С любовью, R

У Родрика, в отличие от большинства придурков в этой школе, есть одна особенность: он приходит в столовую раньше всех, потому что знает, когда сюда выползает толпа. Знает, где в это время стоят учителя, под каким углом в окна падает свет, чтобы не бить по глазам, а подсвечивать зал, как сцену, и где лучше всего видно ее стол. Он сидит спиной к стене, с видом на весь зал, ковыряет вилкой в чем-то вроде мясной подливы (по консистенции больше напоминающей строительный клей с сыром) и делает вид, что увлечен телефоном. Но на самом деле краем глаза ловит отражение в стекле. Там, где мелькают светлые волосы, черная юбка, колготки, которые он уже успел изучить до последней молнии на перепонках. Еще до того, как он успевает как следует спрятаться в своей голове, напротив плюхается поднос. — Убейте меня, — объявляет Дженис вместо приветствия. На ее рубашке распласталось жирное пятно рагу. Рубашка, конечно, была серой. Ключевое слово "была". Она садится так, будто стул тоже в чем-то виноват, громко отодвигает в сторону, садится и начинает нервно тереть ткань салфеткой. Соус только еще сильнее размазывается. — Тебя уже, кажется, кто-то попытался, — отзывается Родрик, доедая свою порцию. — Но промахнулся по жизненно важным органам. — Закрой рот, — рычит. — Ты вообще не имеешь права шутить сегодня. У нее под глазами темные круги, брови сведены, губы тонкой линией. Вся поза напоминает человека, который держится из последних сил и готов укусить любого, кто подойдет ближе, чем на метр. Он делает невинное лицо, привычно сглаживая острые углы. — Полегче, детка, — тянет, откидываясь на спинку стула и разводит руками, будто сдается. — Что, неудачный день? Салфетка в ее пальцах чуть рвется — бумага не выдерживает, а Дженис все еще почему-то пытается стереть то, что уже въелось. — Твоя любимая королева, — выплевывает она. — С мясным приветиком пожаловала. Можешь поздравить, твой фетиш на унижения теперь распространяется не только на тебя. Уголки его рта на секунду дергаются. Не то, чтобы улыбка, скорее нервный тик из-за упоминания знакомого прозвища. Где-то в затылке шевелится знакомое ощущение, когда собирается пазл, который он еще не видел, но уже знает, как будет выглядеть картинка. Родрик моргает. О, так все-таки коридор был лишь разминкой. Ты всегда стреляешь туда, куда целишься, Джордж. — Она сказала что-нибудь? — лениво интересуется он. Дженис хмыкает, но в этом звуке нет ни капли веселья. — О да, сказала, — передразнивает она, голосом на октаву выше, с карикатурной сладостью: — "Держись подальше от того, что тебе не принадлежит". Я даже почти почувствовала ее дорогие духи поверх запаха мясного говна. Нижняя губа дрожит, но как только Иэн видит, что он заметил, снова принимает свою вечную презрительную форму. Глаза, правда, все равно выдают. Там мелькает не только злость, но и что-то вроде уколотой гордости. Родрик опирается локтями о стол. Вилка зависает между тарелкой и ртом, капля подливки медленно стекает по металлу. Держись подальше от того, что принадлежит мне. Фраза в голове звучит ровнее, чем, вероятно, прозвучала в столовой. Без шума, без посторонних, только ее голос и смысл. Он прогоняет ее еще раз, медленнее. Тепло медленно расползается по груди, как… да, как то самое рагу по рубашке Дженис, только внутри ощущается сладким, липким, обволакивающим, как патока. Он не сразу отвечает. Потому что в этот момент взгляд сам собой уходит туда, куда тянет. К ее столу. Она сидит, конечно, в центре. Реджина что-то рассказывает, легко жестикулирует рукой с пакетом сока, смеется над неудачными шутками подружек, но не надрывается, не ломает голос — это другая, столовая версия ее смеха. Она делает это тихо, с контролем, чтобы только свои слышали. И самое интересное, ни одного взгляда в его сторону. Как будто он в одно мгновение перестал интересовать ее вовсе, как будто она не ставила каблук ему на грудь и не шептала, что он "удобная тряпка". Его пальцы сами по себе сжимают вилку сильнее. Коридор всплывает картинкой перед глазами и ощущением в теле, где тяжелый линолеум под коленями, холод металла шкафчика за спиной и ее нога, весом в сорок и еще десять килограммов власти, у него на груди, потом выше. Он тогда улыбался. Скалился потому, что иначе бы… выдохнул то, что нельзя. Потому что в тот момент он понял одну простую, отвратительно честную вещь: его тянет к ней