С любовью, R

Комната после ее ухода опустела. Это ощущение навалилось на него так внезапно и тяжело, будто кто-то захлопнул крышку над его головой, оставив внутри спертый воздух. И в нем все еще плавал ее запах, тонкий, едва уловимый, смешанный с теплом простыней, с влажным следом ее дыхания на его коже, с отпечатками ее пальцев, которые, казалось, до сих пор лежали на его плечах. Родрик сидел на краю кровати, сжав ладонями край матраса, боясь даже пошевелиться, потому что любое движение могло разрушить эту хрупкую иллюзию, будто она все еще здесь. Стоит только обернуться, и он увидит ее, растрепанную, раскрасневшуюся, смотрящую на него тем самым взглядом, который полчаса назад лишил его рассудка. Он не сразу понимает, что дрожит, потому что дрожь кажется продолжением того жара, который еще не сошел с его тела, как будто она по-прежнему под ним, выгибается, шепчет его имя, срывается на тихие стоны, от которых у него внутри лопались натянутые струны. Память об этом вспыхивает так ярко, что он судорожно втягивает воздух, словно боится задохнуться без доказательства, что это не было галлюцинацией, выдумкой его больного воображения. Еще мгновение назад она была в его руках как нечто совершенно иное, пугающе настоящее, опасно важное, почти священное, и именно это осознание сейчас медленно, мучительно доходит до него, разрастаясь внутри тяжелым комом. Впервые в жизни он понимает разницу между игрой и тем состоянием, когда человек становится для тебя центром притяжения, единственной точкой, вокруг которой начинает вращаться весь мир. Реджина не просто была рядом. Она была тем редким совпадением фантазии и реальности, которое случается один раз, и то не со всеми. И он, сам того не заметив, уже успел поверить, что удержал это совпадение в руках, что оно принадлежит ему по праву, что достаточно просто не отпускать, и оно останется. Теперь осознание собственной глупости, беспечности, самоуверенной ошибки разрывает его изнутри с той же силой, с какой несколько минут назад его разрывали совсем другие ощущения. Если бы не дневник. Мысль появляется тихо, но метко и сильно ударяет его по затылку. Если бы не этот проклятый дневник, валявшийся на виду, как приговор, который он сам же и вынес себе, не удосужившись даже спрятать его подальше, словно подсознательно хотел быть пойманным. Чтобы правда вылезла наружу и она наконец увидела, какой он на самом деле — нелепый, одержимый, зависимый, отчаянно нуждающийся в чем-то настоящем, но неспособный удержать это, потому что портит все, к чему прикасается. Он медленно переводит взгляд на пол. Там лежат остатки тетради. Разорванные листы, смятые углы, перекошенная обложка, все это ничто иное как жалкая кучка бумаги, которая еще недавно казалась ему почти драгоценностью, архивом побед, а теперь выглядит мусором, ненужным, постыдным, чужим, словно принадлежит кому-то другому. Родрик сползает с кровати на колени так резко, будто ноги перестают его держать, и пальцы сами тянутся к обрывкам страниц, перебирают их, как будто среди них можно найти объяснение, возможность все исправить, вырвать момент, в который она это увидела, все поняла и отшатнулась. — Твою мать, — выдыхает он хрипло, но звук тонет в воздухе, едва родившись. Ему кажется, что если он вдохнет глубже, запах ее духов исчезнет окончательно, как и она сама. Поэтому Родрик дышит поверхностно, осторожно, почти украдкой, словно вор, который боится спугнуть собственное воспоминание. — Абсолютный идиот, — шепчет он уже себе, и в этом слове просачивается только усталое, беспощадное признание. Грудь дергается. Плечи вздрагивают. И прежде, чем он успевает остановиться, прежде чем успевает привычно затолкать чувства обратно внутрь, где они не мешают дышать, из горла вырывается звук — короткий, сдавленный, почти злой, — и вместе с ним приходит то, чего он не позволял себе годами. Слезы, горячие, бессильные, унизительно настоящие, падающие на колени, на ладони, на обрывки страниц, словно даже они теперь видят его таким, каким он никогда не хотел быть увиденным. Он закрывает лицо руками, но это не помогает. Воспоминания продолжают вспыхивать одно за другим, как кадры пленки, застрявшей в проекторе: ее губы у его уха, ее тихий смех, ее пальцы в его волосах, ее взгляд — тот самый, нежный, доверчивый, беззащитный, который она позволила себе впервые. И чем яснее становится мысль, что все могло закончиться иначе, что она могла остаться, заснуть