С любовью, R

Он не помнит, что чувствовал раньше, до того как она появилась в его жизни. Все остальное помнится под черно‑белой заливкой, чем-то неважным, таким, что Родрик уже забыл всех из предыдущих школ и даже самого себя. Если бы кто-то заглянул в его голову, то первым увидел бы там ее имя, выцарапанное кроваво-неоновыми буквами, как вывеску, мигавшую на грани помешательства. Другие могут сколько угодно называть ее стервой, палачом или школьным кошмаром, даже просто богатой девчонкой с завышенным чувством собственной важности — для него Реджина Джордж всегда останется происшествием, от которого уже никогда не отмыться. Сердце колотится где-то под горлом, которое все еще чувствует тепло ее ладоней. Каждый вдох пахнет ею. Или уже мерещится. Он влетает домой, захлопывает дверь пяткой и уже собирается проскочить в свою комнату по привычной траектории "коридор–лестница–комната", когда слышит знакомое: — Родрик, это ты? — мамин голос из кухни. Черт. Он замирает на полсекунды, потому что уж точно не ожидал ее здесь увидеть. По плану родители должны были уже уехать в кино, ругаться из-за пробок и спорить, опоздают ли на рекламу перед фильмом. По плану у него было минимум сорок минут форы: прибежать домой, выгрести мусор, проветрить комнату и сделать вид, что тут иногда живут нормальные люди, а не стая ворон. — Ага, — роняет он и моментально срывается с места по лестнице вверх, даже не заглядывая в кухню. Никаких будничных "как прошел день". День еще даже не начался по-настоящему. Не хватало еще, чтобы бы кто-то увидел шрамы от ее зубов, отпечатки ее власти. Семейный допрос он будет готов пережить в другой день. Комната встречает его тем, чем он ее и оставил, легким постапокалипсисом. Футболки, которые давно лишились права называться чистыми, валяются на полу, вперемешку с носками, а где-то под этим слоем наверняка скрывается его домашка по истории. Коробки от пиццы, смятые стаканчики, пустые бутылки из-под колы. Кровать — это слово прозвучит оскорблением для того, кто реально привык спать в чистоте, а он видит смятое белье, одеяло и подушка, явно пережившие не одну бессонницу. Крошки, пятна непонятного происхождения и запах пота. Отлично. Идеальное место, чтобы привести сюда… ее. Родрик сглатывает и вылетает в ванную, срывает полотенце с перекладины, на ходу сгребает в него стопкой всю тканевую катастрофу с пола и забрасывает все в ландри одной дохлой кучей. — Потом, — шипит сам себе и надеется, что маме не придет в голову заглянуть сюда прямо перед отъездом. Коробки от пиццы улетают в пакет для мусора. Пара особенно подозрительных тарелок с засохшими остатками какого-то ужаса он даже не пытается отмыть, а просто ставит в раковину в ванной, наливает воды и делает вид, что замочил — значит, когда-нибудь домоет. Взгляд снова возвращается к постельному, с черепами и логотипом любимой рок-группы. Это все слишком подростково, в стиле "я никогда не думал, что кто-то кроме меня это увидит". Он сминает все в ком и запихивает в угол шкафа, а взамен достает из него единственный нормальный комплект запечатанного белья, которое мама купила на распродаже для возможных визитов гостей. Очень кстати. И через несколько минут кровать выглядит так, будто тут живет почти нормальный человек. — Что здесь происходит? — раздается с порога. Грег стоит, прислонившись к косяку, с перекошенной от подозрения физиономией. В руках у него геймпад, шнур волочится за ним по полу. Он оглядывается, как посетитель музея современного искусства; долго, недоверчиво и с вопросом "это вообще кто-то делает намеренно?" — Ты… убираешься? — Грег вытягивает слово, как будто