не считает это милым или романтичным. Его очередной выпад больше походит на заявление, "я видел то, что другим не позволено. И я оставил след." Она сжимает телефон так, что тот едва не трещит. Внутри поднимается жар. — Твою мать… — выдыхает она в подушку, и не очень понятно, кому именно это адресует. Телефон летит обратно на прикованную тумбу с ожидаемым глухим ударом. Одеяло летит следом. И именно в этот момент, когда обостренные чувства напоминают оголенные нервы и любая мелочь, кажется, может довести ее до ручки, дверь приоткрывается без стука. — Реджи? — голос, слишком бодрый для этого утра, настолько раздражающий в это мгновение, что ругательство почти слетает с языка. Мама высовывается из дверного проема и сначала лицом, а потом, не дожидаясь разрешения, заходит целиком, в своем любимом домашнем костюме, с идеальным хвостом и кружкой кофе в руке, как будто сегодня она в образе ведущей утреннего шоу. От нее тянет парфюмом и чем-то свежим, от чего хочется удариться головой о стену: мир, оказывается, где-то уже успел принять душ и выпить воду. — Детка, ты наконец-то проснулась? Господи, просто убейте меня. Она медленно поднимает голову с подушки. Лицо отзывается болью, даже попытка приподнять бровь отдает в виски тупой пульсацией. — Нет, — хрипло. — Может быть, частично. Джун оглядывает комнату. Взгляд цепляется за разбросанные вещи на полу, за туфли у двери и гору одежды по другую сторону кровати. Но вместо "какой кошмар, ни дня без бардака", глаза подозрительно загораются. — Ты вчера… — начинает осторожно, как будто заходит на запретную территорию, — приехала кое с кем, помнишь? Она сжимает пальцами край одеяла, будто это единственное, что удерживает ее в постели, а не заставляет выкатиться под кровать и умереть там. — Мам, — предупреждающе тянет Реджина, — если ты сейчас начнешь… — Я ничего не начинаю! — Джун тут же поднимает свободную руку в знак капитуляции, но игривая улыбка никуда не девается. — Я просто уточняю. Делает маленький глоток кофе, оценивает состояние дочери еще раз и добавляет, с мерзко довольной искренностью: — Кстати, он понравился мне гораздо больше, чем… — она чуть склоняет голову, как будто перебирает варианты в голове, — душка-Аарон. У Реджины внутри что-то неприятно дергается. Имя, которое она старательно вычищала из памяти, лезет, как старое пятно. — Давай только без этого, — она морщится сильнее, закрывая глаза на секунду. — Я не нуждаюсь в твоем одобрении. — Как его… — мама щелкает пальцами, будто пытается поймать мысль. — Роджер? Родни? — Родрик, — вырывается быстрее, чем нужно. И это тоже раздражает. Джун хватает это как кость. — Точно, Родрик! — оживляется она. — Он такой смелый и вежливый, знаешь. Присмотрись к нему, думаю, с ним тебе будет... безопаснее. Последнее слово звучит и воспринимается, как отдельный плевок. Безопаснее, чем с кем? С твоим золотым мальчиком, который душил меня, пока ты делала вид, что ничего не замечаешь? — Мам, у тебя что, нездоровая тяга к обсуждению чужой личной жизни? — мрачно уточняет Реджина. — Хотя, зачем я спрашиваю. Ты всегда такой была. — Не преувеличивай, — отмахивается Джун, закатывая глаза. — Я просто рада, что у тебя есть… — она делает выразительную паузу, — выбор. И что появился кто-то, кто может о тебе позаботиться. Не мне же постоянно забирать тебя с ваших молодежных мероприятий. Желудок снова делает сальто. Он вчера сказал "нет", и это звучит как забота, да. Только ее никто не спрашивал, нужна ли она ей. — Мам, мне плохо, — ровно говорит Реджина, сглатывая сухость во рту. — Можно без психологического насилия на сегодня? Лицо матери на секунду смягчается, но привычная игривая маска быстро возвращается на место. — Ладно, ладно, — поднимается она, подхватывая кружку. По пути к выходу все равно не удерживается, чтобы не