рядом и проснуться здесь же, на этой подушке, могла стать не эпизодом, а продолжением, тем сильнее его сжимает изнутри чувство утраты. Он сидит так долго, не замечая времени, пока внутри не остается ничего, кроме глухого, вязкого гула, похожего на отдаленный удар барабана, и именно этот звук становится единственным, за что можно уцепиться, единственным выходом из этой комнаты, пропитанной ее отсутствием, потому что если остаться здесь еще хоть на минуту, он либо задохнется, либо сойдет с ума. *** Гараж гудит напряжением. Пахнет железом, пылью, старым маслом и потом, и весь этот вязкий коктейль вибрирует в такт ударам, которые обрушиваются на установку с такой силой, будто барабаны в чем-то виноваты. Родрик не играет, он бьет что есть мочи. Ритм распадается, ломается, снова собирается, а потом ускоряется до бешенства и внезапно обрывается, как дыхание, которое душат изнутри. Палочки мелькают в руках размытыми линиями, запястья ноют, плечи горят, но это все ничего. Он не останавливается, потому что стоит остановиться хоть на секунду, и мысли начинают звучать громче любой музыки. Он видит ее каждый раз, когда моргает. Каждый раз, когда палочки ударяются о пластик. Ее бледное лицо, испуганные глаза и дрожащий голос. Ты больной. Удар. Психопат. Удар. Не называй это любовью. Треск тарелки разлетается по гаражу острым металлическим визгом, и Родрик стискивает зубы так сильно, что в глазах начинает темнеть. Он играет быстрее, громче, словно если будет достаточно шума, можно будет вытолкнуть из пространства ее голос. Забегая наперед, у него это совсем не получилось. Проблема была далеко не в звуке, проблема была в нем. Какая тупость. Он знал, что не должен был оставлять блокнот. Конечно, знал. Хэффли всегда все просчитывал до мелочей. Всегда думал на два шага вперед, кроме одного раза. И этого оказалось достаточно, чтобы все тотчас разрушить. Единственный раз, когда Родрик допустил ошибку, которая оказалась важнее всех остальных. Он должен был спрятать его, а еще лучше уничтожить, сжечь, закопать где-нибудь на заднем дворе. Конечно, он расслабился, потому что в тот момент все его мысли были только о ней. Она была рядом с ним, опасно близко, чтобы его мозг был способен хоть на что-то. Когда Реджина лежала в сантиметрах от него, мир переставал требовать осторожности. И вот результат. Палочка соскальзывает из пальцев, ударяется о бетон и издевательски катится под стеллаж. Родрик тяжело дышит, грудная клетка ходит ходуном, футболка липнет к спине. Несколько минут он просто сидит, уставившись в одну точку, будто не понимает, где находится, судорожно пытается выровнять дыхание. Это происходит неосознанно, потому что меньше всего ему хочется сейчас жить. Потом резко наклоняется, хватает вторую палочку крепче, и продолжает. Дневник он выкинул сразу, не раздумывая, как только за Джордж захлопнулась дверь. Он ему больше не нужен, потому что все, что там было, уже давно переписано в память. Блокнот был всего лишь копией оригинала, который хранился в голове. Его невозможно выбросить, как ни стараться. Скрип двери гаража тонко режет воздух, будто кто-то провел ногтем по натянутой струне, и этот звук мгновенно врезается Родрику под кожу. Он не оборачивается, но не потому что не слышит, а потому что слышит слишком хорошо, различает не только сам скрип, но и тяжесть шагов, и характерную расстановку пауз между ними, когда отец останавливается у порога, собираясь с мыслями, прежде чем открыть рот. — Ты там живой вообще? — Его голос звучит ровно, без нажима, но в этом тоне слышится и чужая тревога (наверняка Сьюзан настояла, чтобы он спустился), и привычная мужская неловкость перед непонятным разговором. Родрик отвечает ударом по малому барабану. Звук выходит резким, сухим, почти злым, будто палочка не касается пластика, а вонзается в него. Он продолжает играть, не удосужившись даже качнуть головой в сторону двери, и каждая следующая доля звучит громче предыдущей. Фрэнк делает еще пару шагов внутрь, медленно, осторожно, словно зашел на чужую территорию в собственном доме. Его взгляд скользит по установке, по спутанным проводам у стены, по пустым банкам на полу, по смятым листам нот, и Родрик почти физически чувствует этот взгляд между лопатками — он зудит, как укус, от которого невозможно отмахнуться. — Ты отказал ребятам? Дженис звонила, сказала, ты отменил репетицию. Удар. Палочка опускается резко, с хлестом. — Все нормально? Она