С любовью, R

Если он знает точное время ее прибытия в школу — значит, она придет раньше. Эта мысль кажется Реджине настолько очевидной, что даже странно, почему она не додумалась до этого сразу. Возможно, потому что раньше сама старалась поймать его взгляд перед тем, как разминуться в коридорах на урок. А может быть потому, что не собиралась менять свой распорядок дня только ради какого-то наглого идиота. Но теперь все изменилось. Она выходит из машины на десять минут раньше обычного, захлопывает дверь чуть резче, чем нужно, поправляет сумку на плече и, не глядя на отражение в стекле, направляется к входу. Сегодня ей не хочется проверять, как она выглядит. Сегодня ей важно только одно — не дать ему ни секунды преимущества. Коридоры еще не до конца проснулись. Понедельник всегда пахнет чистящим средством, смешанными парфюмами и утренней спешкой. Шкафчики хлопают реже обычного, голоса звучат глуше. Все кажется чуть замедленным, будто мир еще не решил, стоит ли окончательно начинать этот день. — И он такой говорит, "я обычно не делаю этого на первом свидании", — восторженно шепчет Карен, шагая рядом и сияя так, будто рассказывает сюжет романтического фильма, — но потом мы все-таки трахнулись. Она произносит последнюю фразу с таким безмятежным довольством, словно завершает особенно удачную шутку, и даже слегка качает плечом, будто ставит точку. О, да. Карен умеет разрушать атмосферу так же талантливо, как другие умеют ее создавать. Гретхен тихо ахает, толкая подругу в бок. — Карен! — Что? — та пожимает плечами. — У нас это не серьезно. Но мы бы смотрелись просто отлично, если бы не... обстоятельства. Гретхен мгновенно поддается ближе, глаза у нее загораются тем самым блеском, который появляется всякий раз, когда разговор начинает пахнуть чужими тайнами. — Так кто этот счастливчик? — она понижает голос с азартным предвкушением. — Ты даже ни разу не проговорилась о его имени, шлюшка! — Вы его не знаете. Он... вообще не из школы, — на губах у нее появляется чуть мечтательная улыбка, когда она прокручивает в голове какой-то собственный клип воспоминаний, доступ к которому есть только у нее одной. — И скорее всего, это было наше последнее свидание. Реджина молчит. Она слышит их, или, по крайней мере, слова долетают до ушей. Она даже понимает их смысл, но воспринимает все это как фоновый шум, вроде вентиляции или далекого гудения ламп. В ее голове давным давно крутится совсем другое. Тепло простыней, запах его кожи, горячий шепот у уха. "Ты моя, Джордж." Это злит. Она злится на себя сильнее, чем на него. На самом деле, ей тоже есть что рассказать, что определенно перебьет любой их рассказ. Одно короткое воспоминание, от которого у Карен бы округлились глаза, а Гретхен начала бы сравнивать все прошлые ночи с Джейсоном. Но она не может, потому что стоит ей произнести хоть слово — и все. Вся ее выстроенная система треснет, а прежние заявления рассыплются. Все ее колкости вернутся к ней бумерангом. Она же сама называла его лузером. А теперь что? Признаться, что этот самый "лузер" заставил меня забыть, как дышать? Нет. Она не даст им даже повода так подумать. — Реджи, ты вообще слушаешь? — осторожно спрашивает Гретхен. — К сожалению, да, — сухо отвечает она. Карен хихикает, принимая это за обычную королевскую иронию, но Реджина уже не вникает в их разговоры. Взгляд внезапно цепляется за дальний ряд шкафчиков, и все остальное перестает для нее существовать. Он. Родрик стоит там, прислонившись плечом к металлу, чуть сутулый, с руками в карманах. Волосы растрепаны сильнее обычного, будто он их трогал слишком часто. Он выглядит… настоящим. Таким, каким она могла бы видеть его всегда. Рядом с ним пристроилась Иэн. Вечное бельмо на глазу, от которой начинает трясти с первой минуты появления в ее поле зрения. Гретхен, конечно, это замечает. Она всегда замечает самые неудачные кадры. Ее глаза сужаются, и она переводит