бросить через плечо: — Только имей в виду, я всегда на твоей стороне. Джун отступает к двери и напоследок подмигивает: — Если захочешь обсудить, я на кухне! Дверь закрывается. "Классная мама" оставляет после себя запах дорогого кофе и ощущение, что в этом доме стен меньше, чем камер наблюдения. Телефон снова вибрирует. Она хватает его почти автоматически. На экране вспыхивает новый пост с форума, в превью, в очередной раз высвечивается ее имя и слово "псих". Она листает дальше, намеренно, хотя ей сейчас нельзя. Она слишком… неконтролируемая. Чат с Хэффли все еще сверху, как язва. Она почти нажимает "ответить", палец на секунду зависает над клавиатурой. "Удались." "С какого хрена ты…" Но даже спустя несколько попыток, строка ввода остается пустой. Она блокирует экран и снова швыряет телефон обратно. Взгляд цепляется за потолок, пустой, как ее мысли. Думать совершенно не хочется. *** Она не знает, сколько времени сидит в душе. Вода уже перестала быть ошпаривающе горячей, но холодная действует лучше, чем анальгин. Смывает хлор, чужие касания, его взгляд у бортика и его запах, нотки которого она до сих пор, кажется, чувствует в комнате. Вода хорошо смывает чувство, как будто ее кто-то видел слишком близко. Ну, по крайней мере, Реджине хочется в это верить. Перед зеркалом она делает то, что делает всегда. Привычная субботняя рутина: патчи от отеков, увлажняющий крем, выпрямитель для волос. Руки двигаются автоматически, по заученной мантре. Внутри все так же гудит, но снаружи лицо постепенно собирается в привычную маску. Когда она, наконец, готова, раздается очередной стук, на этот раз более наглый. Дверь чуть приоткрывается, и внутрь буквально вваливается Кайли. Она едва достает ей по грудь, но уже уверенно пользуется гардеробом Реджины. На ней блестящий топ, явно не по размеру, и леггинсы, волосы собраны в небрежный пучок. Новенький телефон, естественно, в руке. — О, ты живая, — констатирует сестра, запрыгивая на не заправленную постель. У старшей Джордж начинает нервно дергаться глаз. — Форум уже хотел объявить тебя пропавшей. — Я подумываю объявить их умершими, — отвечает Реджина, приподнимая бровь. — Чего тебе? Кайли сияет как ребенок на Рождество и широко улыбается, даже не стесняясь своих отсутствующих передних зубов на нижней челюсти. — Я хотела спросить… — начинает она с невинной миной, которая у нее никогда не бывает невинной, — это правда, что ты теперь с этим… психом? — Ты могла бы хотя бы делать вид, что не получаешь оргазм от слова "псих"?, — сухо отвечает. Хотя Реджина сомневается, что она уже понимает значение этого слова в ее-то одиннадцать с лишним. — Я уважаю традиции, — парирует Кайли. — Так что, вы теперь типа… официально? Форум уже взорвался новостью. — Форум взорвется, когда я туда доберусь, — обещает она. — А насчет "официально" — иди учи математику. И, эй, какого черта ты вообще отслеживаешь мой школьный форум? — Это был не ответ, — тянет сестра. — Слушай, если он придет еще раз… — она запрокидывает голову, смущенно смеясь, — ты можешь, ну… дать мне его инсту? Или ссылку… где ты его отрыла? Она говорит это легко, как будто спрашивает, можно ли взять джемпер, хотя сама не нуждается в одобрении. Но у Реджины внутри что-то странно дергается и вспыхивает. Родрик ей, в целом, не нужен, и всякое проявление ревности и собственничества у людей принимает за слабость, но мысль "мое" на секунду становится громче головной боли. — Зачем он тебе? — спрашивает она слишком спокойно. Кайли пожимает плечами, кусая губу. — У нас много общего, — честно говорит. — И ты же все равно с ним долго не протянешь, — она улыбается так, как могут только младшие сестры, — ты всегда бросаешь первая. Пауза. Никакого логичного объяснения, почему Кайли вдруг заинтересовалась парнями постарше, и почему последняя