С любовью, R

Он нависает над ней, и воздух будто становится плотнее. Все, что имело значение, сузилось до расстояния между их взглядами. Сначала этот требовавательный, как удар током взгляд. В нем нет ни просьбы, ни игры, только голод и вызов. Реджина успевает подумать, что если кто-то и осмелится нарушить ее дистанцию, то это всегда будет он. Потому что Родрик Хэффли не знает, где проходят границы, он их стирает. Она ненавидит, когда кто-то смотрит на нее слишком долго. Люди обычно отводили глаза первыми, даже Аарон вместе с остальными, кто пытался играть с ней в силу. Родрик не отводил. В его взгляде не было ни извинения, ни колебания. Только медленное, почти болезненно внимательное изучение. — Прекрати, — выдыхает она сквозь усмешку, но звучит, как издевка. Родрик улыбается в ответ лишь уголком губ. Глупая челка падает ему на глаза. — Ты правда хочешь, чтобы я прекратил? Скажи это еще раз. — Нет, — отвечает она, не успевая осознать, в какой момент сама прижимается ближе. Его ладонь легко перехватывает обе ее руки и поднимает над головой, фиксируя запястья одной рукой. Грубое, неправильное, слишком дерзкое движение, и эта деталь настолько не вяжется с его девственным образом, что начинает возбуждать. Вторая его рука ловко справляется с ремнем и джинсами, и это происходит даже быстрее, чем когда ей приходилось возиться с ними. Она чувствует под пальцами простыню и слышит звук шуршащей фольги, и воздух едва ли не хрустит между телами. Крошечные сантиметры, которые разделяют их, но и те исчезают, стоит ему углубить поцелуй. Точно, поцелуй. Что-то резкое, злое, нетерпеливое, и вовсе не про нежность. В нем сочетается власть и желание доказать, кто сильнее. Намного смелее и увереннее, чем в раздевалке. Она не сдается и отвечает с такой же агрессией, когда зубы стукаются друг об друга, а дыхание напрочь сбивается. С кем-то другим это выглядело бы как отчаянная попытка убежать, но у них это превращается в способ не умереть от переизбытка чувств. Родрик ощущается на вкус как риск, запах табака и крови, и смешивается с ее, с чем-то опасным и многообещающим. Реджина чувствует, как от его тела исходит жар. Каждый его полувдох-полупоцелуй срывает кожу с ее шеи, каждое касание оставляет невидимое клеймо. Вторая ладонь скользит ниже, по бедрам, и на долю секунды его дыхание сбивается. Под задравшейся юбкой нет больше ничего. Эта пауза, короткая заминка, когда Родрик опускает взгляд и действительно убеждается, что она не надела белье, дает ей фору в несколько секунд. Реджина знает, что отступать нельзя. И если уступить ему хотя бы в чем-то, то дальше он возьмет все, не спрашивая. Если позволишь удерживать — значит, признала поражение. Она внезапно выгибается, выворачивается из-под него и сама рушит микроскопическое расстояние, переворачивая ситуацию в свою сторону. Теперь Реджина возвышается над ним и снова отчетливо чувствует его возбуждение. Твердый бугор под уже высохшими после недавнего инцидента боксерами, больно врезается между бедер, но ей приходится сдержать стон. — Ты понятия не имеешь, что ты со мной делаешь, — его голос звучит ниже обычного, хрипловато, будто слова цепляются за горло и царапают изнутри. Он говорит это почти ей в губы, и горячее дыхание касается ее кожи раньше, чем смысл фразы успевает окончательно осесть в голове. — О, поверь, еще как имею. Ее подбородок чуть приподнимается. Хэффли впервые не выглядит смущенным. Он смеется коротко, хрипло, будто только и ждал, пока она снова попробует вернуть себе контроль. Его ладони скользят по ее бокам, забираются под одежду туда, где тонкая прослойка ткани уже никого не спасет. Она стягивает топ резким движением, будто сжигает последнюю возможность отступить. Обнаженная грудь моментально покрывается мурашками от прохлады из-за открытого окна, и одновременно покалывает от ощущения, что все тело горит синхронно с его взглядом. Родрик буквально зависает на открывшийся перед ним вид. Реджина устраивается поудобнее, ерзая, и