пробует его на вкус. — В своей комнате? — Что тебе надо? — автоматом огрызается Родрик, засовывая под кровать последнюю пару кроссовок. Грег делает несколько шагов внутрь, и с задертой бровью поднимает с пола одинокий носок двумя пальцами, как биолог образец. — Это все очень подозрительно. Мама опять наорала на тебя за бардак? — он щурится. — Или к тебе кто-то придет? — Нет, — ответ приходит слишком быстро, и по лицу брата уже понятно, что он ему не верит. — Ага, — Грег усмехается. — Это ты так отрицаешь, когда к тебе приходят твои фриковатые друзья. Только вот ради них ты вообще не шевелишься. Он кидает носок куда-то в сторону шкафа и вновь осматривается, пока Родрик распахивает шторы и судорожно пытается открыть окно. — Так, подожди, — медленно продолжает он, и в глазах появляется опасный блеск. — Только не говори, что ты... приводишь девушку? — голос у него тут же срывается на истеричный писк. — Нет! — в унисон с ним срывается Родрик. — Я просто… Он машет рукой, как будто может ей стереть весь диалог из воздуха. — Просто захотел перестелить постель. Это полезно для… здоровья. — Для здоровья, ага, — Грег хохочет. — Ну да, конечно. Для здоровья кого? Брат вылупляется на него еще больше. — Подожди. Это что, она? — глаза становятся круглее. — Сюда придет Реджина Джордж?! Каждый раз, когда кто-то произносит ее имя, его сердце делает этот ненавистный рывок, будто пытается вырваться наружу к ней. Родрик чувствует, как кровь стремительно приливает к лицу, поэтому отворачивается под видом поправления съехавших в сторону подушек. — С чего ты взял, — начинает было он, но выходит жалко, даже для него. — И вообще, почему ты так озабочен моей личной жизнью? Грег преодолевает расстояние в несколько шагов и хватает его за плечи. — О боже, — говорит он уже шепотом. — Значит, все это не шутка. Ты реально… ты действительно думаешь, что она войдет в наш дом и не умрет от этой вони? — Без сопливых разберусь, — цедит Родрик, вырываясь из сомнительных объятий. — Выйди нахрен с моей комнаты! — Папа должен это услышать, — вдохновленно объявляет Грег, будто не услышал, и выскакивает в коридор быстрее, чем его удается остановить. — Пап! Ты слышал? — Грег, я тебя урою, — говорит сквозь зубы и трет переносицу. Через пару секунд в дверях появляется Фрэнк, в выглаженной рубашке с пятном от кофе и с тем самым выражением лица, когда его отрывают от чего-то крайне важного. В этом случае, от замены рубашки раньше, чем Сьюзан на него накричит за неряшливость. — Что там такое, я из-за вас чуть не обжегся, — бурчит он. — Кто кого тут убивает? Грег разворачивается к нему с видом доносчика года и выпаливает: — У нас ЧС. Родрик добровольно убирается в своей комнате! Ты знаешь, что это значит? Фрэнк замолкает и его взгляд медленно скользит по убранной кровати, мусорном пакете возле двери, а затем возвращается на Родрика. — Ты болен? — звучит искренне, но Хэффли раздраженно закатывает глаза и закрывает лицо ладонями. — Да, он свихнулся! У него точно не все дома, — продолжает Грег, не давая вставить и слова. — Он собирается привести девушку, пока нас не будет дома! — Я ничего такого не говорил! — Родрик вскидывает руки. — Вы два психопата. Фрэнк медленно тянется к косяку, как будто ему нужно на что-то опереться. — Девушку, — повторяет он, и уголки губ начинают подниматься. От осознания услышанного у Фрэнка мгновенно загораются глаза. Он проходит внутрь комнаты и хлопает сына по плечу так, что тот чуть не падает на свежеперестеленную кровать. — Вот это я понимаю, — восхищенно. — Сынок, я всегда знал, что ты пошел в меня! — Это не… свидание, — цедит Родрик. — Мы просто… Как