несмотря на унижения. Всем казалось, что она его топчет, а у него под подошвой ее обуви оказалось самое ценное — отсутствие расстояния. И да, это чертовски заводит. — Окей, — Дженис швыряет использованную салфетку на поднос так, будто это голова Реджины. — Давай, скажи: "я же говорил, не туси со мной, пока здесь ее высочество". — А мне нравится, когда вы деретесь из-за меня, — честно отвечает Родрик. — Это даже в какой-то мере горячо. В смысле не ты, а... — Успокой свое эго, — огрызается Дженис. — Она это делает не из-за тебя, а из-за своего гребанного собственничества и чувства собственной важности. Ты просто пустышка в руках другой пустышки, Хэффли. Он с этим не спорит. В ее словах затесывается доля правды, ведь Реджина всегда прежде всего думает о себе и про свое имя. Даже если она делает вид, что ее не волнует чужое мнение, Джордж всегда украдкой наблюдает за тем, кто и что про нее говорит, вслух или в мыслях — не имеет значения. Но сегодня, когда она вдавливала его в пол, делала это не ради форума, не ради зрителей. Те были лишь бонусом. Настоящий прицел стоял на нем. Ты злишься потому, что я поставил границы, Джордж. Потому, что услышала "нет" там, где привыкла слышать только "да, пожалуйста". За спиной скрипит стул. На край стола плюхается Демиан, едва не опрокидывая свой поднос. — Извините, я опоздал, — выдыхает он драматично. Он кидает взгляд через зал. Конечно, на нее. — Господи, — кривляется. — Это что, официальный день траура? Она вылитая копия Дженис, только сексуальнее и без рагу на груди. — Заткнись, — хором произносят Дженис и Родрик. — Люблю нашу слаженность, — довольно улыбается он и вонзает вилку в картофельное пюре. Пару минут они едят в относительной тишине. Относительной, потому что столовая орет, как обычно, но внутри их маленького треугольника шум приглушен. Родрик кидает еще один взгляд в сторону ее стола. Там все те же движения: Карен очевидно болтает про последние писки моды, Гретхен что-то шепчет и заискивающе смотрит в сторону стола футболистов, а Реджина снова смеется, закидывает волосы назад, будто сегодня случилось по истине что-то прекрасное. В голове так некстати всплывают их поцелуи. Когда она тянулась, падала на него со всей этой кричащей уверенностью, а он ее отталкивал и чувствовал, как внутри все пищит "да-да-да-да, идиот, что ты творишь". Теперь он понимает ее немного четче: она хотела не его тела. Она хотела исправить ошибку. Вернуть матрицу, в которой ей никто не отказывает. Секс, как доказательство, что мир еще подчиняется ее негласным законам. Смешно, потому что он единственный, кому это доказательство не нужно. Его жизнь и так крутится только вокруг ее расписания и настроения. — Ты завис, — сообщает Дженис, не глядя. — Твое лицо делает вот это… ублюдочное, когда ты ведешь внутренний монолог. Перестань, это пугает. — Я всегда веду внутренний монолог, — парирует он. — Просто иногда с субтитрами. Демиан оживляется. Как во время, потому что, кажется, если бы Родрик сделал хоть еще одно лишнее движение, Дженис бы набросилась на него с кулаками. — О, кстати! — он стучит вилкой по столу. — Раз уж мы все здесь, маленькое объявление от драм-кружка, в который вы еще не записались, но я уже вас туда вписал. — О нет, — стонет Дженис. — Только не это. — Шоу талантов, детки, — продолжает он, игнорируя. — Все-таки скоро зимний бал. Родрик поднимает взгляд. Они обсуждали мельком, но тогда его голова была занята выбором молока, которое выбирает Реджина в кофейне у школы. — И? — спрашивает он. — И, — Демиан расправляет плечи, — мне нужна группа поддержки. Я не хочу опять выходить один и слушать, как половина зала ржет, пока я выдаю свои лучшие ноты. А теперь представьте, я на сцене, с прожектором и микрофоном в центре. И вы двое на задворках. Демиан всегда делает вид, что ему плевать, но Родрик видит кое-что еще: этот человек жить не может без зрителей. Ему нужен зал, даже если этот зал состоит всего из пары столиков в столовой. Он шутит громче, чем нужно, машет руками шире, чем обязывает ситуация, потому что так проще заглушить голос в голове: а вдруг сегодня ты никому не нужен. Шоу талантов для него, не просто "номер", а страховка. Если уж публично осрамиться, то пусть хотя бы все запомнят твое имя. И только по этой причине Родрику его жаль. — О нет, — звучит одновременно. — Да! — он почти прыгает на месте. — Хэффли, почему бы не