фраза немного уколола ее самолюбие. Реджина натягивает на лицо идеальную улыбку. — Расслабься, — говорит. — Он не твоего уровня. И добавляет, чуть тише, с лезвием: — А теперь вышла вон из моей комнаты, иначе я напишу мальчику, за которым ты бегаешь всю среднюю школу, и расскажу ему о твоих влажных фантазиях. Кайли хмыкает, вскакивает: — Когда ты стала такой злой? — бросает она через плечо. — И только потом не плачь, когда он уйдет к кому-нибудь… попроще. Дверь хлопает. На секунду в комнате становится очень тихо. Слишком тихо. Когда уйдет. Она презрительно отмахивается от мысли. Если кто от кого уходит, так это она. Всегда. Реджина Джордж привыкла, что мужчины ломаются под ее чарами или, проще сказать, манипуляциями. Бегут за ней, умоляют о втором шансе, ползают на коленях. А Хэффли… Он не кинулся, а остановил. И теперь мозг Реджины, к ее собственному отвращению, возвращает эту сцену снова и снова, как будто пытается понять: это унижение или… что-то другое? *** Воскресный вечер наступает как приговор. Они "просто зайдут", "просто посидеть, как раньше", "просто обсудить зимний бал". Она уже заранее знает, что "просто" не бывает, когда в комнате эти двое и одна свежая сплетня. Первой приходит Гретхен, с пакетами сладостей, в аккуратной кофте, с уложенными волосами, где явно перестаралась с образом "особо не наряжалась". На лице привычная натянутая улыбка, которую она примеряет, когда ей неуютно оставаться с Реджиной наедине. Немного с опозданием, следом влетает Карен. В буквальном смысле, чуть не спотыкается о ковер. Гретхен даже не успевает пройти в гостиную. — Девочки! — шепчет она, будто у них тут подпольное собрание. — Смотрите, что у меня есть! Она, даже не разуваясь, ставит на стол бутылку. Темное стекло, золотая этикетка, пробка, как у тех, что открывают в фильмах под салют. Особенный алкоголь, который не так просто достать в каждом магазине. — Это лимитка, — радостно сообщает Карен. — Папа купил на какой-то супер закрытой вечеринке, и я такая, типа: "о, круто", и взяла одну. — Подожди, то есть фактически, ты ее украла? — с приподнятой бровью причитает Гретхен, пока Реджина внимательно вчитывается в сорт и название вина. — Он даже не заметит, честно! — сразу начинает оправдываться Карен. — У него таких еще миллион! Реджина смотрит на бутылку, на логотип, цену которого даже можно не знать, достаточно взглянуть на шрифт, и все станет предельно ясно: это очень дорого. Неожиданно ловит мысль, от которой пробегают мурашки: Если бы Родрик это увидел, он бы или рассмеялся, или разозлился. Потому что для него это вне зоны досягаемости. У него нет роскошного особняка на закрытой улице, богатых родителей, чьи деньги решат любую проблему. У него есть душноватая компания фриков, грязные улицы и привычка считать шаги. И это одна из немногих причин, по которой они не могут быть вместе. А это ее мир. Мерцающие стеклянные бутылки с историей, "лимитированные коллекции", что доступны не каждому, папы, которые сделают все, чтобы побаловать своих детей. Мир, в котором она выросла. Где-то на фоне всплывает воспоминание: облезлый старенький джип у школы, смятая пачка сигарет в руке, тонкая цепочка, которая стоит наверняка меньше пробки этой самой бутылки. Две параллельные вселенные. Она принадлежит одной, Хэффли — другой. И это одновременно вводит ее в отчаяние и заводит. — Открывай, — говорит она Карен тоном, когда отдает приказ. Карен послушно копошится со штопором, чуть не ломает ноготь, но в итоге пробка с приятным хлопком вылетает. Комната заполняется дорогим, взрослым ароматом. Вино разливается по бокалам. Глаза Карен блестят, хотя она даже не успела сделать и глотка. — Я так рада, что мы снова втроем, — говорит она. — Я думала, ты нас убьешь после вчерашнего… — Еще не вечер, — лениво отзывается