это вообще назвать? Проверка нервной системы? Самоубийство? — Просто тусовка, — выдавливает он. — Мы даже официально не встречаемся. Фрэнк уже собирается развернуться, но вдруг останавливается. — Погоди-ка... — Он прищуривается и подходит ближе, буквально отодвигая ворот футболки сына пальцами. — А это что такое? Ощущение, будто его поймали с лезвием на запястье, а не с засосом на шее. Он замирает, даже дышать не решается. Ухмылка расползается по лицу Фрэнка. — От меня ничего не скроешь. Так все-таки школьный роман? И снова шлепает сына по плечу, а у Родрика в этот момент по спине проступает дикая дрожь. Еще хоть полсекунды, и он бы набросился на него просто за то, что смеет дотронуться туда, где были ее губы. Это территория принадлежит Реджине, никаких чужих рук. Он машинально проводит пальцем по шее, будто поправляя футболку. Сейчас ему кажется, что если приложить ухо ближе, можно будет услышать ее дыхание под его кожей. — Пап, — сквозь зубы выдыхает Родрик. — Это вообще не… — О, да ладно тебе, — перебивает тот. — Я тоже когда-то был молодым. И у меня тоже внезапно появлялись такие… боевые отметины. Он хлопает его по спине. Родрик чувствует, как уши начинают гореть, то ли от стыда, то ли от злости. Грег переводит непонимающий взгляд с отца на брата и обратно, но не решается вдаваться в детали, словно сам понимает, что слишком мал для таких разговоров. — Слушай, Сьюзан! — орет отец куда-то вниз. — Наш сын взрослеет! — Я вас всех ненавижу, — обиженно шепчет Родрик. Снизу отзывается мама: — Родрик, мы через пятнадцать минут выходим! Ты идешь с нами? Пятнадцать минут. То есть они еще даже не собрались. У него в голове загорается жирный красный таймер, как в дешевой игре, и хоть этого катастрофически мало, чтобы привести дом в порядок, но Родрик понимает, что в любую минуту может подъехать к его дому дорогая блестящая тачка. Он протискивается между отцом и братом: — Мне нужно… помочь, — бурчит и снова летит по лестнице вниз. На кухне хаос не меньше, чем у него в комнате полчаса назад. Мэнни бегает в одном носке и комбинезоне, мама ищет ключи от машины шаря рукой по всем поверхностям. На столе лежат билеты в кино и список продуктов, поверх его реферата по литературе и папок с документами отца. Полный кошмар. Впрочем, как всегда. — Почему вы еще не ушли?! — срывается у него, пока ловит вот-вот упавшую стопку журналов десятигодичной давности с тумбочки. Мама быстро поднимает на него глаза, отрываясь от вечных поисков. — Привет, милый, — машинально. — У нас есть время. Мы хотим заехать за попкорном заранее… — Вам нельзя опаздывать, — навязчиво сообщает он. Мама щурится и внимательно осматривает его с ног до головы. — Странно слышать это от того, кто вечно забывает, что время существует. И... Подожди, что у тебя с шеей? Опять аллергия? Он нервно сглатывает. — Нет. — Дай посмотреть. — Мам, не надо! Но она уже аккуратно оттягивает ворот футболки, как делала это, когда он был маленьким и падал с велосипеда. И тогда все внутри него обрывается. Секунда, может быть две, а ощущается как пройденная вечность, прежде чем глаза матери расширяются и за ним следует ехидный прищур. Выражение ее лица просто кричит о том, что она разгадала тайну всемирного масштаба. — Родрик… — ее голос становится осторожным. — Это… Дженис? От неожиданности Хэффли начинает душить подступивший к горлу смех и комок паники, но выходит из рук вон плохо. — Что?! Нет! В смысле… нет… мы просто друзья! — Милый, — она вздыхает, — вам не нужно это скрывать от меня. Я всегда считала, что вы с Дженис очень… подходите друг другу. Она мне нравится, правда! — Нет, мам! Мы не