занять руки барабанами, а не телефоном с ее фотками? Тряхнешь стариной, вспомнишь былые времена. Он говорит это как шутку, но Родрик знает, насколько это близко к правде, чтобы не смеяться. А барабаны, его больную тему, он и вовсе пропускает мимо ушей, хотя и очень хочется сразу же согласиться. — Откуда ты знаешь, что у меня ее фотки? — лениво спрашивает он, все-таки ухмыляясь. — Я гей, но не слепой, — пожимает плечами Демиан. — И у тебя такое лицо каждый раз, когда ты на нее смотришь, что мне хочется забросать тебя тапками. Он переводит взгляд на Дженис: — А ты, Иэн, давно мечтала легализовать свой образ. Сколько ты там уже учишься играть на гитаре, год? — Ты знаешь, что я ни за что не выйду на сцену, тем более перед такой публикой, — бурчит она, но глаза от чего-то блестят по-другому. Он знает, что Дженис мечтает продемонстрировать все свои таланты по такому выгодному поводу. Все-таки последний год старшей школы, чего бояться? Родрик откидывается на спинку стула. Идея, на самом деле, не так уж плоха. Для него сцена это понятное пространство. Там, по крайней мере, все честно: ты либо валишь номер, либо тащишь. — Что мы будем играть? — спрашивает он. — Ага! — Демиан тычет в него вилкой. — Значит, ты уже согласился. — Я просто спросил, — парирует он. Родрик уже считает в голове варианты. Такт, темп, что он может сыграть так, чтобы не облажаться, если начнет думать не о счете, а о том, чей взгляд он чувствует из зала. Картинка приходит сама: он стоит за установкой, руки в работе, Дженис слева, с гитарой, в своем традиционном стиле, Демиан в центре, держит микрофон так, будто родился с ним. И где-то в темноте вырисовывается ее силуэт, кроличьи уши или что собой там заменит к зиме. Он улыбается. — Ладно, — говорит, обрывая нескончаемый спор между Дженис и Демианом по поводу выбора песни. — Я за, только с одним условием. — О Господи, торг начинается, — закатывает глаза Демиан. — Как будто я на блошином рынке. — Нам нужно сыграть что-нибудь… правдивое, — произносит он, сам удивляясь. — Без ванильной херни. Демиан поводит плечами, будто примеряет. — Можно взять кавер, — предлагает. — Что-нибудь старое, чтобы учителя расслабились, а мы сделали по-своему. Дженис отодвигает пустой поднос и, наконец, перестает тереть рубашку. Пятно все еще здесь, только стало темнее. Она смотрит на него, как на орден. — Ладно, — выдыхает она. — Если уж меня сегодня облили рагу, испортили день и почти довели до убийства, — она бросает взгляд в сторону столика Пластикс, — давайте хотя бы сделаем так, чтобы на балу у них не было монополии на внимание. Он прослеживает за ее взглядом. Реджина в этот момент как раз накручивает прядь на палец и с преувеличенным интересом слушает Карен. Сцена похожа на рекламу шампуня и одноразовой дружбы, снятую одним дублем. Честно говоря, единственное место, где он по-настоящему не боится стоять под чужими взглядами, это за барабанами. Там любой взгляд превращается в шум, а шум в ритм. Там, если тебя захотят унизить, они сделают это аплодисментами, и это отличная валюта. А еще… там проще всего поймать ее глаза. Сверху, со сцены, поискать в толпе знакомый силуэт и увидеть, что она смотрит, наблюдает за тем, что он делает руками, а не на то, что пишет форум. — Значит так, — резюмирует Демиан, хлопая ладонями по столу. — План таков, сегодня после уроков мы заваливаемся к тебе домой, — он переводит взгляд на Родрика, — И у нас есть шанс сделать что-то, что будет вспоминаться дольше, чем твоя парковка и ее юбка. — Сомневаюсь, что что-то может перебить ее юбку, — честно отвечает он. Сегодня Реджина Джордж получила маленькую заслуженную победу — поставила его на колени перед всей школой, и пусть. Он умеет ждать. В этом, если подумать, и есть весь его талант. Он дождался, пока она сама потянется к нему у стены. Дождался, пока она едва не залезла ему в штаны. Дождется и того момента, когда она сама признает собственные чувства. А пока можно сделать еще один шаг туда, где он чувствует себя равным. — Ладно, — говорит он, поднимаясь со стула. — После уроков идем ко мне. Он снова поворачивает голову в сторону королевского стола, снова его взгляд подмечает слишком многое. Эта легкость в ней отнюдь не настоящая, чересчур отрепетированная. И она сквозит облегчением. Сегодня она выпустила пар, и теперь может позволить себе вот так расслабленно держать пакет с соком, смеяться