Реджина, делая маленький глоток. Терпкий алкоголь обжигает горло, но приятно, не то что намешанное бухло на вечеринках. — Итак! — встревает Карен, не умея долго сидеть в тишине. — Зимний бал, шоу талантов, это мы уже сто раз проходили. Мы делаем наш танец, как всегда, да? Мы можем сделать новые... — Не надо новых, — обрывает ее Реджина. — Старое работает. И в этом "старое работает" кроется ее философия. Контроль работает, роли работают, корона приносит результат, пока никто не пытается снять ее руками. Зачем что-либо обновлять без острой нужды? Гретхен сжимает бокал двумя руками, как спасательный круг, и делает вдох. Маленький, но заметный для тех, кто ее знает. А слишком хорошо ее знает только одна. — Кстати… — начинает она аккуратно. — Мне нужно сказать вам кое-что важное. Реджина поднимает взгляд. Внутри чуть поднимается привычное раздражение от этой фразы, ведь обычно после этого люди преподносят сюрпризы, которые не согласовывали с ней. — Только не говори, что ты беременна, — бросает она. — Мы слишком красиво для этого живем. Карен прыскает в бокал. Гретхен нервно улыбается. — Нет, что ты! Ну… в общем,— она ерзает на месте, то поправляя юбку, то заправляя пряди за уши. — Просто мои родители купили путевку на Гавайи, которая как раз припадает на рождественские каникулы. И… — она смотрит на них, как приговоренный на суде. — Мы улетаем ровно в те дни, когда будет бал. Я… возможно, не смогу выступить. Тишина щелкает, как выключатель. Реджина медленно ставит бокал на место, делая вид, что ничего не услышала. Смотрит, как капля вина стекает по стеклу вниз, оставляя тонкий след. — Тогда откажись, — говорит она. Гретхен моргает, как будто ее ударили по лбу. — Что? — Откажись от поездки, — повторяет Реджина, как будто объясняет очевидное. — Это просто Гавайи, Гретхен. Ты была на море тысячу раз. А танец всегда один. — Вообще-то, — не выдерживает Карен, — на Гавайи она еще не была… — Карен, закрой рот, — не меняя тона и не поворачивая головы, говорит ей Реджина. Карен тут же замолкает. Гретхен зажимает пальцы покрепче вокруг бокала. Она улыбается, будто извиняется за то, что у нее есть жизнь. — Реджи… — голос осторожный, как будто она вступает на минное поле. — Это моя мечта. Папа копил, планировал, он реально… Ну, я не могу просто сказать "нет, я не поеду, потому что Реджина Джордж так сказала"… — А я, значит, ничего не планирую? — губы Реджины выгибаются в улыбке, но глаза не улыбаются. — Ты несколько лет подряд выходила со мной на сцену, и все было нормально. А теперь тебе вдруг приспичило. Стоп, ты сейчас несешь чушь, — мелькает где-то в глубине, но она заставляет подавить это чувство и приподнимает подбородок выше. Реджина не привыкла останавливаться, когда на кону стоит контроль. — Это не "вдруг", — настойчивее говорит Гретхен. — Мы это обсуждали еще летом. Ты просто не слушала, как всегда. О, вот это уже интересно. — Как всегда? — переспросит Реджина. — Ты сейчас серьезно? Карен начинает сжимать в руках бутылку, как святую воду. Вглядывается то в одну, то в другую. Напряжение в комнате густеет, как сироп. — Да, серьезно, — говорит Гретхен. В голосе появляется непривычная твердость и накатывающая истерика. По шее поднимается красное пятно, пальцы сжимаются в кулак на колене. У нее всегда дрожали руки, когда она пересказывала сплетни, но сейчас дрожь другая, от злости. — Ты постоянно так делаешь! Она говорит негромко, но каждое слово звучит отчетливо. Комната чуть сжимается, воздух становится плотным, как перед грозой. Кажется, вот-вот и произойдет взрыв невиданных масштабов. Если Карен простительно быть чуть глупой, тогда для Гретхен так лажать перед ней просто непозволительно. А сейчас она лажает, и понимает это, но все равно идет дальше. — Сначала ты ввела для нас отдельный школьный дресс-код, потом