встречаемся! — звучит слишком громко и резко, от чего Сьюзан быстро одергивает руку и на мгновение замирает. Родрик чувствует, как внутри все напрягается. — И друзья оставляют такие следы? — спрашивает она с материнской укоризной. Он уже было открывает рот, но не может подобрать нужных слов. Родрик рассказал бы, если мог. Но как объяснить, что это не отметины, а подписи? Что это не просто грязное проявление эмоций, а ярлык собственности Джордж, сделанный ее губами, ее зубами, ее взглядом, который теперь живет у него под кожей и в сердце. Иногда он думает, что если говорить о ней вслух — она исчезнет, а все воспоминания исчерпаются из памяти и ему не останется пустое ничего. Поэтому Хэффли держит ее в голове, как тайну. Или, скорее уже, как болезнь. Он опускает глаза и тихо мямлит что-то невразумительное: — Это вообще не ваше дело. Подоспевший Фрэнк с переодетой рубашкой прыскает со смеху. Сьюзан бросает на мужа предупреждающий взгляд, потом снова смотрит на сына, но уже иначе. С более явным интересом, вперемешку с тревогой. — Я просто переживаю за тебя, — говорит она наконец. В этот момент Родрик думает только об одном. Если бы она только знала, кто это, то явно прочитала бы несколько нотаций о том, как правильно вести себя с девушками "по-джентльменски". Реджина Джордж не такая, но с ним она разрешает себе быть разной. И от этой мысли засосы на его шее вдруг начинают гореть сильнее. Он подхватывает Мэнни под мышку, заставляя того замереть, и намеренно делает вид, что не видит загадочных взглядов родни. — Давай, герой, идем, мир ждет, а то фильм без вас начнется. — Я не хочу сидеть рядом с Грегом, он дышит, как старый пес! — возмущается Мэнни. — Смирись, — бросает Грег со стула. — Такова судьба карапузов, чье мнение нигде не учитывается. Фрэнк идет вслед за ними, застегивая ремень, и едва не подпрыгивая от радости. — Неужели кто-то настолько спешит остаться один дома, — довольно гудит он. — Прям как я в твои годы. Он останавливается рядом с Родриком и внезапно делает что-то максимально подозрительное: незаметно, как ему кажется, просовывает сыну в карман джинсов маленький шуршащий пакетик. Родрик чувствует это сразу и перехватывает его за руку: — Пап... Фрэнк выглядит так, как будто вручает награду за смелость: — Что? Всего лишь страховка, — шепчет заговорщически. — Я не готов становиться дедом. И отец из тебя, честно говоря, такой себе. Родрик выдергивает пакетик и видит резиновое кольцо в узкой фольге. Щеки моментально вспыхивают. Он сразу же сует его в подмышку Фрэнка, пока это не увидел кто-либо еще. — Ты серьезно?! — взмывает голос. — Мы не… мы не собираемся… я… Он заикается, как идиот. — Сын, — голос отца тут же становится серьезным, — я знаю две вещи. Первая, у тебя плохо выходит мне врать. Вторая, лучше пусть это не пригодится, чем наоборот. Он протягивает пакетик обратно. — И если что, не говори матери, что это от меня. — Боже, — бормочет Родрик, но все-таки засунул в карман. Если вспомнить настрой Реджины час назад, он им так или иначе понадобится. Фрэнк хлопает его по плечу снова, слишком громко, слишком по-отцовски гордо. — Вот увидишь, — подмигивает он, — главное, уверенность. Женщины это чувствуют. Родрик почти не слушает. Он мысленно уже представляет, как она поднимается по лестнице, а может быть он даже подхватит ее на руки и аккуратно, как фарфоровую куклу, усадит на кровать. В его темном, мрачном пространстве, будь в его голове или комнате, она кажется ему слишком чистой, светлой и миниатюрной. Невинная, смущенная, возбужденная Реджина Джордж, дышит с ним одним воздухом в перерывах между поцелуями. Он видит это слишком