предупредила, что зайдет за гитарой. Удар. Плечи Родрика дергаются вместе с движением рук, будто звук выходит не из инструмента, а прямо из грудной клетки. — Как прошло с Реджиной? Палочка замирает в воздухе. Тишина обрывается мгновенно, даже эхо предыдущего удара не успевает раствориться, а повисает в воздухе, и в этом звоне слышно, как резко изменилось все. Родрик медленно поднимает голову, не разворачивается полностью, только чуть в профиль, так что половина лица остается в тени от лампы. Он молчит. Фрэнк, как человек, привыкший считать молчание паузой, а не ответом, воспринимает его именно так. — Слушай, если ты хочешь знать мое мнение, — говорит он, опираясь плечом о стену и складывая руки на груди, словно устраивается поудобнее для разговора, который, как ему кажется, только начинается, — блондиночка мне импонирует больше, чем ваше разукрашенное трио. Выбор, конечно, за тобой, но… Челюсть Родрика сжимается так сильно, что на скулах выступают резкие тени. Он по-прежнему молчит, однако внутри уже начинает медленно подниматься жар в виде вязкой, густой волны. — Но такие девчонки, — продолжает отец рассудительно, явно довольный тем, что нашел тему, на которую готов говорить уверенно, — с ними надо уметь быть джентльменом. Их так просто не удержишь. Терпение и труд все перетрут, да? Пальцы Родрика сжимаются вокруг палочки. Дерево тихо скрипит под давлением, и этот звук почти неслышен, но в тишине он звучит громче ударов. В голове вспыхивает короткая, ослепляющая мысль:  Конечно, дай мне еще один повод сорваться, скажи еще раз ее имя. — Да ладно тебе, поделись со стариком! — не унимается Фрэнк, не замечая, как натягивается воздух между ними. — Мой презент пришелся кстати? — Пап. Голос низкий, слишком спокойный для человека, у которого внутри уже начинает кипеть что-то опасное и темное, готовое перелиться через край при следующем неосторожном слове. Но Фрэнк, ожидаемо, не слышит. — Ну что ты как маленький, ей-Богу! Вы уже официально вместе? В ответ следует тишина. Молчание, которое оседает в воздухе тяжелым слоем и давит на плечи. Фрэнк, не уловив предупреждения, продолжает, слегка покачиваясь с пятки на носок, словно разговор идет по плану: — Ну, как знаешь. Вот я, например, твою маму… — Я сказал хватит, пап. Теперь Родрик поворачивается полностью. Движение медленное, ленивое, но в этой медлительности есть что-то угрожающее. Его взгляд тут же становится прямым, тяжелым, неподвижным, и в нем нет ни раздражения, ни вспыльчивости, только холодная, натянутая тишина человека, который из последних сил удерживает себя от взрыва. Фрэнк моргает, сбитый с толку этой резкой сменой атмосферы. — Чего? — Хватит нести чушь. Каждое слово отделено паузой, выверено, отчеканено. Они падают в пространство между ними с той же точностью, с какой отсчитывает доли метроном. Но отец все еще не чувствует границы, которая уже проведена. — Я же помочь пытаюсь. Ты мой сын. Я твою мать знаешь сколько добивался? Она меня сначала вообще терпеть не могла… — Я. Сказал. Хватит. Голос повышается. Это еще не крик, но в нем уже слышится надвигающееся давление. В груди у Родрика будто открывается узкая трещина, из которой начинает подниматься пар, медленно и неотвратимо. Он сам ощущает этот процесс, чувствует, как напряжение расползается по плечам, как тяжелеют руки, как пальцы непроизвольно сжимаются, будто им нужно за что-то ухватиться, чтобы не дать всему внутри разлететься. И только теперь Фрэнк замечает. Он чуть выпрямляется, взгляд становится внимательнее. — Эй, спокойно. Чего ты завелся-то? Родрик втягивает воздух через зубы, и выдох выходит резким, горячим, будто вместе с ним наружу вырывается часть той злости, которую он так старательно удерживал. — Просто оставь меня... в покое. Последние слова звучат тише предыдущих, глуше, и в них вдруг проступает не угроза, не раздражение, а такая глубокая усталость, что она почти похожа на просачивающуюся боль. Почти жалкая просьба. — Понимаю, первым блин всегда комом, но это не конец света! Думаю, если бы ты совсем ей был не симпатичен, то она бы даже не пришла сюда... Слова отца сначала проходят мимо очередным фоновым шумом, но одна фраза все же зацепляется, задерживается и начинает медленно раскручиваться в сознании. Если бы не был нужен — она бы не пришла. Родрик опускает взгляд на свои ладони, все еще сжимающие палочки. На коже проступают белые полосы от напряжения. Он вдруг ясно вспоминает, как