тем самым приспускает резинку трусов, упирается руками в его грудь и видит, как из глаз постепенно уходит фокус. Он весь под ней и в этот миг полностью принадлежит ей. Распакованный презерватив в ее руке, который она только что вырвала из его рук, умело раскатывается по всей длине. — Думал, что сможешь мной управлять? — шепчет она, склоняясь к его губам. — Я хотя бы попробую, — отвечает он, и в голосе слышится очередной вызов, смех, и что-то почти нежное. Но только почти. Она двигается медленно и не спеша, но каждый последующий толчок внутри нее становится глубже, грубее и быстрее. Его руки управляют ритмом, сжимают крепче до красных отметин, до закатывающихся глаз у нее, до одновременного: его сдавленного стона и ее крика, и в этом моменте каждая деталь мира Реджины рушится, становится несуществующей. — Реджина... Скольжение пальцев по простыни, скрип кровати, удары сердца — все сплетается в музыку с одинаковым ритмом, как заезженная пластинка. Только на фоне где-то вдали слышатся мокрые звуки, шлепки горячей плоти друг об друга и его громкое дыхание. Она не хочет прислушиваться, потому что знает, что обязательно пожалеет об этом после. — Я наблюдал за тобой дольше... чем ты думаешь. Она прищуривается, не отстраняясь, но взгляд становится холоднее — стандартная защитная реакция, отточенная годами. — Это должно меня напугать? — произносит она лениво, с легкой насмешкой, словно речь идет о чем-то незначительном, почти скучном. Он медленно качает головой. — Это должно объяснить, почему я не могу остановиться. Реджине все еще кажется, что она контролирует, но не замечает, как ситуация выворачивается в его сторону. Его пальцы жестко впиваются в ее ягодицы, рот пытается поймать ее за правый сосок, и все-таки ловит. После очередного толчка Родрик прижимает ее бедра вниз, и ей приходится выгнуть спину, не в силах удержаться от нового вскрика. И снова, как на повторе, их движения становятся отчаянными, а дыхание — почти срывом. В нем нет осторожности, ни миллиметра сомнения, только фанатичная преданность происходящему. Господи, он смотрит так, будто видит во мне смысл жизни, — пролетает у нее в голове, и этот его взгляд заставляет на мгновение вздрогнуть. Но она не дает себе увести внимание. Если он хочет власть,  пусть получит иллюзию. А потом она снова заберет все обратно. Когда его руки лихорадочно скользят по ее талии и подкрадываются ближе к груди, она не останавливает. Его пальцы касаются кожи легко, едва ли почтительно, будто он боится все разрушить, но через секунду вновь возвращает прежний ритм. Его бедра двигаются одновременно с ее, а ладони, ранее придерживающее за ягодицы, крепко сжимают грудь. Реджина чувствует под собой каждое сокращение его тела и слышит собственное имя в его сиплом выдохе. На секунду кажется, что времени больше нет — только этот момент, плотный, как затяжной шок. Она могла бы назвать это победой, если бы не заметила пересохшие губы и застывший взгляд. Он будто видит не ее, а что-то глубоко спрятанное внутри, чужое, непристойное, но сексуальное. Прекрати так смотреть. Реджина моргает, и все вокруг будто меняет температуру, жар плавно превращается в лед. Ее ладони по инерции скользят по его плечам, в голове ни одной связной мысли, только отчетливо различаемый пульс. Пока он еще внутри, а она над ним, вдруг возникает ощущение, что этот миг опасно хрупкий: стоит сделать лишний вдох, и все рухнет. Он не двигается только пару секунд, давая возможность отдышаться. Глаза у обоих расширяются от накрывающей волны осознания, только ее все еще затянуты плотной завесой возбуждения. Она хочет спросить, но не успевает: он снова касается ее, проводит пальцем между ног и без предупреждения входит двумя пальцами внутрь, меняя траекторию. Теперь его лицо оказывается в опасной близости, но Родрик тут же сокращает это расстояние и снова целует, выбивая из нее последний воздух. Стон теряется где-то между всхлипом и его губами. — Ты даже не представляешь, какая ты