четко. — Ты вообще меня слышишь? — щелкает пальцами Фрэнк перед лицом. Родрик моргает, выплывая из наваждения. — Что? Да. Да, я понял. Но взгляд у него такой, будто он не здесь. Будто уже переживает то, что еще даже не произошло. Фрэнк на секунду хмурится. — Сынок… ты там аккуратнее. Он говорит это шутливо, но Родрик улыбается слишком медленно. — Я всегда аккуратен. Грег, стоящий в стороне, морщит лоб, потому что знает: это не всегда правда. Фрэнк уже оказывается у двери. Мама снова копошится на кухне, то проверяя газовую плиту, то холодильник. Грег, проходя мимо него, шипит: — Я все равно не верю, что она придет. — Отлично, не верь, — огрызается Родрик. — Иди, развлекайся с мамочкой и папочкой. Он уже завязывает шарф Мэнни, Фрэнк сверяет время на наручных часах. Родрик почти расслабляется. Еще пара минут, и дом будет только его. Но в этот момент звонок раздается сам собой и сразу за ним идет стук. Сердце мгновенно пропускает удар. — Привет? — девичий голос, слегка глухой через дерево. — Этот дом вообще жилой? Весь кислород из прихожей на секунду испаряется. О, черт. Родрик чувствует, как сердце делает кульбит. Мама и отец одновременно оборачиваются на него. Грег прижимает рюкзак к груди, как щит. Мэнни просто смотрит, ожидая, что сейчас из-за двери вылезет клоун или маньяк. Фрэнк принимает решение естественно для себя: — О, это наверняка она, — и, игнорируя то, как сын пытается уцепиться за его рукав, распахивает дверь. На пороге действительно появляется она. Ну, а кто же еще. Сейчас ее волосы собраны в идеальный хвост, в руке та самая маленькая сумочка. Реджина вполне выглядит как человек, который привык входить куда угодно как в собственные владения и лишь иногда делает скидку на чужой уровень дохода. — Эм, — говорит она, и это "эм" звучит странно мило, учитывая весь образ. — Я, кажется, по адресу? Фрэнк впечатывает свою фирменную улыбку и опирается об дверной косяк: — Конечно по адресу, — и тянет руку. — Ты, должно быть, Реджина. Она на долю секунды удивляется, что ее имя здесь знают, но тут же мягко перекатывает это в свою пользу: ладонь в ответ и короткое, но уверенное рукопожатие. — Да, — кивает. — А вы, видимо… Взгляд сам собой скользит по его универмаговской рубашке, смешной бляхе на ремне, чуть торчащему животу. Она улыбается так, как улыбаются взрослым на родительском собрании, вежливо, но с опаской. — Можно просто Фрэнк, — представляется он. — Отец местного… гения. — Папа, хватит, — сдавленно выдыхает Родрик, наконец вклиниваясь между ними. — Реджина, это мой отец. Он всегда такой, не обращай внимания. — Это многое объясняет, — спокойно отвечает она. По взгляду Сьюзан, которая стоит чуть в глубине прихожей, опершись о перила, видно: первая ее реакция — легкий шок, но вряд ли это от короткой юбки или стрелок. Скорее от того, что такая девочка вообще сюда пришла. Глаза бегло осматривают ее с головы до ног: дорогая обувь, ухоженные волосы, маникюр не за десять долларов, а за все пятьдесят. И потом ее взгляд резко сворачивает на кухню за спиной. Облупившаяся краска на стенах, переполненная корзина с бельем, недомытая кастрюля в раковине. Надо же. Два разных мира встретились в одной точке. — Очень приятно, — наконец произносит она, так и застыв на месте. — Я Сьюзан. Мама местного… гения, — она бросает на мужа косой взгляд. — Ты к ним на репетицию? — Типа того, — уклончиво отвечает Реджина. — Нам с Родриком нужно кое-что обсудить. Сьюзан улыбается, но эта отрепетированная улыбка обычно появляется у нее в зеркале, когда заучивает речь перед очередным собеседованием. Она поправляет воротник своей блузки, нервно, едва заметно. Мама