и делать вид, что мир снова ровно под ее каблуком. Он почти слышит, как ей внутри легче дышится после утренних сцен. И да, он тоже облегченно дышит, потому что ее хорошее настроение сегодня, это побочный эффект от того, как Реджина Джордж вжимала его в пол. *** Неделя после того утра пролетела быстро, Родрик даже не успел опомниться. Реджина делала все, чтобы его не замечать. Холодные взгляды насквозь, повороты в другую сторону в коридоре, демонстративные разговоры с кем угодно, только не с ним. На форуме — тишина. В личке — прочитано, но без ответа. На бумаге — игнор. На деле — каждый раз, когда он случайно ловил ее взгляд, у нее на полсекунды дергалось веко. Этого ему было достаточно. Он поджидал ее у шкафчика, будто у них это давно прописано в расписании. — Я всего лишь сторожевой пес, — лениво объяснял он Демиану, когда тот закатывал глаза. — Проверяю, кто к ней подходит ближе, чем на метр. Помогал нести книги, потому что любой лишний килограмм в ее руках увеличивал шанс, что она хотя бы посмотрит на него. А иногда появлялся рядом с кофе: — Это ты пьешь слишком много кофе или у меня созависимость? — спрашивал он, ставя стакан на край ее стола на общем уроке истории. — У тебя синдром навязчивого присутствия, — бросала она и все равно делала глоток. А вечерами у него дома в гараже становилось слишком шумно. Начиналась подготовка к зимнему шоу талантов. Дженис занимала место на краю дивана, как человек, который не собирается задерживаться, и в итоге зависала до темноты. Миссис Хэффли сразу ее полюбила. Она не боялась смеяться над ее шутками и не делала вид, что ей неловко в этом хаосе. — Какая милая девочка, — говорила она, подавая ей чай в кружке с отбитой ручкой. Мистер Хэффли смотрел на ее мрачный гардероб и макияж, который с каждым днем становился только темнее, и шептал Грегу: — Если она войдет в нашу семью, я разочаруюсь. И только Демиан приходился по душе всем без исключения. Родрик сидел за установкой, крутил палочки в руках и слушал, как они спорят о темпе, партиях и текстах, а сам внутри считал, сколько раз за вечер у него мелькает мысль, что вместо них на этом диване вполне могла бы сидеть она. Ничего. Все идет к этому. Просто нужно немного времени. Раздевалка после физры — самое потрясающе одинокое место в школе, если угадать время. Большинство уже сбежало домой, потому что она стоит последним уроком в расписании. Те, кто задержался, шумят в душевых, оставляя облака пара и обрывки разговоров за стенкой. Металлические шкафчики отдают гулом на каждое движение. Запах хлорки, дешевого геля для душа и чужого пота, это все привычно. Реджина в этом хаосе, как чужеродное существо. Аккуратно сложенная форма, ровно повешенное на крючок полотенце, ее обычный топ и юбка на скамейке. В одном лифчике и стрингах из одного и того же кружевного комплекта, который не совсем подходит для занятий спортом, но так прекрасно подходит ее стилю. — Идеально, — бормочет она себе под нос, поправляя волосы перед зеркалом на дверце шкафчика. Она искренне думает, что осталась одна, и даже не удосуживается обернуться или хотя бы присмотреться к заднему фону в зеркале. Родрик из тех людей, кто знает расписание душевых так же хорошо, как расписание уроков. Тот, кто умеет ждать под дверью учительской, пока оттуда выйдет нужный человек, кто проверяет, во сколько тренер закрывает зал. И в этот раз он делает вид, что просто зашел за забытой футболкой и "случайно" перепутал раздевалку. Но по факту, рассчитывал этот момент несколько дней. И если бы он пришел на минуту раньше, увидел бы гораздо больше. Мысль об этом вызывает в нем странную смесь удовольствия и злости: приятно, что никто другой не увидел, и бесит, что он сам тоже чуть опоздал. Дверь протяжно скрипит, как в фильме ужасов, когда он решает все-таки выдать себя. Реджина мгновенно оборачивается, инстинктом подтягивая к себе футболку, как будто он не успел увидеть все до этого. — Что за нахрен? — она испуганно отскакивает назад, но в следующую секунду голос моментально становится ледяным. — Это женская раздевалка, кретин! — Расслабься, Джордж, — Родрик закрывает за собой дверь на защелку, прислоняется к ней спиной и складывает руки на груди. Глаза тут же опускает вниз. — Я не смотрю. Но взгляд то и дело возвращается обратно к ней. Он видит все, от полоски кожи между трусиками и лифчиком, до капель воды на ключицах, оставшиеся