взгляд с Реджины на Карен, потом обратно, и снова на Карен. В ее голове уже щелкают невидимые рычаги теорий, но получив мимолетный взгляд Джордж, решает в последний момент изменить тему разговора. — Подожди, — тихо говорит она, наклоняясь к той, — а почему ты так странно реагируешь? — Я? Я никак не реагирую, — слишком быстро отвечает Карен и улыбается той самой улыбкой, когда хотят выглядеть естественно, но выглядят подозрительно. Карен мнется, переступает с ноги на ногу. То крутит браслет в руке, то оглядывается по сторонам и смотрит куда угодно, только не на Гретхен. Подозрение в ее глазах вспыхивает куда ярче. Их шепот становится все более напряженным, как натянутая резинка, готовая щелкнуть. Реджина слышит это краем сознания, но смотрит только туда. Раздражает. Родрик что-то говорит Иэн, без своей обычной ленивой усмешки. И это бесит не меньше, потому что она хорошо видит выражение его лица. Видит, как напряжены его плечи. До нее долетают обрывки фраз. — …извини. Я был слишком груб тогда. Мне жаль, правда... — О Господи, сегодня должен пойти снег? Только не вставай на колени, умоляю! — Если нужно, то я мог бы. Что?! Она резко останавливается. Шаг сбивается сам собой, и этого достаточно, чтобы Карен чуть ли не врезалась ей в плечо. — Ой, прости, — шепчет она и нервно приглаживает волосы, хотя они и так лежат идеально. Карен мельком смотрит туда же, куда и Реджина, и тут же отводит взгляд, как будто увидела что-то неловкое, чужое, не предназначенное для наблюдения. Слишком груб? Извини? Ты, придурок, извиняешься перед Дженис? Мысль не формируется сразу. Она просто вспыхивает раздражением где-то под ребрами. Внутри появляется тонкий укол ревности, который загнали под кожу резко и бесповоротно. Гретхен замечает ее взгляд первой. — Хотя знаешь что, не важно. По крайней мере он не назвал тебя чужим именем, как Джейсон на прошлой неделе, — поспешно вставляет она, мгновенно переключаясь на спасительную тему самой себя. — Но вчера он попытался все исправить. Даже цветы принес. Такой романтик! Она улыбается мечтательно, будто сама себе аплодирует за то, что снова оказалась в центре внимания парня, и поэтому достойна обсуждения. — Правда? Так мило, — с облегчением оживает Карен. Но Реджина уже ничего из этого не слышит. В этот момент Дженис поднимает глаза и встречается с ней взглядом. Улыбка появляется медленно, та самая улыбка того, кто только что выиграл спор, о котором никто вокруг даже не подозревал. У Реджины внутри что-то холодеет, пальцы на ремешке сумки сжимаются сильнее. И Родрик поворачивает голову именно в этот момент, будто что-то чувствует, словно кто-то позвал его без звука. Их взгляды сталкиваются. Выражение его лица меняется мгновенно — жесткость уходит, линия губ смягчается. В глазах появляется тепло, живое, узнающее, почти облегченное, а уголок рта дергается вверх, и эта улыбка почти рождается — настоящая, та самая, которую он никогда не показывает никому на людях. Та, которая предназначена только ей. И если бы время умело спотыкаться — оно бы споткнулось именно сейчас. А в следующую секунду происходит то, чего она не ожидала даже в самых раздражающих сценариях своей фантазии. Дженис резко хватает Родрика за ворот футболки, притягивает к себе и целует. Демонстративно, нагло, глядя прямо на Реджину. Мир на секунду сжимается в точку. Злость мгновенно накрывает горячей, унижающей лавиной. Желание ударить кого-нибудь, либо рассмеяться слишком громко появляется резко, и ее пальцы на мгновение дрожат, но лицо остается идеальным. Она даже не моргает, просто идет дальше. Как будто перед ней ничего не произошло или она вообще не заметила. Словно это не имеет к ней ни малейшего отношения. Будь Хэффли ее официальным парнем, Реджина, долго не раздумывая, стерла бы эту наглую выскочку в порошок. Стены этой школы хорошо помнят все предыдущие случаи: порезанные вещи Миранды Портер в раздевалке, за ее