сейчас, — шепчет он прямо в губы. Она усмехается коротко, с долей упрямства, даже сквозь сбившееся дыхание. — Глупая? Пальцы вплетаются в его волосы, она тянет, заставляя его чуть запрокинуть голову. И он отвечает не менее жадно. В каждом его прикосновении чувствуется странная двойственность, будто одновременно борется и поклоняется. Он тихо качает головой, и кончик его носа задевает ее щеку. — Лучше. Прежний мир возвращается стремительно — со всем хаосом, криками сердца, ее хрипами и стонами, которые он ловит ртом, движениями, способным перепутать начало и конец. И когда его ритм набирает обороты, а пальцы на ногах начинают подкашиваться, ей кажется, будто они оба растворяются в страхе, желании и в том тонком пространстве между властью и потерей себя. — Моя. Слово падает между ними тяжелым грузом. Ее пальцы на его макушке непроизвольно сжимаются сильнее, и она чувствует, как это замечает он, будто ловит каждый микроскопический сигнал ее тела. В этом внимании есть что-то пугающе точное и хищное. Совсем не в духе Хэффли. Как же. — Родрик… — ее голос в мгновение срывается, теряется где-то между выдохом и мыслью, пока его пальцы внутри только начинают ускоряться, толчком за толчком вытягивая из нее стоны. Он склоняется ближе, почти касаясь лбом ее лба, и произносит тихо, но отчетливо: — Ты моя, Джордж. Реджина кончает спустя несколько минут после того, как кончил он. Как бы не было стыдно признавать, но последней каплей стала именно его фраза. Возможно, все дело было даже не в сказанной сути, сколько в его интонации и в сумасшедшем, темном взгляде, заставляющий ее подчиняться снова и снова. Она высвобождает руки из его волос, но Родрик не спешит отстраняться. Только когда ее губы машинально растягиваются в улыбке, а зрение приходит в норму и глаза сосредотачиваются только на нем, он медленно вытаскивает пальцы. Родрик, не отводя взгляда от нее, облизывает влажные фаланги пальцев, буквально несколько секунд назад побывавшие в ней, и усмехается. Он так близко, что она может почувствовать собственный запах, когда он делает это, будто поддразнивая. — Скажи, чтобы я остановился, — говорит Родрик. Большой палец той же руки медленно скользит по ее приоткрытым губам, намечая линию, будто проверяя, где проходит граница дозволенного. Она чувствует, как сердце начинает биться быстрее, как каждый удар отдается где-то под ребрами. Его палец все еще у ее губ, и Реджина вдруг понимает, что не дышит. Она не отводя взгляда, шепчет: — А если не скажу? Его губы едва заметно изгибаются. — Тогда я приму это как разрешение. Реджина автоматически открывает рот, когда он надавливает и эти же два пальца уже оказываются у нее во рту. Что. за. черт. Почему от этой грязной игры ей становится невыносимо жарко? Внизу живота тянет напряжением, глаза так и хочется закатить, но она сдерживается. Пока он продолжает требовательно смотреть, как его пальцы обволакиваются ее слюной и проникают глубже, она не решается сдаться первой. На вкус ее влага соленая и кислая, но Родрик только что пробовал ее так, будто довольствуется десертом, даже ни разу не поморщившись. В его глазах просачивается наружу похоть, вперемешку с той самой одержимостью секундами, когда их взгляды принадлежат друг другу. И он растворяется в этом ощущении, на секунду зажмуриваясь. — Не смотри на меня так. Иначе я забуду, что с тобой... нужно быть осторожным. Реджина послушно закрывает глаза и проглатывает скопившуюся во рту слюну вместе с собственной смазкой. Его пальцы еще несколько мгновений лежат у нее во рту, а затем он резко выдергивает их и настойчиво проникает языком внутрь. Вкусно и ярко, — только так она может описать то, что чувствует, когда его руки вжимают ее плечи в матрас, пока их слюни смешиваются и превращаются в возможность начать все заново. Но Реджина толкает его ладонью в грудь, тем самым ненадолго отстраняя от себя. Это просто безумие. Тишина расползается по комнате, как дым. Только их глубокие вдохи и звук проезжающих на улице