после душа. — У тебя три секунды, чтобы выйти, — сообщает она. — До того, как я начну кричать. — Ты не будешь, — спокойно отвечает он. — Иначе это будет считаться признанием, что тебе страшно. А тебе можно все, кроме страха. Она закатывает глаза. Хэффли усмехается. — У тебя какой-то фетиш на подглядывания? — У меня фетиш быть правым, — парирует. Он отталкивается от двери и делает несколько медленных шагов внутрь. Как хищник, который не хочет спугнуть добычу, но и не собирается делать вид, что пришел сюда по ошибке. Она отворачивается к шкафчику, натягивает спортивную футболку через голову. Смешно, ведь все ее школьные топы с точностью повторяют вырез бюстгальтера. И длины футболки явно недостаточно, чтобы прикрыть все остальное. — Что тебе надо, Хэффли? Очередной скандал для форума? Выкладывай и не трать мое время. Она хлопает дверцей шкафчика, а когда разворачивается обратно, он уже стоит ближе, чем ей комфортно. Слишком близко, чтобы это можно было списать на случайность. — Просто хочу выяснить, о чем ты думаешь, когда смотришь на меня после... произошедшего. Реджина фыркает, закатывает глаза и складывает руки, подпирая грудь. — О, правда? Ты считаешь, что я до сих пор вспоминаю, как ты врал мне в глаза и параллельно строил шашни с эмо в юбке? И вот она — трещина. Глаза, которые секунду назад были просто холодными, сейчас блестят чуть ярче, злее. Реджина старается не повышать голос, но он отчетливо различает дрожь. — Ты правда думал, что я буду молча стоять и смотреть, как мой списанный в утиль барабанщик делает вид, что свободен? — выплевывает. — Пока она ходит и изображает из себя Жанну д’Арк твоего личного бунта? Он поднимает бровь. Внутри у него проворачивается что-то нехорошее. Родрик делает еще шаг и теперь между ними не остается воздуха. Спина у нее еще не касается металла, но он это исправляет ладонью, осторожно, но настойчиво кладет на ее талию и ведет назад, пока лопатки не упираются в опору за спиной. Ты только что сказала "мой" и даже не поморщилась. Что это, как не признание? Он наклоняется ближе, как будто хочет что-то уточнить, но не уточняет. Только смотрит, вбивая слова под кожу: — Тебе никто не говорил, что если кто-то рядом со мной играет хоть в какую игру, то это только потому, что я так решил? Его взгляд в одно мгновение становится спокойным, почти мягким, и он будничным тоном продолжает: — Это называется ревность, Джордж, — шепчет, но каждое слово попадает точно в цель. Он видит, с какой силой она сжимает себя руками, то ли спасая себя от правды, то ли спасая его от возможного нападения. — И до сих пор злишься, что я сказал тебе "нет". Забавно, да? Она смотрит в упор, будто решает, укусить или в этот раз промолчать. Вот она, твоя свобода, втиснутая между моим телом и железным шкафчиком. Только ты и я, Джордж. Только мы. Он сжимает ее талию чуть сильнее, чем нужно, обозначая, мол, уйти можно, но придется сделать усилие. И ему нравится, что прямо сейчас она сама выбирает остаться здесь, чтобы договорить свой яд до конца. — Да, я ревную, — выстреливает. — Да, меня выворачивает, когда на тебя вешаются. Да, мне было хреново, когда ты отказался трахнуть меня. Доволен, псих? Эти слова, сброшенные ей на полусекунде раздражения, ударяют в него как ток, глухо, горячо. Внутри все одновременно проваливается и поднимается. Все тормоза, которые он так тщательно строил с момента вечеринки, просто слетают с рельс. И это, как ни страшно, будит в нем такое количество тепла, что руки сами хотят прижать ее сильнее к себе. — Очень, — отвечает он. И до того, как она успеет выдать следующую отравленную фразу, делает то, что хотел сделать со дня вечеринки. Целует. Не как в коридоре, когда это было ее оружием, когда они сражались друг с другом за контроль. Не как в машине, когда он отстранялся, потому что боялся выглядеть в ее глазах таким же, как все парни до него. Так, будто не уверен, сколько у него времени, но уверен в том, чего хочет. Жадно, не оставляя пространства, руки прижимают ее лицо вплотную, не давая и шанса отстраниться. Сначала Реджина рефлекторно упирается ладонями ему в грудь. Она не сразу отвечает — секунда, может быть две, пауза, в которой решается слишком многое. Затем пальцы сжимают его футболку и притягивают его ближе, хотя казалось бы, ближе просто некуда. Где-то на краю сознания слышен шум душевых, чей-то смех, хлопок дверцы, хотя