глупый пост на форуме, якобы "Стерва-Джордж не достойна золотого футболиста". Эмма Гербер, которая слишком часто распускала слухи об изменах в их отношениях, почти сразу поплатилась этим своей репутацией. А толстушка-Джессика? Ей вообще пришлось перевестись посреди учебного года. Но Дженис Иэн не из трусливых. Ей удается выживать в этой школе который год, несмотря на то, что Джордж с каждым годом придумывает все новые способы уничтожить ее самооценку. Сзади раздается смех. Чей-то свист режет воздух тонкой насмешливой нотой. Шорох шагов позади, стук каблуков трио "Пластикс" разлетается по коридору волной, а шепоты мгновенно множатся, как трещины по стеклу. Но потом звучит тот самый голос. Ожидаемо, однако. — Реджина! Она не останавливается ни на секунду, потому что знает, что обязательно кому-нибудь из них врежет. Туфли стучат по полу ровно, четко, отмеряя шаги так, будто весь мир обязан смотреть только ей вслед. Она чувствует эти взгляды кожей — липкие, любопытные, жадные до зрелищ. Они цепляются за нее, тянутся следом, шепчутся за спиной. Но это все чертовски неважно. — Реджина, подожди! Она продолжает идти, не сбавляя скорости. Сердце стучит так громко, что ей кажется, его слышат все. Каждый удар отдается в ребрах, в горле, в висках. Оно бьется резко, быстро, почти болезненно, будто пытается вырваться наружу и убежать вместо нее. Реджина Джордж не позволит этому случиться. Почти у самого поворота голос срывается. Уже без притворного спокойствия, без напускной небрежности, без той ленивой хрипотцы, которой он обычно прикрывается, как броней, слетает: — Я люблю тебя! Звук ударяет ей в спину, как если бы ее действительно коснулись. На долю секунды кажется, будто воздух вокруг густеет, а мир снова замедляется. Шепоты резко обрываются. Кто-то тихо охает, стоящие рядом спортсмены давятся смешком. Девчонки в убогих кофтах, наоборот, замирают, жадно ожидая продолжения. Она даже не оборачивается. Молча поворачивает за угол так же спокойно, как если бы ее окликнули по поводу домашнего задания. Только пальцы сильнее впиваются в подол юбки. Карен прижимает ладони к груди: — О боже… — выдыхает она почти благоговейно. — Это реально было признание? Вы слышали? Ты слышала?! Он сказал это вслух! Гретхен смотрит широко раскрытыми глазами, переводя взгляд с поворота, за которым остался Родрик, на лицо Реджины, пытаясь уловить хоть что-то, любую эмоцию, за которую можно зацепиться. — Это было… неожиданно, — шепчет она, хотя голос все равно звучит слишком громко. — У него совсем крыша поехала?! Говорить такое при всех… Точно, псих. Реджина молчит и делает вид, что ничего не слышала. Как будто слова остались где-то там, за углом, среди шкафчиков, среди чужих взглядов, среди чужих реакций, как будто они адресованы не ей, или их вообще не было. Только сердце все еще бьется быстрее обычного. *** Дверь уборной захлопывается с глухим ударом и с силой ладони, которая привыкла, что мир подчиняется ей без сопротивления. Дженис едва успевает сделать шаг внутрь, как звук заставляет ее резко обернуться. Реджина стоит у двери, прижав к ней руку, словно ставит печать. Лицо спокойное. Такое выражение бывает у людей не тогда, когда они злятся, а когда уже перешли точку, после которой злость превращается во что-то более холодное. За дверью слышится приглушенный смешок Карен и тихий шепот Гретхен — верный признак того, что пост выставлен, территория закрыта, свидетелей не будет. Дженис выпрямляется. Плечи расправляются сами собой. Подбородок чуть приподнимается. Она не отступает. Даже когда внутри всё на секунду сжимается от инстинктивного понимания: выхода нет. — Ого, — лениво тянет она, стараясь, чтобы голос звучал так же беспечно, как всегда, — личный прием? Я польщена, королева. Реджина не отвечает, вместо этого она делает шаг вперед. Расстояние между ними тает медленно, церемониально. Каблуки тихо стучат по плитке, как секундная