С любовью, R

Телефон лежит экраном вверх прямо перед ним, прекрасно понимая, что от этого будет только хуже. Родрик уже не помнит, сколько раз за этот день успел разблокировать его, проверить сообщения, зайти в диалог, где висели его собственные серые реплики без ответа. А затем снова заблокировать экран с тем тяжелым ощущением, которое всегда приходило после очередного подтверждения одной и той же правды: Реджина Джордж умеет молчать так, что в этом молчании больше жестокости, чем в крике. "Нам нужно поговорить." "Пожалуйста, просто выслушай меня." "Это не то, как выглядело со стороны." "Ответь хоть что-нибудь." "Реджина." Последнее сообщение он отправил двадцать минут назад, уже не из надежды, будто если написать ее имя отдельно, без оправданий и объяснений, это каким-то образом пробьет ту ледяную стену, которую она выстроила за один урок. Но экран оставался немым. А от этого и бессмысленным. В столовой шумно, как и всегда, но этот шум не раздражает его отдельно. Он сливается в одну глухую массу, где звон подносов, визгливый смех, разговоры и музыка, едва пробивавшаяся из чьей-то колонки, превращаются в однообразный фон, на котором проступает лишь одно: ее отсутствие рядом. Точнее, не отсутствие, а куда более изощренная форма присутствия. Она здесь, в нескольких десятках шагов, в одном помещении с ним, среди тех же лиц, и при этом ведет себя так, будто его не существует. Это было хуже. Гораздо хуже, чем если бы она закатила скандал в коридоре, если бы швырнула в него чем-нибудь, или подошла и влепила еще одну пощечину на глазах у всей школы. Любое из этих действий означало бы, что он все еще действует на нее. Что он может вызвать хоть какую-то реакцию, кроме этого выверенного, ледяного равнодушия. А она сидит за своим столом, говорит о чем-то с подругами, наклонялась ближе к Карен, закатывает глаза на очередной монолог Гретхен, изредка беззвучно смеется, и каждая такая улыбка действует на Хэффли хуже, чем любой удар. Реджина улыбается, пока он медленно сходит с ума. — Ну нет, — тянет Демиан с таким весельем, будто перед ним разворачивается романтическая комедия года. — Нет-нет-нет, подожди. Я все еще не могу это отпустить. Ты реально признался ей в любви посреди коридора? Вслух? При живых людях? Он давится смехом, пряча рот в рукав толстовки, но это не помогает: плечи все равно ходят ходуном. Напротив него Дженис, развалившись на стуле, с той кривой полуулыбкой, которая всегда появляется у нее, когда она обижена, и не прочь снова ткнуть кого-нибудь палкой в свежую рану. Эта показная расслабленность держится на тонкой, почти прозрачной злости. Чем дольше она смотрит на Родрика, тем заметнее становится: ее раздражает не только вся эта история с Реджиной, но и то, как глубоко он в нее вляпался. — Это было чертовски смешно, — говорит она, откидываясь назад и глядя на Родрика с откровенным, почти исследовательским интересом. — Серьезно, Хэффли, я не думала, что у тебя внутри настолько мощный запас сопливой драмы. Ты заикался, между прочим. Это было особенно мило. Она выдерживает паузу и добавляет уже тише: — Удивительно, как быстро человек слепнет от любви. Родрик никак не реагирует. Он сидит, уткнувшись в телефон, будто там все еще может внезапно появиться что-то, способное вернуть мир в нужное русло. Но даже не глядя на Дженис, он чувствует ее внимательный взгляд, чувствует Демиана, этот стол, эту нелепую компанию, это ощущение, будто все вокруг воспринимают случившееся как забавный эпизод. Неловкий, но не смертельный. Только для него это не неловкость. Это катастрофа. Хуже всего не сам поцелуй и не то, что половина коридора получила бесплатное шоу. Хуже всего было то короткое мгновение до него — тот момент, когда он успел поймать взгляд Реджины, когда в голове уже успела вспыхнуть почти облегченная, почти счастливая мысль она смотрит. И уголок губ уже начал подниматься сам собой, потому что он увидел ее, увидел, что она здесь. Она не отвернулась и дала понять, что между ними все еще есть контакт — и именно в этот момент Дженис дернула его на себя. Реджина увидела не то. Не эту почти родившуюся улыбку и не эту дурацкую, больную