всегда думала, что если у Родрика и будет девушка, то такая, как Дженис. Это стало очевидным с самого первого ее визита в дом Хэффли. Яркая, честная, немного колючая, но настоящая. Та, с которой можно спорить на кухне и пить чай из одинаковых кружек, громко смеяться и абсолютно не переживать за сына. Такие как Иэн никогда не разбрасываются парнями. Эта... не такая. Реджина смотрит на дом так, будто оценивает его стоимость. Сьюзан замечает, как она почти незаметно проводит пальцем по подоконнику, проверяя, нет ли пыли. Замечает, как она не спешит снять туфли и скользит придирчивым взглядом по ее одежде. Она не говорит ничего, но когда проходит мимо сына на кухню, ее ладонь на его плече задерживается на секунду дольше обычного. Родрик чувствует скрываемое за этим жестом предупреждение, и игнорирует. Потому что то, что Джордж сейчас стоит в его прихожей, намного важнее. Мир резко делится на две части: минуты, когда она смотрит на него, и все остальные — никчемные, бесполезные мгновения, когда что-то ее отвлекает и заставляет отвести взгляд. Грег выходит из-за маминой спины, как из укрытия, и смотрит на Реджину с тем самым взглядом подростка в пубертате, который внезапно осознал, что реальные девушки красивее тех, что в его комиксах. — Привет, — ошарашено выдыхает он. — А я Грег. Она смотрит на него и впервые за все время улыбается по-настоящему, по-человечески, без этих королевских углов. И почему-то именно сейчас Родрик начинает завидовать. — Привет, Грег, — говорит мягче. — Классная футболка. Его футболка с каким-то глупым супергероем, на которой затесалось пятно от кетчупа, но он расправляет плечи, будто на нем костюм от кутюр. — Спасибо, ты тоже выглядишь... неплохо, — пищит. Когда она снимает куртку, Родрик автоматически делает быстрый шаг вперед. И вот, он снова слишком близко, так, что может посчитать ее ресницы. Он не просто берет ее вещь, а аккуратно складывает, расправляет плечи ткани, словно это не одежда, а что-то священное. — Я повешу, — говорит он, хотя никто не просил. Одного ее кивка достаточно. Грег наблюдает за этим в полуметре от них, но стоит старшему брату отвернуться лишь на секунду, подходит ближе к Реджине, будто собирается что-то спросить. — Если Родрик начнет рассказывать, что знает о тебе слишком много… Просто знай, что это работает не со всеми. Реджина приподнимает бровь в изумлении. — Почему? Грег пожимает плечами. — Он просто… часто зацикливается на одном и том же. Она от чего-то усмехается, словно не замечает плохо скрываемого подтекста, и Родрик облегченно выдыхает. — Милое качество. Я тоже так делаю... не со всеми. — Одержимость — это не мило, — отвечает брат серьезно. Хэффли вдруг резко оборачивается и метает острый взгляд на брата. Он даже успевает улыбнуться, но глаза выражают холод и что-то очень похожее на предупреждение. Грег замечает это и дергается, возвращая все внимание к Мэнни. Снова замечает только он. Одержимость, это когда считаешь секунды до того, как она снова появится в пределах досягаемости твоих рук. Родрик не считает секунды. Ну, почти. — Ладно, — вмешивается Фрэнк, хлопая в ладони. — Мы вас не задерживаем. Мы вообще уже уходим. Он театрально отступает, освобождая проход. — Если что, холодильник полностью в вашем распоряжении. Но пиво не трогать, — добавляет он. — Оно для взрослых, ясно? — Папа, иди уже, пока фильм не закончился, — сквозь зубы шипит Родрик. Сьюзан бросает на сына быстрый, но внимательный взгляд. В этом взгляде прослеживается и тревога, и желание доверять. Она только кладет руку ему на плечо и добавляет напоследок: — Мы будем часа через три, — говорит. — Не