она переступала порог его дома, оглядываясь по сторонам со смесью презрения и любопытства, как будто разрешала себе быть там, где в любой другой ситуации ни за что не оказалась. Реджина могла не приходить и не целовать его так, будто видит в нем не только разовое развлечение. Если бы Родрик был лишь способом снять напряжение, она бы не позволила ему увидеть ее слезы. Если не сдаваться и продолжать идти напролом… если не отпускать… Значит, все еще можно исправить. Значит, это еще не конец, это просто ошибка в середине пути, сбой, который можно переписать, если быть достаточно терпеливым, достаточно настойчивым, достаточно… нужным. Теперь удары сердца становятся быстрее, резче, почти лихорадочными, но уже не от ярости, а от внезапно вспыхнувшей надежды, которая растекается по венам горячей волной и вытесняет прежнюю беспомощность. Ты не ушла навсегда, ты просто ушла на сейчас. И ты ждешь, пока я тебя найду. Он медленно поднимает голову. В глазах больше нет той рассеянной, растрепанной боли, которая делала его похожим на побитого пса. Вместо нее появляется фокус, та самая концентрация, с которой он когда-то часами отрабатывал сложные партии, пока пальцы не начинали кровоточить. Та самая сосредоточенность, которая не допускает мысли о поражении. — Видишь, — говорит Фрэнк с облегчением, уловив перемену в выражении лица сына и решив, что разговор наконец-то пошел в нужное русло, — уже лучше выглядишь. А теперь прими удар по-мужски и сделай так, чтобы вы помирились. Родрик не отвечает просто потому, что не собирается озвучивать мысль, которая только что пустила корни и уже начала разрастаться, переплетаясь с остальными чувствами, заполняя собой все пространство внутри. Он знает, что если произнесет ее вслух, она станет меньше, уязвимее. А ему нужна она целиком. Я все исправлю. Он смотрит на барабаны перед собой, но на самом деле уже видит не гараж и отца. Перед ним возникает ее лицо — сначала злое, перекошенное криком, затем то другое, мягкое, почти доверчивое, которое появилось всего на мгновение, когда она впервые посмотрела на него без защиты. И в этот раз он не позволяет себе зацикливаться на том, как она уходила. Он удерживает в памяти то, как она приходила, а затем постепенно раскрывалась наедине с ним. Впервые с момента ее ухода его губы едва заметно шевелятся. Он не отпустит ее. Больше — нет. *** Когда Родрик выходит из гаража, в ушах все еще стоит гул барабанов, и от этого любое новое ощущение кажется резче, чем должно быть. Дверь в дом он толкает плечом, не глядя, машинально, и почти сразу замирает на пороге кухни, потому что пространство перед ним оказывается совсем не тем, к которому он готовился. Там светло. Слишком светло для его состояния. За столом сидят Сьюзан и Дженис, склонившись друг к другу так близко, будто обсуждают государственную тайну, и смеются, одинаково прикрывая рты ладонями. Их смех звенит, как ложечка о фарфор, и этот звук режет его нервы. Между ними на столе стоит кружка, тарелка с печеньем, телефон, на экране которого застывшее селфи — судя по всему, только что сделанное, потому что Дженис еще держит в пальцах прядь волос, которую не успела отпустить после позирования. Сьюзан поднимает взгляд первой. Лицо у нее мгновенно светлеет тем особенным выражением, каким матери смотрят на сцену, которую сами же мысленно поставили. — О, вот и он! — произносит она с той мягкой торжественностью, будто объявляет выход главного героя спектакля. Дженис оборачивается следом, и ее улыбка чуть спотыкается, делается осторожнее, потому что она сразу замечает его взгляд — тяжелый, усталый, еще не до конца остывший. Она неловко машет рукой. — Привет. Мы думали порепетировать с Демианом на выходных, раз у тебя планы. Сьюзан переводит глаза с нее на сына и обратно, и уголки ее губ подрагивают так явно, что кажется, если прислушаться, можно услышать, как в ее голове щелкают механизмы материнских фантазий. Она подмигивает. Родрик морщится. Жест выходит у него коротким, почти резким, как будто он стряхивает с плеча невидимую пылинку. — Сейчас принесу. Он даже не смотрит на Дженис, когда говорит это, и уже через секунду проходит мимо стола, мимо запаха печенья, мимо их общего тепла, которое кажется ему липким, чужим и ненужным, и направляется к лестнице. Доски под ногами тихо поскрипывают, и этот звук вдруг кажется ему спасением — единственным честным звуком в доме, где все остальные интонации сегодня звучат