машин сотрясают воздух раз в несколько минут. Родрик лежит, выдохшийся, с закрытыми глазами, а она глядит на потолок, чувствуя, как где‑то глубоко под кожей пульсирует одно слово: зачем. И сразу за ним на лице просвечивается тень улыбки. Минута, три, и она делает то, что умеет лучше всех — обрывает момент. Реджина садится, поправляет волосы, взгляд лениво скользит от его безмятежного лица к телу и обратно, будто ищет подтверждение, что все это действительно произошло. Она тянется к его цепочке, наматывает ее на палец и притягивает его ближе. Он поддается сразу, без сопротивления, как и положено послушным псам. Их лбы почти соприкасаются, дыхание смешивается, и в этой близости становится ясно, насколько он сосредоточен на ней целиком. —  Осторожнее, Хэффли, — тихо произносит она, проводя большим пальцем по звену цепочки. — Играть со мной не получится. Это опасно. — Нет, — отвечает он так же тихо. — Опасно то, как сильно я тебя хочу. Ее сердце на миг сбивается с ритма, будто организм решил выдать ее раньше, чем она успевает сохранить лицо. И именно в этот короткий сбой, в эту едва уловимую паузу между ударами, в ее голове вдруг вспыхивает нелепая, невозможная, совершенно неуместная мысль. А что если в нем она начнет видеть свое будущее? Реджина резко, почти беззвучно усмехается, будто пытается стереть эту идею еще до того, как та окончательно закрепится и осядет в голове. И хуже всего то, что Родрик, кажется, замечает даже это. Она никогда не задумывалась всерьез о семье. Первые и единственные серьезные отношения, в которых Реджина никогда не чувствовала себя достаточно уверенно, что Аарон — тот, кто сделает ее счастливой, закончились крахом. Ее искренняя, черная, грязная любовь к тому, кто ее ломал на протяжении нескольких лет, исчерпала себя еще в самом начале. Еще до того, как Сэмюэлс решил наглядно продемонстрировать ей способность своего кулака, умело и быстро закрывать всем рот. Еще до того, как она застала Аарона в душе, надрачивающим на полуголые фотографии другой девушки. Первым примером семейного быта стала ее собственная, где мать слишком неумело скрывала свою привязанность к травке, и отец в глубокой депрессии, с вечным стрессом на работе и дома. Ее родители никогда не были предметом для подражания. Ее семья — не то, чем ей хотелось гордиться. И именно в тот момент, когда папа в один солнечный день собрал чемоданы и ушел, даже не попрощавшись, Реджина окончательно приняла решение никогда не заводить детей. Не то, чтобы Аарон слишком хорошо напоминал ей своего отца — безответственностью, отсутствием эмпатии и привычкой все накопившееся до последнего держать в себе. Не то, чтобы она сама иногда неосознанно вела себя в точности как миссис Джун — выедала ему мозг по каждому поводу, проверяла на прочность нервы, а потом, как ни в чем не бывало, целовала его на виду у всей школы и отлично отыгрывала роль идеальной девушки. Реджина вдруг ловит себя на том, что рассматривает его слишком внимательно. Почему-то именно сейчас она замечает то, на что раньше не обращала внимания — как мягче становится линия его рта, когда он перестает говорить; как в глазах, обычно темных и напряженных, появляется редкий, почти невыносимо искренний блеск; как выражение его лица меняется, стоит ей задержать взгляд дольше секунды. В нем исчезает привычная дерзость, растворяется напряжение, и остается что-то тихое и теплое. Нежность. Признание. Молитва, даже если это неуместно. Когда на его губах играет эта невозможная, нелепая, чуждая ему улыбка, от которой у нее внезапно сбивается дыхание сильнее, чем от любых прикосновений, Реджина действительно задумывается... о чем-то постоянном. Какой абсурд. Но глядя на него, вдруг представляется невозможное. Утро в тишине с чашкой свежесваренного кофе, его рука, уверенно лежащая на ее талии, маленькие шаги по коридору и детский плач. Мысль настолько шокирует ее, что Реджина не удерживается от смешка вслух. Я схожу с ума. — Что смешного? — спрашивает Родрик, чуть