в раздевалке давно пусто. У него сейчас только адреналин в крови и ее дыхание, которое становится чаще, когда он одной рукой смещает пальцы на ее поясницу, а второй фиксирует ее плечо, чуть выше лямки лифчика. Почти аккуратно. А потом на секунду опускает взгляд вниз. О, боже. Он отрывается на секунду, прижимаясь лбом к ее лбу, дыхание смешивается между ними и заполняет эту слишком громкую тишину. — Вот, — выдыхает. — Вот как выглядит "я не воспринимаю тебя всерьез", да? Она не отвечает словами. Просто снова тянется к нему, будто не хочет давать ему право на последнюю реплику, как всегда. Пальцы Реджины мягко скользят ниже, цепляют его за край джинс и снова притягивают к ней. Она настойчиво и торопливо пытается расстегнуть ремень. Его мозг где-то глубоко, очень далеко, тихо шепчет: ты слишком близко, остановись. Но тело предает, как и положено, и одновременно то, что он прижимает ее почти вплотную к себе уже недостаточно. Пальцы на талии чувствуют кожу под футболкой, тепло, движение мышц. Она прижимается бедром, едва, почти невинно, но этого хватает, чтобы у него внутри включился красный сигнал тревоги. Контроль над телом ускользает с той же скоростью, что и разум затуманивает желание бесконечно и неотрывно владеть ею. Реджине все-таки удается приспустить его джинсы и оторваться от него, хватая воздух. И он даже не предпринимает попытки поймать их. Теперь Родрик остается в одних боксерах, натянутых от напряжения в области паха. Ее взгляд лениво скользит вниз, уголки губ поднимаются в очень осознанной, хищной улыбке. Он чувствует, как по спине пробегает холодок. Еще секунда, и она озвучит вслух то, о чем и так явно кричит его тело. Нужно срочно сместить фокус, забить кадр чем-то громче, чем просто факт того, насколько он на нее среагировал. И тогда Родрик произносит то, что никогда бы не сказал вслух. — Ты даже не представляешь, — шепчет в уголок губ, — сколько ночей я уже провел с тобой в своей голове. Твоя единственная ошибка, что ты только сейчас догнала меня. Она замирает на долю секунды. Легкий мурашечный холод пробегает по ее спине. Мозг запоздало транслирует, что это явно было лишнее, но сейчас он не намерен отступать. И уверенно принимает удар. — Фу, крипово, — хмыкает Реджина, отталкивая его от себя ладонями. — Напугай еще, идиот. Она делает шаг в сторону, а он по инерции приземляется на ближайшую скамейку. Родрик еще не успевает выровнять дыхание, как она уже снова над ним. Буквально. Реджина садится сверху, как будто это ее законное место, как будто эта скамейка, его колени и этот квадрат пространства всегда существовали только для этого. С опозданием до Хэффли доходит: между ним и ней — тонкая ткань его боксеров да узкая полоса кружева, которое он ощущает краем ладони, когда руки то и дело спускаются к ягодицам, скользят по спине, бедрам. Он ясно понимает, что сейчас реально может дотянуться до нее настолько, насколько хотел все время. Достаточно опустить руки чуть ниже, провести по бедру, сжать сильнее, наклониться и укусить кожу там, где приготовлено место только для его зубов. Физически его не останавливает ничего, кроме него самого. И это самое пугающее. Его руки инстинктивно хватают ее за талию, чтобы она не выскользнула. Пальцы ощущают каждое ее движение и дрожь, то ли от холода, то ли от возбуждения. А у него самого сердце бьется так, будто вот-вот прорвется наружу. Он начинает считать ее вдохи, потому что иначе сойдет с ума, но как только она снова сдвигается ближе — счет сбивается к черту. Вся его система самоконтроля рушится от одного ее обычного жеста, как карточный домик от чиха. — Ты… — голос срывается, он откашливается. — Ты сейчас пытаешься соблазнить меня? Или... — О, заткнись, — перебивает она, склоняясь ближе. — Настало лучшее время для серьезного разговора, не так ли? И снова — поцелуй, в этот раз глубже, увереннее, почти дикий. Ее руки уходят ему за шею, пальцы вплетаются в волосы. Он чувствует, как она чуть сильнее прижимает его к себе, как будто проверяя, насколько далеко можно зайти, прежде чем он отстранится. Он не отстраняется. Он боится даже дышать слишком глубоко, вдруг почувствует ее запах сильнее и сорвется. И одновременно делает все, чтобы этот запах впечатался ему в легкие навсегда. Тянет ее ближе, вжимает ее задницу в себя, пока она не издаст этот мучительно-сладкий стон. Реджина чувствует его возбуждение сквозь ткани