запретила мне носить круглые серьги, только потому что ты их уже носишь! Хотя мои стоят на порядок дороже! Она вскидывает подбородок, будто это важная деталь, за которую можно зацепиться и вернуть привычную иерархию, но голос все равно дрожит. — И теперь говоришь, "откажись от поездки", просто потому что ты так решила! Реджина улыбается еще шире. Челюсти чуть сводит, улыбка режет кожу изнутри, но снаружи все выглядит безупречно. Вот мы и полезли в банковскую ячейку с накопленными претензиями. — У тебя что, месячные? — спрашивает она сладко, чуть наклоняя голову набок, как будто искренне интересуется. — Не путай берега, Гретхен. Я спасаю тебя от позора в купальнике из прошлогоднего сезона. Ты сама потом спасибо скажешь. Карен прыскает от нервов, прикрывая рот ладонью, но тут же прикусывает губу, как только ловит взгляд Реджины. Глаза у нее наивные и круглые, как у испуганной мыши, которой включили слишком громкое шоу. У Гретхен дрожит подбородок. Пальцы впиваются в край юбки так, что костяшки белеют. — Нет, — говорит она. Лицо краснеет все сильнее, но теперь это не просто смущение, это что-то похожее на накопившийся стыд за саму себя. — Если так подумать, ты всегда меня от чего-то спасаешь! Запрещаешь разговаривать с Джейсоном, потому что он не нашего уровня! Распускаешь неправдивые слухи про его семью, только потому, что его сестра не пригласила тебя на День рождения, хотя ты бы и так не соизволила прийти! Гретхен делает резкий вдох, почти всхлип, но сдерживается. Голос поднимается на полтона: — Ты даже пыталась флиртовать с ним, чтобы проверить его намерения, пока тебя не вырвало от него! В этом кроется твоя, так называемая, "забота"? Да, она это сделала. Наклонилась, улыбнулась, провела рукой по его руке — чистый эксперимент, проверка на верность. И да, ее реально чуть не вывернуло от его дешевого одеколона и пошлых шуток. И что здесь такого? Это называется контроль качества, Гретхен. — Так и есть, — спокойно отвечает Реджина. — Джейсон просто мудак, помешанный на длинных ногах и экзотике, почему ты вообще сохнешь по нему который год подряд? Он не твоя лига. Плечи Гретхен подрагивают. Она будто спотыкается об это слово, но не падает, а наоборот, выпрямляется. — А твоя лига — этот поехавший барабанщик? — резко выпаливает, будто боится, что не успеет выговориться. — Ты сама вообще слышишь себя? Карен делает тихое "оу-оу". Вот оно, все накопившееся выходит наружу. — Ты не подпускаешь нас к обычным парням, потому что они "недостаточно хороши", — продолжает Гретхен, и голос уже срывается. Она делает жест рукой, будто отмахивается от невидимых правил. — Но при этом таскаешься с Хэффли, который вообще даже не отсюда! И мы не знаем, что у вас происходит, потому что ты ничего не говоришь, ты только делаешь вид, что всем управляешь! "Таскаешься". Слово неприятно скребет. Она бы предпочла "управляешь", "играешь", что угодно, но только не это. Воздух в гостиной становится внезапно жестким, а пауза тяжелой. Карен перестает даже моргать, наполненный до краев бокал застывает у ее губ. Свеча на столе потрескивает слишком громко для одной свечи. Музыка из кухни едва доносится, будто из другой жизни. — Вообще-то, — тон Реджины становится ледяным, отшлифованным, будто заранее была готова к подобному исходу, — то, что у меня происходит с кем бы то ни было, касается только меня. На секунду даже ее собственный голос кажется ей чужим. Слишком спокойным для того, что творится внутри. Прямо сейчас по телу пробегает ощущение, что по венам течет раскаленный металл. Настолько она на пределе. Реджина в шаге от того, чтобы взорваться ответной тирадой. — О, правда? — Гретхен смеется глухо, нервно, почти истерично. Смех у нее вылетает коротким рывком, как кашель. — Тогда, может, не стоит вести себя так, как будто мы