надежду. Она увидела только чужие губы на нем и ушла. — Я, кстати, — продолжила Дженис, словно решает испытать его терпение просто из спортивного интереса, — до сих пор считаю, что ее лицо в тот момент стоило всех моих будущих кармических долгов. Я бы... — Заткнитесь оба. Голос Родрика звучит низко и резко, настолько чужеродно в общем шуме столовой, что за соседними столами сразу оглянулись несколько человек. Кто-то перестал жевать, а некоторые наоборот, оживились, уже готовые встроить этот фрагмент в будущий слух. Родрик поднимает глаза только на секунду. В них нет смущения, и уж тем более раскаяния. — Просто, блять, заткнитесь, — повторяет он, глядя не то на Дженис, не то сквозь нее. На несколько секунд за столом действительно воцаряется тишина, но ненадолго. Демиан моргает, многозначительно поднимает брови и снова откидывается на спинку стула с видом человека, который наконец получил подтверждение самому очевидному выводу. — О-о, — тянет он, переглянувшись с Дженис. — Клянусь, это уже клиника. Он реально втюрился. Дженис усмехается, но усмешка выходит какой-то резкой, будто ее заставили улыбнуться через силу. И чем сильнее Хэффли уходит в себя, чем очевиднее становится, что Реджина Джордж для него не эпизод и не блажь, тем хуже Дженис это переваривает. — Да ладно? — сухо бросает она, уже без прежней злости. Теперь в ее тоне появляется что-то почти утомленно-ироничное. — А я-то думала, он просто любит публично унижаться ради удовольствия. — И это, между прочим, очень некстати, — подмечает Демиан, жестикулируя вилкой. — Потому что если вы двое продолжите так разлагаться морально, наше шоу талантов превратится либо в панихиду, либо в мюзикл о токсичной любви. А у меня уже был творческий план, и он не включал ваших нервных срывов... Вы просто не понимаете. Конечно, не понимают. Для них это сюжет, неловкая школьная драма, повод для нескольких колкостей и пары пересказов по вечерам, желательно с театральными паузами и имитацией голоса. А для него это было что-то совсем другое. Ему кажется, что с того момента, как Реджина развернулась и ушла, внутри него все продолжает сдвигаться на полмиллиметра не туда, и теперь любое неосторожное слово, любой ее смех с другим человеком, любой взгляд в его сторону или его отсутствие только усугубляют это ощущение. Он снова бросил взгляд на ее стол. Реджина сидит вполоборота, и от этого видно линию шеи, круглую серьгу, блеснувшую под лампами, руку, которой она машинально подносит стакан ко рту, пока один из парней из компании Джейсона что-то рассказывает, слишком активно жестикулируя. Она слушает и даже отвечает. Потом, кажется, усмехается на что-то. И Хэффли хочется встать и вытащить этого идиота за шиворот прямо из-за стола, просто потому что он оказался в радиусе ее внимания быстрее, чем сам Родрик получил хотя бы одно сообщение в ответ. Телефон в его руке внезапно вибрирует. Сердце ударяет так резко, что он почти перестает дышать. Он даже не успевает осознать, как разблокировал экран, и в этот микроскопический момент — один-единственный, унизительно счастливый — он уверен, что это она. Что молчание наконец сломалось. Все-таки ответила. Пусть одно слово, пусть проклятие, пусть «отвали», что угодно. Но это не Реджина. Это форум с оповещением о новом посте. Палец задерживается на экране, потом открывает уведомление. На странице высвечивается яркое, безвкусно оформленное объявление, быстро разошедшееся по всей школе: Вечеринка в честь дня рождения Джордж! И комментарии, ползущие вниз уже с той скоростью, с которой в этой школе разлетается все, что имеет хотя бы косвенное отношение к имени Реджина. На секунду внутри у него все обрушилось с каким-то почти физическим звуком. Не ответила. Даже сейчас не ответила. Просто массовый пост для всей школы. Для любого идиота, который захочет прийти пожрать бесплатной еды и постоять на ее кухне с пивом в руке. Родрик перечитывает текст еще раз. И где-то на третьем происходит то, что случается с ним все чаще: мысль не останавливается там, где должна остановиться у любого нормального человека. Потому что любой нормальный человек подумал бы просто: она пригласила