мягко, уютно и слишком… нормально. Наверху темнее, воздух прохладнее. Его комната встречает его тем, что осталось, едва уловимым ароматом духов, который он чувствует даже прежде, чем успевает вдохнуть. Он на секунду закрывает глаза. Сердце дергается. Не сейчас. Он хватает гитару с подставки почти грубо, будто боится, что если задержится еще на мгновение, то снова начнет думать, а думать сейчас нельзя — мысли о ней опаснее любых воспоминаний. Когда он возвращается вниз, разговор на кухне обрывается на полуслове, как если бы его появление выключило звук. Он протягивает инструмент Дженис. — Держи. Тебе, наверное, уже пора, да? Он старается звучать вежливо, чтобы не получить подзатыльник от матери, но только Иэн знает, что вежливость у него всегда означает раздражение. Дженис принимает гитару осторожно и на секунду в ее глазах мелькает что-то похожее на возмущение. — Вот уж спасибо, друг. Она уже встает, собираясь уходить, но Сьюзан тут же подается вперед, как человек, которому только что испортили идеальный кадр. — Родрик, милый, проводи Дженис. Уже поздно. Он вздыхает, закатывая глаза. — Она сама дойдет. — Родрик! Это больше не звучит как просьба. К ней вернулся тот самый материнский тон, мягкий только снаружи. Он секунду смотрит на нее, потом на Дженис, потом тянется к столешнице, где лежат ключи, и берет их привычным движением, почти не думая. С коридора доносится голос Фрэнка: — Даже не думай. Отец стоит в дверном проеме, опершись плечом о косяк, и смотрит на него тем самым взглядом, который не повышает тон, но спорить с которым бессмысленно. — Машину ты не возьмешь. Не в таком состоянии. Между ними повисает короткая пауза — сухая, как спичка перед вспышкой. Родрик сжимает ключи сильнее и стискивает зубы. На секунду кажется, что он сейчас скажет что-нибудь такое, от чего вечер окончательно треснет пополам. Но он только выдыхает, бросает связку обратно на стол так, что она звякает, и пожимает плечом. — Ладно. Он поворачивается к Дженис. — Пошли. Она послушно кивает, поправляя ремень гитары на плече, и идет за ним к выходу. Сьюзан провожает их взглядом, полным такого сияющего одобрения, будто только что собственноручно отправила в мир идеальную романтическую сцену. Дверь закрывается за ними мягко. На улице прохладно. Воздух пахнет травой, асфальтом и поздним вечером — тем особенным запахом дорогих районов, где даже тишина звучит ухоженно. Где-то впереди, за поворотом, начинается та самая улица, освещенная редкими фонарями и одинаковыми фасадами домов, за которыми живут семьи, привыкшие к большим окнам, высоким заборам и разговорам шепотом. Там живет и Реджина. Они идут рядом достаточно долго, чтобы тишина успела стать отдельным участником прогулки, тяжелым, вязким, почти осязаемым, словно воздух между ними загустел и сопротивлялся каждому вдоху, а редкие фонари вдоль улицы выхватывали из темноты то ее лицо, то его плечо, то носок кеда, мелькнувший на долю секунды и снова растворившийся в сумраке, где слышались лишь их шаги, упрямо чужие друг другу. Дженис первой не выдерживает эту немую пытку, потому что молчание никогда не было ее стихией. Она поворачивает голову, щурясь, пытаясь рассмотреть выражение его лица сквозь темноту, и тянет: — Ну, и что у тебя стряслось? Только не говори, что причина снова в нашей королеве. Родрик морщится, хотя вокруг почти ничего не видно, и отвечает сухо, с тем раздражением, которое на самом деле направлено на весь этот день, который словно специально решил испытать его на прочность: — Просто предки достали. Как будто им снова по пятнадцать и они соревнуются, кто из них быстрее меня доведет. Он ускоряет шаг, едва заметно, почти машинально, потому что внутри него сидит тревожная мысль, скребущаяся изнутри. Если сейчас кто-нибудь увидит его рядом с Иэн снова, если слухи дойдут туда, куда доходят все слухи, и Реджина услышит хоть намек, то объяснять что-то станет бессмысленно. Их отношения и без того натянуты так, что любой лишний звук может оборвать последнюю нить. Он делает шаг в сторону, увеличивая расстояние, как будто между ними вдруг выросла невидимая линия, через которую нельзя переступать. Но Дженис, заметив это движение боковым зрением, наоборот сокращает дистанцию, придвигаясь ближе с демонстративной естественностью. Ее плечо почти касается его руки, а голос звучит нарочито легко. — Странно слышать жалобы на родителей от человека, у которого такая милая мама. Мне кажется, она