твои куклы… Она делает шаг назад, но взгляд не опускает: — …пока ты сама не можешь решить, кто ты, палач, спасатель или… — она запинается, то ли от страха, то ли потому что слово слишком грязное даже для нее, — жертва? Последнее слово висит в воздухе, как удар. Карен роняет взгляд в бокал, будто боится, что сейчас оттуда вылезет что-то страшное. Хорошо, все. Достаточно откровений на сегодня. Реджина делает глубокий вдох. Сейчас она должна убить ее, но вместо этого что-то внутри трескается. Незаметно снаружи, но так отчетливо внутри. Горечь в том, что часть сказанного является правдой. Она действительно не до конца разобралась между Аароном, который давил, и Родриком, который остановил ее, когда должен был использовать любую возможность приблизиться. Карен не выдерживает и вклинивается, поднимая телефон, как флаг перемирия: — Девочки… — голос дрожит. — Я не хочу встревать… но вы видели это? На экране высвечивается скриншот с форума. Ее взгляд автоматически цепляется за жирную строчку внизу: "Да они реально мутят, ребята! Дженис сама подтвердила!" Ей кажется, что сердце на секунду перестает биться. Просто делает короткий рывок, будто проверяет: ты уверена, что хочешь это знать? — Дай сюда, — говорит она слишком тихо. Карен послушно передает. Гретхен молчит, как будто все слова закончились минутой назад. Телефон холодный, в разводах от чужих пальцев. Реджина чувствует, как собственные ладони становятся влажными, но сжимает так, что суставы побелеют. Она перечитывает фразу несколько раз, как будто от количества повторов буквы должны сложиться во что-то более приличное, но те не складываются. Тогда она опускается ниже, открывает комментарии под этим заявлением, уже не контролируя, зачем ей в это углубляться. Реджина правда пытается зацепиться за любую лазейку. Кевин Гнапур перебрал с алкоголем, решил просто привлечь внимание, просто постебался над театральной шизой. Это же форум, боже… Но потом взгляд цепляется за время поста в углу скрина. "Пятница, 21:08" Ее пальцы немного немеют. Карен, будто чувствуя нужду добавить масла в огонь, стеснительно произносит: — Там еще внизу… время. Этот пост был еще на вечеринке, Реджи. То есть… это было уже… ну… До того, как я поцеловала его в коридоре. До того, как я поцеловала его в машине. Голова на секунду становится пустой, гудит от чистого белого шума. Внутри что-то проваливается, а в животе открывается дыра — не "бабочки", не привычное "я контролирую игру", а черная, липкая пустота, как будто из нее вытащили важный орган. Вот теперь логика складывается в очень неприятную картинку. Его ладони на ее талии у стены. Его пальцы на ее шее в машине. Его "нет", как очерченная граница и насмешка в лицо: "Я не пренадлежу тебе, ведь я уже чей-то". Она крепче сжимает телефон, чувствуя, как ногти впиваются в чехол. Дженис, конечно. Ее вечная головная боль. Эта помешанная неудачница с высоким самомнением, которая никогда не вписывалась в ее представления о дружбе. Да, несмотря на то, что раньше их родители дружили, несмотря на то, что Дженис часто зависала у нее дома в детстве. Тогда еще без подводки и дырок в ушах. Тогда еще "нормальная". Иэн всегда казалась слишком чужой и сложной. Не часть их мира. И именно к этой чужой он пошел… первым. Не к самой желанной игрушке школы, а к той, кого она годами позиционировала как "ошибку системы". Серьезно, Хэффли? Сначала помойка, потом трон? Реджина в упор смотрит на текст. Слово "вместе" начинает вызывать жжение в глазах, но кажется, будто это больше от раздражения, чем от задетой гордости. Ее грудь часто вздымается, глаза звереют, сужаются в одну точку, так, что даже подруги отшатываются в сторону. Сейчас она похожа на бомбу замедленного действия. Она резко швыряет телефон обратно Карен. — Это бред, — говорит заученным тоном, которым