стрелка, отсчитывающая чужое терпение. Палец Реджины упирается ей в грудь достаточно, чтобы обозначить границу. — Ты, кажется, — произносит она мягко, почти ласково, — забылась. Она звучит тихо, но все отчетливо слышат каждое слово за дверью. Реджина умеет говорить так, что не нужно повышать тон, чтобы быть услышанной. Дженис криво усмехается. В этой усмешке нет ни веселья, ни легкости — только усталое, годами выношенное презрение, которое больше не помещается внутри и начинает просачиваться наружу. — Это я забылась? — она фыркает, отбрасывая с лица прядь волос. — До тебя до сих пор не дошло? Мне нет дела до твоих тупых правил, по которым ты тут всех строишь. Палец Реджины, упертый ей в грудь, нажимает сильнее, унизительно указывая Иэн ее место в школьной иерархии. — Родрик, — произносит Реджина медленно, отчетливо, будто объясняет что-то особенно тупому ребенку, — не зона общего пользования. Она наклоняется ближе. Теперь их лица разделяют считаные сантиметры. Дыхание смешивается, сталкивается, становится почти ощутимым физически. В этом приближении находится место только намерению. — Он. Мой. Последнее слово не громче предыдущих, но даже для нее оно ощущается тяжелее. Словно сама не ожидала, что может произнести это вслух. Внутри Реджины поднимается злость — плотная и темная, как густой дым. Она чувствует, как это напряжение передается Дженис, как меняется ее дыхание, как напрягаются мышцы под тонкой тканью рубашки. — Расслабься, Джордж, — ее голос становится ниже, грубее. — Можешь забирать своего ручного пуделя. Я не буду драться из-за какого-то парня. На долю секунды в лице Реджины что-то меняется. В уборной повисает опасная тишина, после которой обычно делают больно. Она медленно поднимает руку и касается пряди волос Дженис. Пальцы скользят по темным локонам, цепляются, слегка тянут назад, вынуждая поднять подбородок выше. — Забавно, — говорит она тихо. — Тогда почему ты так отчаянно пытаешься доказать мне обратное? Или тебе просто нравится подбирать то, что я выкинула? На губах воцаряется привычная ледяная насмешка. Дженис смотрит ей прямо в глаза. — Каждый второй в этой школе тебя ненавидит, — она говорит внезапно спокойно, без крика, и от этого звучит еще жестче. — Но знаешь, что самое смешное? Когда ты еще не была бессовестной дрянью, ты вообще была никем. Реджина не моргает, но дрожь проступает в пальцах. Дженис фиксирует это, даже когда ей удается быстро спрятать руку за привычным движением в волосах, а поэтому уверенно продолжает: — Думаешь, я не помню твой позор? Думаешь, я забыла, как тебя обсуждали такие же, как ты? Твою маму-алкашку, что постоянно забывала забрать тебя после уроков? Как ты рыдала в коридоре, потому что никто не хотел сидеть с тобой за столом? И прежде чем Дженис успевает ответить, Реджина резко толкает ее назад. Удар о плитку выходит глухим, лопатки стукаются о холодную стену. Реджина делает шаг вперед, полностью сокращая дистанцию. Ее ладонь упирается в стену рядом с головой Иэн, отрезая путь к отступлению. Она наклоняет голову, изучая ее лицо так пристально, словно ищет дефект, трещину, слабое место. Но снова натыкается на непробиваемую стену. — Знаешь, что действительно смешно? — шепчет она, склоняя голову набок. — Ты правда думаешь, что можешь со мной тягаться. Что можешь что-то у меня забрать и считать себя лучше меня. И вот теперь Дженис злится по-настоящему. Все перерастает во что-то большее, чем в школьную перепалку. На самом деле в них обоих все это время кипит что-то глубже. И вся недосказанность, прошлые обиды и старые шрамы срываются с губ, как пластырь на свежем порезе. — Ты просто жалкая неудачница, — бросает Дженис, не думая останавливаться. — Которая мстит всем за собственные промахи. — А ты подражательница, — произносит она тихо. — Тупая, страшная и настолько неуверенная в себе, что строишь из себя бунтарку, лишь бы не признавать до последнего, что тебя