нахмурившись, и в его голосе появляется осторожность, свойственная для него, но не в этой ситуации. Такая, словно он боится услышать ответ. Но вместо этого она просто тянется к нему и целует мягче, чем раньше, но настойчиво, будто пытается стереть эту мысль из собственной головы, вытеснить ее ощущениями, шумом крови в ушах, чем угодно, лишь бы не оставаться с ней наедине. — Тебе нужно в душ, — говорит она с улыбкой. — Ты слишком горячий. Он смотрит на нее пару секунд дольше, чем нужно. Пытается понять, что именно она сейчас спрятала от него за этой улыбкой, но ничего не говорит. Только наклоняется, буднично целует ее в висок, и это прикосновение неожиданно бережное, совсем не похожее на его обычные жесты. Родрик уже разворачивается, чтобы уйти, когда вдруг останавливается у двери ванной, оборачивается через плечо и добавляет почти буднично, но слишком спокойно для шутки: — Если ты вздумаешь убежать раньше, чем я вернусь… я тебя все равно найду. Дверь мягко хлопает. Реджина опускается на матрас и раскидывает руки в стороны. Никакой катастрофы не произошло. Ничего, чего не можно было избежать или исправить. Но в тишине комнаты она впервые признается себе: Я влюбляюсь в тебя слишком быстро. Ей вдруг кажется, что это больше не звучит как победа, а что‑то совсем другое, больше похожее на официальный конец истории с Аароном и начало тревожного нового. Реджина морщится и переворачивается на бок. Скука тянется вязко, липнет к мыслям, к коже, к дыханию. Руки сами тянутся к тумбочке за телефоном, за привычным спасением, за экраном, который всегда умеет вернуть уверенность, что все нормально. Ей нужно хоть что-то реальное, хоть какое-то подтверждение, что мир по-прежнему обычный. Пальцы почти нащупывают телефон и замирают, так и не схватив его. Из-под кровати выглядывает уголок тетради. Она замечает ее не сразу, сначала списывает на привычный мальчишеский бардак, потом, что чужой дневник может быть занимательнее, чем очередные признания и истерики Гретхен из-за Джейсона. Все ее внутренние сигналы тревоги включаются одновременно. Любопытство бьется с осторожностью, но побеждает первое. Она наклоняется, вытягивает блокнот с немного помятой обложкой, и без угрызений совести открывает. На первой странице ровными буквами выведено ее имя полностью. И на этом "Реджина Элизабет Джордж" что-то внутри нее сжимается. Чем дальше она листает, тем сильнее этот шелест страниц ощущается как вскрытие без анестезии. Записи идут методично, одна за другой, по дням, а строчки аккуратные, каждая из них пронумерована. Где-то виднеются даты вплоть до времени по минутах, ее адрес, список имен чуть ли не всей ее родословной, включая друзей и всех, с кем она когда-либо разговаривала в школе. Сюда вписаны даже те, кого она сама уже едва помнит. "Комплимент для Бетани Берд насчет розовой кофточки. Полная безвкусица, и ты знаешь об этом." "Улыбка в сторону Шейна Омана в столовой. Он улыбнулся тебе в ответ. Ты ведь в курсе, что он до сих пор хвастается тем, что трахнул тебя в тачке в прошлом году?" "Тим Пак слишком долго смотрел на твою задницу, пока ты наклонялась, чтобы поднять ручку с пола. И он с первого года школы мечтает украсть твои трусики из раздевалки, но постоянно попадается." А затем идет распорядок дня по выходным, и даже привычки в еде. "Занятия йоги по субботам с мистером Десянто — личный тренер Джун, который потрахивает ее, пока ты и Кайли в школе." "Шопинг с Гретхен и Карен по воскресеньям — ты тратишь около двести баксов и завершаешь рутину сладким кофе с клубничным сиропом и сливками." Реджина неосознанно задерживает дыхание. Она точно не хотела этого знать. Досье на меня собираешь, фрик? Дальше, самое пугающее —  заметки о том, во сколько она выходит из дома, когда возвращается, какие серьги носит чаще и что, по мнению Хэффли, ей больше идет из одежды. Все ее маршруты выведены на карте. Что. за. нахрен. В горле пересыхает, а пальцы начинают подрагивать. Неприятный холод нарастает и