меня скоро удочерит. Дженис произносит это с привычной полунасмешкой, но голос у нее мягче обычного, словно она нащупывает почву под ногами и осторожно проверяет, где можно наступить. — Хотя, — добавляет она, чуть качнув плечом, между делом, будто мысль только что пришла в голову. — Возможно, в какой-то из вселенных мы были бы не плохой парой. Его челюсть сжимается мгновенно от этих слов, как иголка, воткнувшаяся прямо в нерв. Образ Сьюзан, смеющейся на кухне и подмигивающей им как сваха на семейном празднике, все еще стоит перед глазами слишком ярко и навязчиво. — Нет. Иэн глупо моргает. Он продолжает, чуть тише, но жестче: — Мы бы не были, потому что мне нужна не "не плохая пара", а она. Тишина. Фонарь над ними тихо потрескивает. Дженис смотрит на него дольше обычного. Ее взгляд скользит по его лицу, задерживается на скулах, на линии рта, на глазах, и в этот момент она уже не улыбается. — Ты серьезно? Даже после того, как она... Он не дает ей закончить. — Да, — говорит он резче, чем собирался, и голос выходит холодным, колким, почти чужим, будто его произносит не он сам. — Не лезь в то, что тебя не касается. Слова повисают между ними тяжелее любой тишины, и он сразу же понимает, что перегнул, что ударил не туда и не тем. Дженис ни в чем не виновата, она просто сказала то, что сказала бы всегда. Она вообще не умеет говорить осторожно, и если в любой другой ситуации Родрик бы просто посмеялся, то сейчас это почему-то раздражает. Она останавливается резко, так что он делает еще полшага вперед, прежде чем замечает, что рядом уже пусто. А когда оборачивается, видит ее силуэт в темноте, напряженный, угловатый, с руками, сжатыми в кулаки. — Знаешь что, — голос ее больше не ленивый и не насмешливый, он острый, как стекло под подошвой, — ты ведешь себя как клинический идиот. Он открывает рот, собираясь ответить, извиниться, перевести все в привычную перепалку, но она не дает ему ни секунды. — Серьезно, Хэффли, ты совсем помешался на своей тупой блондинке, — бросает она, почти выплевывая. — И если дело только в этом, помни, кто все еще принимает тебя таким, какой ты есть. А не ставит на колени перед всей школой. Он чувствует, как внутри поднимается ответная вспышка, готовая укусить в ответ. Но поверх нее накатывает другое чувство, более тяжелое и вязкое: вина. Потому что он видит, как ее это задело. Как никогда прежде. — И когда эта сучка сделает твою жизнь невыносимым кошмаром, как мою, то не думай, что мы с Демианом по-прежнему останемся рядом. Она разворачивается так резко, что ее шарф взлетает темной лентой, и уходит быстрым шагом в сторону своей улицы, не оглядываясь. Она не оставляет ему даже возможности сказать что-то нормальное, и он остается стоять посреди тротуара, слушая, как затихают ее шаги, пока те окончательно не растворяются в ночи. Некоторое время он просто смотрит в ту сторону, где она исчезла, чувствуя, как раздражение внутри медленно оседает тяжелым осадком стыда. Потом проводит рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя весь этот вечер, разворачивается и идет дальше один, в тишине. В ней хотя бы никто не слышит его мыслей. *** Решение приходит к Хэффли как медленное, уверенное прорастание мысли, которая с самого начала уже знала, чем закончится. Все происходит гораздо тише и потому опаснее: он просто перестает сомневаться. Когда сомнение исчезает, на его месте остается только направление. Он знает дорогу к ее дому. Он знает ее так, как музыкант знает любимую композицию. Он помнит каждый поворот, каждый светофор, каждую выбоину на асфальте, которую машина чувствует подвеской. Он мог бы доехать туда с закрытыми глазами и все равно остановиться точно у ее калитки. Но поскольку Фрэнк, почуяв неладное, попросту не дал ему ключи от машины — Родрику пришлось идти пешком. Поэтому он идет. Вечер уже прилично остыл, улицы наполнились редкими машинами, поодиночные фонари зажглись мягким янтарным светом, а его мысли становятся все яснее с каждой минутой. Он не прокручивает их разговор заново, не оправдывается перед ней в воображении. Единственная его ошибка заключается в том, что Родрик позволил ей увидеть это слишком рано, отсюда и эта ее реакция. Но если бы Хэффли предложили выбор, больше никогда не приближаться к ней ближе, чем на метр, или снова начать вести фанатичный дневник про всю ее жизнь, он бы не раздумывая выбрал второе. Свет в ее окне горит, значит, она дома. Эта мысль проходит