отбрасывают все, что ранит. — Дженис живет, чтобы портить мой имидж. Она могла написать "да" на вопрос "ты спишь с директором", лишь бы... — Там еще несколько теорий, — тихо добавляет Карен. — Якобы Родрик изменил ей с... тобой. Я не до конца поняла... — Конечно, ты не поняла, — отрезает Реджина. Где-то в грудной клетке всплывает чувство, которое она ненавидит больше всего: не беззвучная ярость, даже не зависть, а... сомнение. Гретхен впервые за вечер смотрит на нее не как на обвиняемую, а как на человека. — Реджи… — осторожно произносит она. — А тебе... не все равно? Вопрос повисает в воздухе вместе с тишиной, словно еще немного, и она оглохнет. Реджина должна сейчас рассмеяться, сказать что-то вроде: "мне все равно на всех, кроме собственного отражения", но рот почему-то сухой. Она допивает остатки вина залпом, чтобы смочить горло и спрятать подкатывающий к лицу жар за алкоголем. Сцена в голове вырисовывается с предельной точностью, как он отталкивает ее в машине, пока она пьяная тянется снова. Его взгляд больше не восхищенный, не голодный, а жалостливый. Чертовы "мы не будем этого делать" в тоне. Тогда она списала это на его слабо скрываемое волнение, переутомление, что угодно. На то, что он ее слишком уважает. Сейчас эта ситуация приобретает новый угол. Некрасивый, как те исподтишка снятые фотографии, когда они покидали вечеринку. Он не остановился потому, что так было бы правильно, а потому, что уже сделал выбор. И не в твою пользу. В груди что-то сжимается с такой силой, что хочется сесть обратно, обхватить себя руками и разрыдаться. Она, разумеется, этого не делает. Вместо этого медленно поднимается, стряхивает невидимые крошки и пылинки, сжимает руки в кулаки. — Мне все равно, — произносит четко, по слогам, чтобы звучать более уверенно. — Но если вы еще раз принесете мне чужой мусор, я заставлю вас им подавиться. Голос звучит почти спокойно, почти. Гретхен и Карен опускают глаза. На секунду в комнате становится тихо, но уже в следующую тишину разрезает ее собственный голос, обращаясь к Гретхен: — Ты улетаешь на Гавайи. Делай что хочешь. Мне… — маленькая пауза, — плевать. Ложь. Ей не плевать на то, что будет с Пластикс, и подходящей замены у нее, как назло, нет. Ей просто нужно вернуть контроль хоть над чем-то. Гретхен уже открывает рот, но Реджина продолжает: — И если ты еще раз решишь "высказать мне свою правду" в моем доме, — она улыбается, но улыбка отнюдь не теплая, — подумай, насколько тебе нравится твое место под солнцем. Гретхен бледнеет. В ее глазах читается плохо скрываемая обида, злость, унижение, но она не из тех, кто будет кусать хозяйскую руку. Реджина это видит, и, что самое страшное, знает, что Виннерс не уйдет, не так и не по-настоящему. Потому что она любит безопасность и свой статус. Любит быть рядом с Реджиной, даже если это больно и почти невыносимо. Гретхен моргает, как будто не верит в только что услышанное. — Что? — Сказано же, — кидает Реджина, — ты начала строить из себя мученицу — получаешь отпуск. Только учти: когда вернешься, место может быть занято. Вот это уже она, прежняя. Точнее, ее защитная система. Гретхен обязательно сделает все, чтобы переубедить родителей поменять даты отпуска. На самом деле она любит свои цепи, просто иногда они натягиваются сильнее. Карен неловко двигается на диване. — Реджи… — шепчет она. — А что с ним? Ну, с Родриком? Хороший вопрос, Карен. Хороший, сука, вопрос. Реджина смотрит на бутылку в руках Карен, на бокалы, на этот идеально богатый вечер в идеально богатом доме. И вдруг ей становится предельно ясно: богатство не спасает от унижения. Оно только способно сделать унижение публичным. Тишина на долю секунды становится почти физической. Она усмехается, но без радости. Реджина поднимает не тронутый бокал Виннерс и точно