просто никто не выбирает. Она останавливается едва ли не вплотную. — Ты портишь имидж моей школы одним своим присутствием, Иэн. Имя звучит с особым нажимом и, что самое приятное, Дженис это чувствует и дергается. — Ты сдохнешь, если кто-то вокруг почувствует себя счастливее тебя, потому что ты несчастная, травмированная девочка. Все кругом должны ходить в трауре, лишь бы не напороться на твои убогие выпады. В глазах Реджины вспыхивает что-то темное, и с каждым словом оно обволакивает ее сильнее. Каждое слово отдает пощечиной, но на лице Джордж не дергается ни один мускул. В зрачках вспыхивает искра, и тут же тушится об стеклянные и ненавистные Иэн. Если тебе все еще болит, значит, я победила. Но привкуса победы на языке не чувствуется. Только подступающая к горлу тошнота и мелкая дрожь омерзения. Реджина отстраняется на несколько сантиметров и тихо произносит у самого уха: — Пошла нахер, Иэн. — Или что? — Дженис усмехается, почти рычит. — Укусишь? Или позовешь своих чихуахуа за дверью? Твои крошки бросят тебя при первой же возможности. Не думай, что ты можешь кому-то по-настоящему понравится. Только вот в его чертовом дневнике было повсюду выцарапано мое имя, а не твое. Реджина вдруг улыбается. Подушечки скользят по нижней губе, собирая черную помаду. Дженис дергается от неожиданности, но Реджина оказывается быстрее. Она проводит пальцами по ее щеке, размазывая цвет грубой полосой до самого виска. Жест выходит медленным, но Иэн даже не успевает отреагировать. Только этот псих никогда не смотрел на тебя так. Какая несправедливость, правда? Она смотрит на свои пальцы, перетирая в руках жирный пигмент и брезгливо морщится. — Видишь? — шепчет она. — Все, что касается тебя, в итоге выглядит дешево. Дженис тяжело дышит. Щеки за секунду покрываются краснотой, то ли от очередной порции унижения, то ли от новой вспышки ярости. А может быть от того, что Реджина стоит слишком близко и смотрит так, будто уже выиграла эту войну, даже не прилагая настоящих усилий. — Помни, Дженис, — говорит она, отступая на шаг и оглядывая ее с ног до головы. — Такие как ты не заслуживают ни доли того, что ежедневно получаю я. Она вытирает пальцы о салфетку, будто стирает грязь. — Ты можешь играть в недоступность, набрасываться на прохожих и лаять у меня под ногами, и даже цепляться за моего парня. Но в конце дня ты все равно остаешься тем, кем и была. Реджина выдерживает паузу и наконец возвращает глаза к ней. Просто чтобы получше запомнить реакцию Иэн в момент ее фатального проигрыша самой большой драмы в ее жалкой жизни. — Запасным вариантом. Тишина начинает неприлично затягиваться, и чтобы скрасить неудобную паузу, Реджина вдруг улыбается ей, слишком слащаво, чтобы невозможно было различить предупреждение с дружелюбием. И тогда Дженис, не отводя взгляда, тихо выдыхает: — Ты больная. В ее голосе, на удивление, нет страха. Она смотрит ей в глаза так, словно видит перед собой не соперницу, а что-то намного хуже. Палача. — И он такой же. Вы реально стоите друг друга. Она резко отталкивает Реджину и пространство между ними рвется быстрее, чем удается сообразить. — Развлекайся со своими клоунами, королева, — бросает она сквозь зубы. — Только не удивляйся, когда он однажды решит, что ему надоело быть твоей игрушкой. Дженис вытирает размазанную помаду тыльной стороной ладони, оставляя яркий след на коже, и выходит, толкая дверь так, что та ударяется о стену. В уборной становится тихо. На несколько минут Реджина остается одна и старается выровнять дыхание. Она снова смотрит на свои пальцы, все еще испачканные черным, и медленно улыбается. Правда, которую только что произнесла Дженис, не злит ее, а наоборот, почему-то радует. Ты права. Если мы с ним действительно в чем-то похожи, так это в умении разрушать все, что так долго строили. Главное, ненависть в ее глазах была настоящей. А настоящие вещи — главная слабость Джордж. Прежде чем