и сама поддается навстречу бедрами, дразня, испытывая на прочность. Родрик носом зарывается в ее волосы и жадно втягивает воздух, будто это кислород, который ему кто-то наконец разрешил красть официально. Страх опозориться трансформируется в желание просто быть здесь, в этой точке, где она наконец перестала делать вид, что ей все равно. Где-то между поцелуями Реджина меняет траекторию, скользит губами по линии его челюсти, к шее. Там, где кожа тоньше, где пульс бьется слишком явственно. Сначала она чуть задерживается, словно прислушиваясь, потом без предупреждения впивается зубами. У него из горла тут же вырывается короткий, сдавленный звук. Не стон — он бы себе за это врезал, — но что-то между вздохом и смешком. — Что ты… — он едва успевает договорить. Она делает еще один засос, чуть ниже. Потом третий, ближе к ключице, туда, где даже футболкой не спрячешь, если не быть достаточно осторожным. Каждая отметина ощущается как странное признание: мой, мой, мой. Он чувствует, как кровь стремительно приливает к лицу и… куда-то еще. Одновременно с этим грудь распирает что-то абсурдно теплое. Ты оставляешь на мне следы. Значит, ты рассчитываешь, что я появлюсь с ними на глазах у всех. Значит, ты не собираешься меня прятать. Может быть, не до конца. Она отстраняется, глядя на его шею с критическим, почти профессиональным выражением. — Неплохо, — констатирует. — Директор сдохнет. Потом возвращает взгляд к его лицу. Замечает его тяжелое дыхание, как перехвачены пальцы на ее талии, как он слишком старательно делает вид, что все это… в порядке вещей. Уголки губ поднимаются. — Ты покраснел, — сладко сообщает она. — Это мило. Очень... по-девственнически. Он фыркает, стараясь вернуться к привычному тону. — Во-первых, это все слегка неожиданно, — отвечает. — Во-вторых, ты сама в шоке, что сидишь на мне. Она чуть смещается, будто мстя за очередной насмешливый укол, достаточно, чтобы у него в голове вспыхнуло ярко-красным: еще один сантиметр, и ты официально сдашь все позиции. Она продолжает двигаться неосознанно, лениво, в своем темпе, будто это все игра, проверка. Ткань ее трусиков опасно трется там, где ему меньше всего сейчас нужна любая стимуляция. В голове гудит, как в репетиционной, когда он включает усилитель на максимум. Стоп-хватит-сейчас-остановись. Но все, что он может сделать, это снова и снова насаживать ее сверху, притягивая за бедра к себе, пока она вырисовывает волны толчками, пока она постанывает ему в ухо, пока его рука сама не протискивается между ними, чтобы оттянуть белье в сторону. И позволить пальцам проникнуть внутрь. Из них одновременно вырывается стон, который Реджина тут же прячет за поцелуем, позволяя ему продолжать. Родрик чувствует влагу на пальцах, чувствует очередной толчок ее бедер, чувствует, как она сжимается, и не удерживается от очередного стона ей в рот. О, боже, блядь. — Ты… — голос срывается на хрип. — Ты уверена, что… — Что? — она наклоняется ближе, почти касается носом его носа. Двигается еще на сантиметр, как будто специально. И его пальцы входят глубже. — Что хочу тебя? Он пытается ухмыльнуться, но на самом деле все давно перестало казаться смешным, когда она позволила проникнуть в нее пальцами. И единственное, что он слышит, это хлюпающий звук, который становится только громче, стоит ему ускориться. Жар накатывает от копчика вверх, а мышцы будто сводит. Он судорожно сжимает челюсть, зажмуривается на секунду, пытаясь продержаться хотя бы эти гребаные две минуты, которые сам себе пообещал. Но в голове отчетливо фиксирует первые двадцать секунд. Волна накрывает внезапно. Живот сводит, дыхание рвется, и в следующую секунду он чувствует, как все сжимается где-то внизу, как тепло расползается по ткани изнутри. Нет-нет-нет, только не сейчас. Блядь. Пальцы сначала замирают вместе с ним, а затем хватают ее за бедра, чтобы она не продолжала двигаться. Если повезет, она не поймет. Если повезет, он сможет сделать вид, что это просто… Реджина резко останавливается сама и серьезно заглядывает ему в глаза. Она делает легкое движение бедрами, будто проверяет догадку, и его передергивает так, что маскировать уже невозможно. Мир сжимается до одного факта: она знает. Очень медленно, с демонстративной аккуратностью, Реджина соскальзывает с его колен. Ставит ноги на пол, поправляет чуть съехавшие с бедер лямки трусиков. Секунду смотрит на него сверху