по телу теплой волной, собирающей его изнутри, как если бы все разбросанные части вдруг встали на свои места. Под ногами тихо хрустит гравий дорожки. Ночной воздух прохладный, пахнет листвой и чем-то сладковатым, незнакомым. Родрик поднимается по ступеням крыльца, нажимает на звонок, а затем стучит несколько раз по входной двери. И только после нескольких минут тишины в ответ замечает, что он здесь не один. С боковой стороны дома, удобно устроившись в плетеном кресле, сидит женщина в свободном домашнем кардигане, с растрепанными волосами и выражением полного, ленивого спокойствия на лице. В пальцах тлеет сигарета, дым поднимается ленивыми кольцами и растворяется в вечернем воздухе. Миссис Джордж смотрит на него так, будто ожидала его появления. — О, — говорит она мягко, выпуская дым в его сторону. Родрик рефлекторно принюхивается и быстро понимает, что это отнюдь не сигареты. — Ты, должно быть, к Реджине. Родрик слегка кивает, потому что отрицать очевидное бессмысленно. — Тогда ты пришел слишком рано, — продолжает она с легкой улыбкой, стряхивая пепел. — Ей нужно остыть. Он молчит слушает взвешивает. Запоминает интонацию, выражение лица, паузу между словами. Он изучает людей так же естественно, как дышит. Джун, лениво выпуская дым сквозь прищуренные глаза и разглядывая его, вдруг наклоняет голову чуть набок, словно замечает на нем какую-то деталь, которая не вписывается в общую картину его напускной уверенности. Ее взгляд задерживается на его шее с почти исследовательским интересом женщины, прожившей достаточно долго, чтобы различать эти следы быстрее любых признаний. В уголках губ медленно проступает улыбка, в которой нет ни осуждения, ни насмешки, лишь спокойная констатация факта. Она не указывает прямо, не задает неловких вопросов, однако ее бровь едва заметно приподнимается, и этот крошечный жест оказывается красноречивее любых слов. Родрик ощущает, как под этим всевидящим, материнским взглядом шея начинает предательски гореть, словно следы прикосновений, оставленные совсем недавно, вдруг вспыхнули заново, выдавая его с той же откровенностью, с какой пульс выдает волнение. Джун делает еще одну затяжку и, чуть наклонившись, произносит таким тоном, будто они давно знакомы. — Ты ведь Родрик, да? Он снова кивает. — Садись, — она кивает на соседнее кресло рядом. Хэффли садится. Запах хвои становится заметнее и щекочет ноздри. И внезапно, миссис Джордж протягивает ему второй косяк так буднично, словно предлагает мятную жвачку. — Хочешь? Он берет, хотя все еще не уверен, что ему это сейчас нужно, но отказаться в этой ситуации было бы стратегической ошибкой. Родрик подкуривает, делает затяжку осторожно, стараясь не кашлянуть. Это всего второй раз в жизни, когда он пробует травку, и организм реагирует мгновенно — легкое тепло расползается по груди, звуки становятся чуть мягче, свет фонарей чуть ярче. Женщина наблюдает за ним с ленивым одобрением. Ее прищур мягкий, почти кошачий, но в глубине зрачков скользит внимательность, от которой Родрику становится не по себе, потому что он вдруг ощущает себя прозрачным, как стекло, сквозь которое видно не только лицо, но и все, что происходит внутри. — Как она? — произносит он легко, лишь бы заполнить неловкую паузу. — Прорыдала в комнате несколько часов. И наорала на меня, якобы я веду себя как престарелая потаскуха. Разве я выгляжу старой? Она говорит это почти весело, уголки губ приподнимаются, но Родрик замечает, как на долю секунды ее пальцы сильнее сжимают косяк, как ноготь большого пальца царапает бумагу. Значит, задело. Значит, не так уж безразлично. Он переводит взгляд на ее профиль — ухоженный, словно она только что вышла из салона, а не сидит на крыльце поздним вечером, в домашней майке и с распущенными волосами. В свете уличного фонаря тонкие морщинки у глаз становятся заметнее, но не уродуют ее, а делают живой. — Нет, мэм, — отвечает он тихо, и в его голосе нет ни флирта, ни неловкости, ни желания понравиться. — Вы выглядите так, будто вас всегда и все хотят. Он действительно так считает. И даже если провести опрос у половины школы, все парни как один скажут то же самое. Она улыбается шире, как будто этот ответ подтверждает какую-то ее внутреннюю догадку. — А ты выглядишь как парень, который все про всех знает. Родрик чувствует, как внутри что-то едва заметно напрягается. Он не спорит, остается сидеть, глядя перед собой, на темный двор, где ветви деревьев