шаги окончательно растворяются вдали, Реджина слышит ее нарочито громкий голос, брошенный через плечо, как камешек в окно: — Осторожно, девочки, гадюка сегодня кусается. Следом раздается приглушенное "что?" Карен и возмущенное шипение Гретхен, но Дженис уже уходит, и ее шаги стучат по кафелю все тише, пока совсем не исчезают. Дверь снова открывается. Карен и Гретхен заходят внутрь почти одновременно, и останавливаются на пороге, озираются, будто ожидают увидеть дым, кровь или хотя бы перевернутые кабинки. Но находят только Реджину у раковины. Вода льется холодной струей. Она медленно трет пальцы друг о друга, смывая помаду. Цвет тает не сразу — цепляется за кожу, расползается фиолетовыми разводами, будто след от чужого прикосновения не хочет уходить. — Напомни, почему мы это не засняли? Получился бы отличный репортаж для форума, — шепчет Гретхен, подходя ближе. — Она выглядела чересчур психованной, — добавляет Карен доверительно, словно делится наблюдением о погоде. — Зная ее характер, вы бы набрали кучу просмотров. Реджина не отвечает. Слова подруг скользят мимо сознания, почти не касаясь. Они звучат как фон, как радио в соседней комнате, которое забыли выключить. Каждое их шептание сейчас раздражает сильнее, чем шум и гам в коридоре. Они просто не понимают и скорее всего, никогда не поймут. Потому что не смогут прочувствовать той ее плотной тяжести в груди, которая осталась после последнего взгляда Дженис и правды, произнесенной вслух. Которую Реджина вынашивала на выходных, но боялась себе честно в этом признаться. Она закручивает кран резче, чем нужно, от чего металл жалобно скрипит. Подруги моментально замолкают, и ей приходится столкнуться с их взглядами в зеркале. — Ты уверена, что все нормально? — осторожно спрашивает Гретхен. — После представления в коридоре я думала, что она вообще не выйдет из уборной живой. Реджина берет бумажное полотенце и тщательно вытирает руки, словно стирает не помаду, а сам факт того, что к кому-то вообще прикасалась. Или просто тянет время перед неизбежным. — Правда? Почему ты решила, что мне не все равно? — говорит она ровным голосом. Гретхен машинально опускает взгляд в пол и неловко переминается с ноги на ногу. — Ну, она и Родрик... Кажется, все давно в курсе, что он... — Иногда я жалею, что могу слышать то, как в твоей голове рождаются разные теории. Дверь хлопает за ее спиной мягко, но звук все равно отдается в висках. Она делает всего два шага по коридору и останавливается, потому что путь перекрывает знакомая футболка перед лицом. Реджина чувствует, как Карен врезается ей в плечо и слышит ее потерянное "ой". Когда ты уже оставишь меня в покое, гребанный мудак? Аарон стоит прямо перед ней, словно ждал здесь именно ее. Он опирается плечом о шкафчик, руки лежат в карманах, голова чуть наклонена, а на губах растягивается та самая лениво-самодовольная улыбка, которую он носит так же уверенно, как форму капитана футбольной команды. Он выше, шире, и прекрасно знает, в чем его сила. Он не двигается, когда она подходит, с намерением пройти мимо. Поэтому он чуть подается вперед, нависая, перекрывая дорогу так естественно, будто имеет на это право. — Ну что, — произносит он протяжно, лениво смакуя слова, — значит, Хэффли обменял тебя на эту страшилу? Ну конечно, кому есть дело до использованного товара. Слова падают нарочито небрежно, но расчет в них слишком очевиден. Конечно, это не просто провокация, а проверка, в каком месте у нее заболит. И Реджина не из тех, кто даст возможность кому-то посмаковать момент выигрыша перед ней. — Просто исчезни, Сэмюэлс. Она давно научилась держать лицо так, чтобы даже оскорбление звучало как приказ. Его улыбка, вопреки угрозе, становится только шире. Он будто ждал именно этого, ее холодной попытки сделать вид, что все это ниже ее уровня. — Ты скучная пустышка, Джордж, — произносит он мягко, задумчиво, как констатирует факт. Аарон