распространяется от живота к груди, как будто на нее плеснули ведро воды. Она не осознает, сколько сидит так, замерев с блокнотом в руках, пока не раздается шум воды из душа за стеной. Родрик уже не здесь, но весь все еще вокруг. Его голос живет в этих строках, в подчеркнутых словах, в графиках ее дней. Мир резко проваливается в пустоту. Теперь ей кажется, что тишина, это не про отсутствие звуков, а про присутствие кого-то невидимого. Реджина не считает, сколько проходит времени, пять минут или десять, но наконец-то дверь в ванную открывается. Родрик появляется в проеме, с полотенцем на бедрах, еще мокрый, с нелепо спокойным лицом. Он еще не понимает, что она держит в руках и так старательно рассматривает. Но стоит ей метнуть острый взгляд в его сторону, до него все резко доходит. И все. Воздух снова исчезает между ними, только теперь по другой причине. Реджина стоит у кровати, бледная, пальцы вцепились в блокнот так, будто это не тетрадь, а доказательство преступления. Она машинально прижимает его к груди, прикрывая наготу, почти по-детски, защищаясь, как если бы бумага могла стать щитом. — Может быть объяснишь, — голос звучит хрипло, — какого черта все это значит? Он моргает, делает медленный шаг вперед. — Это... не то, что ты думаешь. — Правда? — глаза блестят. Кажется, будто она вот-вот заплачет, но так и не дает слезам выбраться наружу. Реджина душит ком в горле и продолжает: — Я думаю, что ты просто поехавший нахрен, ясно? Она вырывает одну из страниц наугад и читает первую попавшуюся на глаза строчку: — "19:42 — вышла из дома. 19:46 — поправила левую сережку у витрины, как будто нервничала", — она снова поднимает на него взгляд. — Ты серьезно? Он уже тянется к ней раскрытой ладонью, пальцы едва заметно подрагивают, будто он пытается приручить дикого зверя. Но Реджина внезапно отшатывается, сама от себя того не ожидая. Как бы она не старалась, страх все равно скрыть не получается. — Подожди, я просто хотел… — Хотел что? — перебивает. — Нет, подожди, ты все это время следил и записывал каждый мой вдох? Ты знаешь, что тебя за это посадят? Голос срывается резко, внутри лопается тонкая перегородка между контролем и паникой, и теперь слова вылетают без фильтра, без пауз, без попыток звучать достойно, холодно или насмешливо, как она умеет. Они летят обломками, острыми, как стекло, царапают горло, ранят ее саму, но остановиться уже невозможно. — Ты понимаешь, насколько это нездорово выглядит со стороны?! — дыхание сбивается, грудь ходит ходуном, пальцы сминают страницы так, что бумага жалобно трещит. — Это не романтично, это ненормально, Родрик, это чертовски ненормально! Она даже не смотрит на него теперь, взгляд прикован к тетради, словно та может укусить. Словно если отвести взгляд хоть на секунду, страницы сами перевернутся и покажут что-то похуже. Родрик что-то говорит, пытается оправдаться, успокоить ее, но она не слышит. Или слышит, но слова не доходят до смысла и тонут в шуме крови в ушах. Шелест бумаги становится громче его голоса. Она листает быстрее, уже почти лихорадочно, пальцы цепляются за углы, ноготь рвет края страниц, но Реджина даже не чувствует этого, тело словно отключило второстепенные сигналы, оставив только один канал восприятия: ужас. Он все это время знал, наблюдал и был рядом. Страница переворачивается и ее мир, до этого момента все еще реальный и настоящий, останавливается. Сначала она даже не понимает, что именно видит, мозг отказывается распознавать. Глаза скользят по строке, возвращаются, замирают. "Наша первая встреча." Тонкая прозрачная полоска скотча, а под ней — ее длинный волос. Пол будто бы уходит из-под ног даже не метафорически, а буквально, по-настоящему. Колени слабеют, тело на секунду теряет координацию, и ей приходится резко схватиться свободной рукой за край кровати, чтобы не покачнуться. Грудная клетка застывает. Глаза прикованы к волосу. Желудок от этой картины скручивает. Реджина шумно, судорожно втягивает воздух. Ее зрачки расширяются, руки