засиживайтесь допоздна. Завтра школа, помнишь? Как будто я вообще о чем-то сейчас помню, — мелькает в мыслях. Мама берет Мэнни за руку, но тот внимательно уставился на Реджину, словно никогда прежде не видел сказочных принцесс. Реджина бросает ему легкое "привет" и машет рукой. Мэнни краснеет, как помидор и отворачивается в сторону. — Поехали, — вздыхает Сьюзан, и семья, наконец, выползает за порог. Дверь закрывается, щелкает замок, но Хэффли воспринимает это за пушечный выстрел. Машина на улице заводится и через несколько минут отъезжает. Наступает тишина. Реджина осматривается, уже не скрывая интереса. Взгляд цепляется за все: семейные фото на стене, школьные грамоты, старый ковер, стол, на котором не хватает одной ножки, и ее подперли книгой. — У вас достаточно… мило, — говорит она таким тоном, что можно услышать: для документалки о выживании среднего класса. Его это почему-то не обижает, напротив — даже немного смешит. — Добро пожаловать в дом Хэффли, — театрально кланяется он. — Полностью в твоем распоряжении. Она фыркает, а он ловит себя на том, что задерживает взгляд на ее декольте на секунду дольше, чем позволяют приличия. — Может, ты хочешь перекусить? — выпаливает он. — Я могу… у нас есть… Он тут же подскакивает к холодильнику, в котором, как на зло, первый глаз цепляется за банку маринованных огурцов и контейнер с остатками пасты сомнительного вида. — Не хочу, — тут же отвечает она. — Если я умру, то не от ботулизма. — Справедливо, — он захлопывает холодильник и чешет затылок. Они стоят в его кухне, в его мире. Блондинка из каталога богатой жизни и он, из другого каталога, со скидочными купонами и акциями "все по девяносто девять центов". — Пойдем? — предлагает он, кивая наверх. — Там меньше свидетельств нашего семейного быта. Она кивает. — Веди, Хэффли, — усмехается. — Посмотрим, насколько страшна твоя берлога. Он идет вверх по лестнице, чувствуя ее тихие шаги за спиной. Каждый скрип ступеней, каждый поворот вдруг кажется слишком громким, заметным. Перед дверью комнаты он замирает на долю секунды, рука неуверенно лежит на ручке. Сердце отбивает ритм, который вполне мог бы стать барабанной партией их песни. Это всего лишь комната. Всего лишь вечер в компании девушки твоей мечты. Не будь идиотом! Он молча открывает дверь. Она переступает порог, оглядывается. Чистая кровать, с виду аккуратная. Стол, перегруженный блокнотами, барабанными палочками и парой учебников. Плакаты на стенах, на которые он не обратил внимания в начале, но теперь они кажутся слишком глупыми. Гитара Дженис в углу, которую ей лень постоянно таскать из дома для репетиций. Когда она молчит, этого уже недостаточно, и это ощущается хуже, чем когда говорит. Потому что в тишине он слышит собственное дыхание, и оно почему‑то всегда звучит ее голосом. Реджина улыбается уголком губ чему-то своему, проходит дальше, проводит пальцами по краю его стола, будто проверяя, нет ли там чего-то запрещенного. Теперь и здесь пахнет ее духами. Слишком приятно для этого помещения. — Посмотрим, насколько эксклюзивной будет остальная программа, — бросает она и опускается на край его кровати, как на трон, который временно одолжили под ее вес. У него в груди все переворачивается еще раз от пролетающей мысли: все, что было до этого — всего лишь прелюдия к настоящему моменту. К тому, что она сидит на его кровати в его доме, а до следующего человеческого свидетеля, как минимум квартал. Он закрывает дверь за спиной наощупь, не отрывая глаз от ее силуэта. Щелчок раздается снова громко, окончательно срывая ему крышу. Ты здесь. Ты правда здесь. В моей кровати. В моем доме. В моей жизни.