медленно покачиваются, будто кто-то невидимый проходит мимо и касается их плечом. Несколько минут они молчат. Машина где-то на соседней улице проезжает с шорохом шин по асфальту. На соседнем участке лает собака. Листья шуршат, перекатываясь по ступеням крыльца. Мир звучит издевательски спокойно для человека, у которого внутри все еще гудит после недавнего взрыва. Джун затягивается снова, на этот раз глубже, медленнее, и когда выпускает дым, голос ее меняется. Исчезает игривость, остается только ровная, взрослая серьезность: — Вы сильно поссорились. И это даже не звучит как вопрос, требующий ответа. Он оборачивается, словно собирается размять плечи, но взгляд тут же устремляется, туда, где окно второго этажа прячется за ветками, и отвечает: — Да, мэм. Родрик не добавляет ничего больше, но мысли продолжают двигаться. Он искоса смотрит на Джун. Она кажется расслабленной, почти беспечной, но он уже умеет видеть глубже поверхностей. Замечает, как она чуть медленнее моргает, как на долю секунды задерживает дыхание, прежде чем снова заговорить. Она тоже переживает за нее. Просто умеет прятать это лучше, чем ее дочь. Внутри у Родрика возникает странное ощущение, будто он сидит между двумя зеркалами, в которых отражаются разные версии одной и той же женщины: та, что наверху, плачет в подушку, и та, что рядом, выдыхает дым и делает вид, что все в порядке. Он снова переводит взгляд на окно второго этажа. И впервые за вечер думает не о том, как вернуть Реджину, а о том, как сделать так, чтобы она перестала плакать. Она кивает, будто получила ожидаемый ответ. — Хорошо. Он поворачивает голову. — Хорошо? — Конечно. Значит, не все равно, — она выпускает дым медленно, наблюдая, как он растворяется. — Отношения, где никто не ссорится, ничем не спасти. Там обычно никто никого уже не чувствует. Родрик честно старается слушать. Он слышит каждое слово, но думает только об одном человеке наверху. Джун, кажется, считывает это, потому что усмехается уголком губ. — Ее отец тоже так на меня смотрел когда-то. Будто я была единственным предметом в комнате. Это было так давно, что я уже и забыла, каково это, быть любимой. Родрик молчит. — Льюис был хорошим мужчиной, — говорит она, словно признается. — Слишком хорошим для женщины, что все время пыталась убедиться, что ее еще замечают. Он говорил, что жить со мной, это как жить на вечеринке, которая никогда не заканчивается. Сначала весело, затем шумно. А потом невозможно уснуть. Миссис Джордж смеется, прикрывая рот ладонью. — А я просто боялась тишины. Родрик чувствует, как внутри него что-то откликается на эту фразу чистым, узнающим ощущением. — Он хотел жену, — продолжает Джун, глядя перед собой, — а я все время играла девушку. Красивую, легкую, удобную. Мужчины любят такие версии женщин, но жить с ними долго не умеют. В какой-то момент он устал быть единственным взрослым в нашем браке. И знаешь что самое обидное? Она стряхивает пепел. Родрик чуть качает головой. — Мы даже не ссорились. Он не кричал, не обвинял, не хотел ничего исправлять. Просто однажды собрал чемодан… и ушел так тихо, будто боялся разбудить меня. Любящий муж, как же. Она переводит взгляд на Родрика. — Но ты ведь не собираешься отступать, да? Он отвечает моментально. — Нет, мэм. И это звучит не как обещание, а как факт. Джун снова коротко улыбается. Она внимательно смотрит на него несколько секунд, будто проверяет искренность на ощупь. — Ты ее любишь? Он не колеблется ни доли секунды. — Да, люблю. Иначе меня бы здесь не было. Родрик говорит спокойно, ровно, без пафоса и без защиты. Оно не требует усиления, потому что не нуждается в доказательствах. И в этот момент сверху раздается тихий щелчок закрывающегося окна. Родрик оборачивается и поднимает голову. Занавеска едва заметно колышется, но в окне никого нет. Он не улыбается, но во взгляде что-то меняется, будто внутри наконец загорелся маленький, упрямый огонь надежды. Она слышала. Значит, ей по-прежнему не все равно. Джун прослеживает его взгляд и понимающе хмыкает. — Видишь? Я же говорила. Слишком рано. Он делает последнюю затяжку, тушит косяк в металлической пепельнице у ног и поднимается. — Спасибо, миссис Джун, — говорит он. — За что? — За совет. Она пожимает плечами. — Дай ей пространство. Это единственное, что сейчас работает лучше любых слов. Он кивает, и уходит из владений Джордж, не оглядываясь. Почему-то Хэффли уверен, что Реджина все равно смотрит ему вслед.