начинают дрожать сильнее, и теперь это невозможно скрыть: дрожь крупная, заметная, предательская. Тишина между ними становится плотной, как стекло. Она слышит, как где-то капает вода. Скорее всего, в душе, за стеной, но Реджина отчетливо слышит каждую каплю, отсчитывая. Родрик молчит. Понимание накрывает ее лавиной. Все его взгляды, "случайные" появления рядом, совпадения, моменты, которые казались странными, но объяснимыми. И ничего из всего, что связано с именем "Родрик Хэффли" не было случайным. Ее губы приоткрываются, шепча: — Господи… Значит, это все ты. Пальцы соскальзывают со страницы, будто она обожглась об нее. — И ради чего все это? Ты подстроил все, чтобы я подумала, что сама решила прыгнуть с тобой в постель! Ты этого добивался, да? Это твоя конечная цель, Хэффли? Она говорит быстро, воздух разрывается между словами. Реджина начинает одеваться прямо перед ним рванными движениями, не глядя. Натягивает топ через голову, когда волосы цепляются за ткань, она дергает сильнее, чем нужно. Поправляет юбку, пальцы дрожат так, что пуговица не попадает в петлю. Все выдает в ней страх. Он хотел тебя с самого начала. Хотел — и получил. Вот и вся правда. Просто одержимый парень, который решил, что хочет ее и смог довести игру до конца. А что теперь? Где-то глубоко внутри становится пусто и скользко, как будто внутренности покрылись льдом. Самое отвратительное во всем этом, что она догадывалась. Где-то на краю сознания знала, что с Родриком Хэффли всегда что-то было не так. С той самой секунды, когда поймала его взгляд в толпе, где он не был увлечен скандалом с Кейди, а был полностью поглощен ею. С первой фразы, где вместо того, чтобы признать поражение, он выпалил какую-то глупость. С того самого странного ощущения, будто он смотрит не на нее, а сквозь. Просто Реджина решила, что это азарт, игра, что угодно, но только не бредовый план в его голове. И внезапно в голове всплывает другое имя, с восклицательным знаком и пометкой "особо важно". Дженис, конечно. Вот она — настоящая любовь всей его жизни. Точная копия Хэффли, идеально подходящая ему во всем, юмором, внешностью, статусом и целями. А Реджина Джордж была лишь... экспериментом. Как доказательство самому себе, на что он способен, и что если захочет, то получит любую без исключения. Даже королеву, рядом с которой всем дышать опасно, не то что привлекать внимание. Горло сжимается. Появляется только тихое, липкое осознание: ты использованный материал. Но самое страшное, часть нее все еще хочет, чтобы это оказалось неправдой. Родрик делает попытку улыбнуться, глупо, невинно. И сейчас для нее это выглядит совсем не мило, а даже слегка жутко. — Я не собирался причинить тебе боль. Это просто… записи. — Записи? О, боже! — она смеется коротко, сухо. — Мои привычки, мои друзья, моя мать, даже... — голос срывается, — даже заколка, которую я потеряла в спортзале. Господи, как это глупо! Она бросает блокнот и целится ему в грудь, но тот глухо ударяется об стену рядом. Листы в порыве разлетаются веером, как пепел. Хэффли инстинктивно ловит несколько, пальцы судорожно сминают бумагу, будто если сжать их достаточно сильно, все исчезнет. Будто можно стереть сам факт их существования. — Я просто хотел понимать тебя. Она замирает всего на секунду, а затем медленно поднимает голову. — Понимать меня? Таким ублюдским методом? — Да, — он кивает, будто объясняет очевидное. — Людей нельзя любить, не зная их. А я хочу знать о тебе все. Что тебя пугает и радует, когда ты врешь, когда тебе больно. Даже когда... ты притворяешься сильной. Он делает еще шаг на встречу, еще ближе. — Только так можно быть рядом по-настоящему. У Реджины перехватывает дыхание. — Ты… — она сглатывает, — ты совсем умом тронулся, Хэффли. Он вздрагивает, будто его ее слова могли задеть и смотрит на нее растеряно. — Я просто внимательный. — Ты психопат. — Я влюблен в тебя! Она резко наклоняется, всовывает ноги в туфли, даже не поправляя ремешок. — Ты невменяемый! Она