вниз, на его покрасневшее лицо, сбившееся дыхание, на то, как он рефлекторно сжимает бедра, пытаясь хоть как-то скрыть произошедшее. — Дай угадаю, — протягивает она. — Это твой новый рекорд? Тридцать секунд? Серьезно, Хэффли? Он чувствует, как кровь приливает к лицу так, что мог бы освещать комнату без лампы. Ладонь сама тянется к молнии, чтобы хоть чуть-чуть прикрыть пятно, которое он сам еще даже не успел рассмотреть, но уже знает, что оно есть. — Не смейся, — хрипло выдыхает он, но звучит это больше не угрожающе, а жалко. Но она смеется. Этот смех больше похож на скрип идеально отполированного ножа по стеклу, что никак, словом, его не успокаивает. — Так… — она чуть склоняет голову набок, разглядывая его, как новый экспонат. — Значит, слухи были правдой? — Какие, к черту, слухи? — огрызается он. Голос все еще дрожит, и от этого становится только хуже. Она делает вид, что считает на пальцах: — Что ты, Хэффли, очень давно ни с кем не спал, если не никогда. Он резко отводит взгляд в сторону, по привычке пробегаясь по скамейкам, шкафчикам, чему угодно, кроме нее. Земля под ногами кажется очень заманчивым вариантом провалиться. — Ты не… — он сглатывает. — Ты вообще не имеешь представления… — То есть все-таки никогда, — ставит точку она, даже не давая ему договорить. — Я думала, ты хотя бы попытаешься соврать. Она разворачивается к зеркалу, поправляет волосы, как будто только что узнала не самую важную деталь в его биографии, а забавный факт из анкеты. Он зажмуривается на секунду, стискивает пальцами переносицу. — Это не потому, что… — выдавливает. — Не потому, что я какой-то ущербный, окей? Он смотрит на нее в отражении. — Я просто не разбрасываюсь тем, с кем хочу это сделать. Она встречает его взгляд в зеркале. На лице мелькает нечто похожее на интерес. Мелькает и прячется. — Значит, я должна чувствовать себя польщенной? — лениво спрашивает она. — Что ты выбрал именно меня для своего великого "дебюта"? — Ты уже и так чувствуешь себя польщенной, — выдыхает он. Стыд никуда не уходит, но вместе с ним вылезает привычный сарказм, как броня. — Иначе не стала бы считать мои секунды. Только ты ошиблась с цифрой, Джордж. Но это даже к лучшему. Она хмыкает, но не спорит. Быстро натягивает юбку, берет со скамейки свою сумку, куда запихивает топ и достает телефон, будто между делом. Он проводит ладонью по лицу, пытаясь вернуть себе голос, чтобы не звучать как мальчик, которого поймали за просмотром порно. Выходит плохо. — Слушай, — он все-таки встает, делает шаг к ней, стараясь держаться так, чтобы дверь раздевалки оставалась у него за спиной. — Да, я облажался. Да, это было… быстро. Он фыркает сам над собой. — Но если ты хочешь официально убедиться, девственник я или нет, — он поднимает на нее взгляд, уже ровнее, — сегодня вечером у тебя будет шанс. Плечи выпрямляются, голос становится тверже. — Может быть заглянешь ко мне? Обещаю, я смогу держаться дольше, чем... тридцать гребаных секунд. Уголок ее губ снова дергается, но уже не от насмешки, а от чего-то более опасного. Она смотрит на него чуть дольше, чем нужно, и только потом отвечает: — Посмотрим, Хэффли. И эта фраза звучит хуже любого "да", потому что в ней уже есть согласие. Просто подано в ее, извращенном под контролем, переводе. Ты просто безнадежен, Хэффли. Это все еще позор, но это уже их общий позор. И от этой мысли ему почему-то становится легче дышать. Реджина подхватывает сумку, кидает последний взгляд на краснеющие пятна у него на шее и довольно усмехается: — Завтра надень что-нибудь с вырезом, — советует. — Хочу, чтобы все видели и сгорали от любопытства. И выходит из раздевалки, оставляя его среди запаха хлорки, собственной дрожи в руках и легкого металлического привкуса во рту. Он стоит пару секунд, потом поворачивается к зеркалу над раковиной. Смотрит на свое отражение: растрепанные волосы, разбросанное дыхание и три ярких засоса, ярче сигнальных огней. Родрик проводит по ним пальцами и на губах появляется намек на улыбку. Если бы это видели другие, они бы подметили, что это больше похоже на маньячий оскал. — Шаг первый, — шепчет. — Ты отметила территорию. В голове автоматически достраивается: Шаг второй — привести тебя в дом, где стены не такие тонкие. Шаг третий… Он обрывает мысль, оставляя ее на полуслове. Пальцы все еще чувствуют фантомную влажность, а губы горят от недавних поцелуев-укусов. Черт.