смотрит ей прямо в глаза, не моргая, с той уверенной дерзостью, которая всегда раздражала ее больше всего. Реджина слишком хорошо знает его микро жесты: как он перекатывается с пятки на носок, как на долю секунды сжимает челюсть, когда попадает в цель, как небрежно отбрасывает с глаз прядь волос кивком головы. Он снова пытается играть с ней и получает удовольствие от того, что она все еще различает его голос среди скопившегося шума. — Кстати, — продолжает он, словно между прочим, — я слышал, у тебя на выходных грандиозное событие. Очень трогательно. Ты же не думала, что я забуду про твой день рождения? Его взгляд скользит по ее лицу, задерживается на губах, но тут же возвращается к глазам. От этого взгляда ей сразу же хочется умыться. — Я обязательно приду, — добавляет он спокойно, почти ласково. — Пошел к черту, — отвечает она без колебаний. Аарон тихо смеется, будто услышал комплимент. Он наклоняется ближе, и его голос становится ниже, липче: — Может, даже найду твоей вагине достойное применение. Или ты предпочитаешь обслуживать моих парней своим ртом? Тишина вокруг словно сгущается. Где-то вдалеке хлопает шкафчик. Кто-то даже умудряется смеяться, но здесь, между ними, воздух становится плотным, как стекло. — Ты так стараешься выглядеть опасным, — говорит она тихо, — но все, что я вижу, это мальчика, который отчаянно нуждается во внимании, чтобы чувствовать себя значимым. Аарон молчит секунду, а затем возвращает прежнюю усмешку. Так улыбаются те, кто получил именно тот накал, на который рассчитывал. Он отступает в сторону, освобождая проход. — Все такая же колючая, — говорит он легко. — Не меняйся. Обещаю, приду с подарком. И уже проходя мимо, бросает взгляд через ее плечо, туда, где стоят Карен и Гретхен. Улыбка мгновенно меняется и становится обаятельной, теплой. Эта странная перемена на всегда отрешенном лице заставляет Джордж обернуться. — Эй, как дела, Карен? Та замирает. Ее пальцы, до этого беспечно теребившие ремешок сумки, вдруг сжимаются, и это не уходит от внимания Реджины. Карен улыбается слишком быстро, слишком широко, пряча взгляд в сторону. Аарон подмигивает и уходит дальше по коридору, насвистывая что-то под нос, словно ничего особенного не произошло. Гретхен стоит рядом и впервые не улыбается. Ее взгляд метается от Карен к удаляющейся фигуре Аарона, потом к Реджине. В ее голове что-то начинает складываться, но она боится сформулировать мысль до конца, как и всегда. И стоит им пересечься взглядами, Гретхен тут же смещает фокус, забивая пространство своей бестолковой информацией. — Боже, он что, правда решится прийти на вечеринку, на которую его не звали? — Д-да... Надеюсь он просто пошутил, — нервно смеется другая. Реджина этого, казалось бы, не замечает. Она стоит неподвижно, с прямой спиной и приподнятым подбородком, будто ничего не случилось. Лицо остается безупречно спокойным, словно все происходящее совершенно к ней не относится. Ни чертов Сэмюэлс с его биполяркой, ни Дженис со своими тараканами в голове, ни даже этот детский поцелуй между ними с Хэффли. Плевать. Абсолютно похер. Только пальцы медленно сжимаются в кулак, а ногти сильнее впиваются в ладонь, разгоняя импульсы боли по телу. — Карен? — осторожно произносит Гретхен полушепотом. — Что это сейчас было? Та смеется, слишком звонко для коридора, ведь никто на них больше не обращает внимания. — Ничего! Просто... Пустяки. Она старается выглядеть беззаботной, но взгляд все еще бегает, мечется, старается зацепиться хоть за что-то. Реджина резко зажмуривается и через пару мгновений снова возвращает взгляд к подругам. — Не начинай, — говорит она ровно, глядя на Гретхен. — Он просто пытается вывести меня из себя. Ее тон окончательный. Тема закрыта. И все же, пока они идут дальше по коридору, Реджина, уверенная в собственном контроле, даже не догадывается, что трещина появилась задолго до того, как стала хоть кем-то замеченной.