видит, как он сжимает челюсть. Руки повисают вдоль тела, потом сжимаются в кулаки, потом снова разжимаются, будто не знает, куда их деть. Схватить ее? Удержать? Забрать блокнот? Коснуться? — Реджина, — голос становится ниже, напряженнее, — ты сейчас так реагируешь, потому что боишься меня. Страх не может быть хорошим советчиком. — Не смей объяснять мне, блять, что я чувствую! Он вздрагивает от ее крика. Она делает шаг к двери, но Родрик оказывается быстрее и хватает ее за запястье. Реджина вздрагивает так резко, будто ее ударили током. И только тогда поднимает взгляд прямо на него, и... замирает. В глазах напротив — слезы беспомощности. На секунду он кажется ей не опасным, а маленьким, потерянным ребенком, у которого отобрали единственную игрушку. От этого почему-то становится еще хуже. — Отпусти сейчас же, — шепчет она. Он качает головой. — Давай спокойно поговорим, пожалуйста. Ладно, извини, ты не должна была этого видеть. Я не хотел тебя пугать. — Но ты меня пугаешь. — Я просто… — голос ломается, — я хотел быть тем, кто знает тебя лучше всех. Я знаю, что временами ты чувствуешь себя одинокой даже в окружении близких. Я вижу это по твоему взгляду, по твоей съехавшей улыбке, по твоей интонации. Ты нуждаешься во мне, Джордж. А я всегда нуждался только в тебе, понимаешь? Я люблю те... Он не успевает договорить. Реджина смотрит на его сильные пальцы на своем запястье и больше не чувствует тепла, которое раньше вызывало в ней трепет. Теперь эти пальцы выглядят чужими, ощущаются грязными, мерзкими и ледяными. Что-то внутри нее снова надламывается. Это больше не про статус или репутацию, не про ревность к другой. Трещина после первой встречи с ним теперь похожа на пропасть, в которую он своими же руками ее сталкивает. И рука взлетает раньше, чем мысль. Пощечина звучит громко, так, что она еще несколько мгновений слышит звон. Боль моментально простреливает ладонь до локтя, кожа мгновенно начинает гореть. Она и сама вздрагивает от удара. Но не он. Родрик медленно моргает, даже не шелохнувшись, будто мозг отказывается обрабатывать произошедшее. — Не смей, — говорит она тихо, дрожа, — называть это любовью. Он тяжело дышит. Еще немного, и кажется, будто его грудь взорвется от накала. Одинокая влажная дорожка вдруг появляется на его лице, но ее больше не трогает это. Реджине плевать, даже если он убьет себя. Но не замечает, что слезы так же скатываются по ее щекам. Он молчит, и это хуже любого ответа. Молчание не просто повисает, оно расползается, как густой дым, забивается в легкие, в уши, под кожу. В этом молчании нет ни оправданий, ни возражений, ни даже попытки солгать. Только правда, слишком тяжелая, чтобы ее произнести вслух. Она чувствует ее так ясно, будто он сказал все одним этим отсутствием слов. Она выдергивает руку, отступает. Кожа на запястье вспыхивает там, где только что были его пальцы, и это жжение почему-то унизительно похоже на след. Пол под ногами кажется ненадежным, словно в любой момент может разойтись трещинами. — Я знала, что ты странный, — голос ломается, — но не знала, что настолько. Родрик стоит неподвижно. Видно, что его это тоже сломало. Нижняя губа едва заметно дрожит, а сам он забывает, как правильно дышать. Взгляд как у человека, который только что понял, что натворил, но уже слишком поздно что-то менять. Она видит, как он суетливо пытается подобрать слова, как они поднимаются в его глазах, как собираются в уголках губ, как почти звучат — но Хэффли не произносит ни звука. Реджина ждет от него чего-то, что могло бы ее вернуть и все исправить. Но некоторые вещи невозможно объяснить так, чтобы они перестали быть тем, чем являются. Она уже уносится вниз, надевает куртку, хватает сумку с комода. Пальцы все еще трясутся. Он делает шаг к ней, но во время останавливается. Дверь хлопает, звук позади бьется эхом, будто сегодня разрушилось что‑то большее, чем просто вечер. И это лишь вопрос времени, когда Реджина заставит себя перестать чувствовать к нему хоть что-то.