также осушает его одним глотком. Алкоголь помогает держать голос в ровном диапазоне. — С ним? — она медленно ставит бокал обратно. — С ним все просто. Пусть спасает свою Иэн, я все равно остаюсь вне конкуренции. Но я против того, чтобы меня записывали в побочный квест. Она поднимается с дивана и уносится на кухню, как будто просто меняет сцену. На самом деле ей нужно отойти. Хоть на пару метров, чтобы не перегрызть кому-то горло. Затем устало упирается ладонями в столешницу и закрывает глаза. Ты — Реджина Джордж. Ты пережила худшее в мужчинах, поэтому переживешь и это. Тебя не оставляют, это ты уходишь. Но где-то глубже, под всеми слоями лака, контуринга и язвительности, внутренний голос шепчет то, чему она никогда не даст имя: Почему не я? Почему не она — с идеальным лицом, телом, и выигрышным статусом? Почему она — та, кого постоянно слишком много, оказывается… лучше? Реджина остается недостаточно непонятной, недостаточно "своей" для его мира. Недостаточно "настоящей", как ему, наверное, кажется Дженис. Может, в этом все и дело: она слишком тщательно отрепетировала себя, и теперь, когда рядом появляется кто-то, кому не нравится театр, он спускается на ступень ниже, в подвал, где играют альтернативу. Она открывает глаза и тут же встречается со своим отражением в черном стекле выключенной плиты. Лицо по-прежнему остается без единой трещины. Ничего, трещины будут внутри. Там безопаснее. Она возвращается в гостиную так, будто ничего не случилось. Гретхен вжимается в диван, Карен делает вид, что читает чат. Никто не уходит, не хлопает дверью из-за небольшого скандала. Все в привычных натянутых масках, и это логично. Мир, в котором она живет всегда. Реджина берет свой бокал, садится в центр, как в трон. — Расслабьтесь, — говорит она ровно. — Шоу талантов все равно будет. Я найду для нас третью. В школе полно желающих. — Я… я попробую поговорить с родителями, — поспешно выдыхает Гретхен, словно боится, что ее уже вычеркнули. — Может, получится улететь на день позже… или вернуться раньше… Я правда постараюсь, честно. — Делай, что хочешь, — повторяет Реджина, не глядя. — Я не собираюсь подстраивать жизнь под чьи-то горящие туры. Она откидывается на спинку и смотрит в экран выключенного телевизора, где отражается их троица: две фигуры по бокам и она в центре. Карен сглатывает. Гретхен виновато опускает взгляд. У Реджины в голове уже крутится что-то похожее на план, с размытыми контурами, не чистый. Скорее, ощущение: она найдет способ выяснить, что между ним и Дженис и когда это началось. И, если окажется, что он действительно решил сделать из нее просто эпизод на фоне своего романа, она сделает из него пример. Настолько громкий, что форум еще будет молиться на те дни, когда обсуждал "королеву и психа" в жанре романтики. Потому что если есть что-то, что она ненавидит больше, чем унижение, так это ощущение, что ее можно заменить. И где-то на самом дне, под обидой и яростью, все еще тихо лежит и плавится другое: она не думала, что вообще способна захотеть кого-то так. Что сможет представить — пусть в самом конце перед выпуском, когда наконец все эти школьные роли сгорят, — что да, может быть, она могла дать ему шанс. Именно это делает боль такой острой. Потому что теперь в ее планы вклинивается Дженис Иэн. Карен нервно смеется над очередной увиденной шуткой. Гретхен тоже, автоматически повторяя. Они смеются, потому что так проще, чем признать, что в этот вечер разрушили что-то глубоко внутри Реджины Джордж. А она сидит, пьет, планирует и чувствует, как в горле холодный комок превращается в ледяную пластину. Если Хэффли решил, что может касаться ее мира — пусть узнает, как ее мир умеет давить в ответ, по больному. И теперь ей хочется сделать так, чтобы он пожалел, что вообще научился говорить слово "нет".