всех, но это не значит, что ждет меня. Родрик думает иначе. Если бы она действительно хотела отрезать его окончательно, она бы нашла способ сделать это ясным. У Реджины есть для этого и язык, и характер, и бесконечный запас презрения. Она бы заблокировала его или написала отдельно. В крайнем случае сказала бы в лицо или передала через подруг. Сделала бы так, чтобы не оставалось даже теоретической лазейки для толкований. Но ты этого не сделала. Пост был для всех, а значит, и для меня тоже. Эта мысль не приносит облегчения. Она слишком шаткая и жалкая, но в ней таится главное: это еще не звучало как окончательное нет. Родрик смотрит на экран, будто между строк мог обнаружиться еще какой-то смысл, скрытый намек, что-то предназначенное ему одному. Конечно, там ничего такого нет. Но даже в этом Хэффли находит извращенное утешение. Если она читает его сообщения, значит, он все еще где-то у нее в голове. Пусть как раздражение, как повод закатить глаза, но не как пустое место. Пустоту Реджина не читает. Помимо всего, это отличный шанс. Шумная вечеринка, где никто не отслеживает маршруты, а люди теряются в коридорах, выходят на кухню за льдом, прячутся на лестницах от музыки, и в таком хаосе всегда можно найти момент, чтобы перехватить ее одну. — Ну? — Демиан вытягивает шею, пытаясь заглянуть в экран. — Что там? Она ответила? Сказала, что вы обречены? Родрик быстро блокирует телефон и его выражение лица резко меняется. Уходит тупая, разбитая растерянность, а вместо нее появляется та самая, знакомая Дженис сосредоточенность, которая делает его неприятно похожим на человека, уже принявшего решение. — Нет, — сухо отвечает он. Дженис хмыкает, явно что-то подозревая. Хэффли поднимает на нее взгляд и впервые за все это время уголок его рта чуть дергается. — Потому что я иду на вечеринку. Дженис сразу перестает усмехаться. — Ты серьезно? — Более чем. Она откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и смотрит на него без тени веселья. — Раньше я думала, что у тебя есть хоть какие-то остатки самоуважения. Видимо, Джордж и это из тебя вытрясла. Родрик не отвечает сразу. Пару секунд просто смотрит на нее, и в этом взгляде столько усталости, раздражения и какой-то темной упрямой решимости, что даже Демиан рядом инстинктивно затихает. — Ты не понимаешь, — произносит он наконец. — Как раз наоборот, — перебивает Дженис. — Я прекрасно понимаю. Тебя уже выставили за дверь, а ты решил, что это, наверное, очень сложная метафора, а не прямой намек проваливать. Демиан тихо присвистывает, уже предвкушая новую катастрофу, как зритель, усевшийся поудобнее в первом ряду. — О, это либо трагично, либо ужасно, — сказал он с искренним восхищением. — Возможно, оба варианта сразу. Никто на него не смотрит. Дженис наклоняется чуть вперед. — Она тебя игнорит весь день, Хэффли. Даже не шлет тебя красиво нахер. И ты после этого собрался припереться к ней домой? На ее день рождения? Серьезно? — Да. От этого простого, тупо спокойного «да» у Иэн дергается челюсть. — Господи, — выдыхает она, проводя рукой по волосам. — Ты вообще слышишь, как это звучит? — Лучше, чем ты думаешь. — Нет, хуже, чем ты себе позволяешь признать. Он подается вперед совсем чуть-чуть, и это крошечное движение уже выглядит как предупреждение. — Я не спрашивал твоего мнения. — Конечно нет, — огрызается Дженис. — Ты совсем тронулся умом. На секунду между ними зависает тишина. Хэффли отводит взгляд первым, потому что не хочет тратить на этот спор больше сил, чем уже потратил. — Для тебя, может быть. Родрик снова смотрит через столовую туда, где сидит Реджина. Она по-прежнему даже не поворачивается в его сторону. И именно поэтому он окончательно понимает, что должен прийти. Ее молчание еще не означает конец, а хаос вечеринки даст ему то, чего не дала школа. И он не собирается смотреть, как ее главный день проходит так, будто его в этой истории больше нет. *** К середине недели игнор Реджины начал напоминать пытку, выверенную с точностью, на которую была способна только она. Если в понедельник в ее молчании еще можно было уловить злость, враждебное напряжение, то уже во вторник она превратила это в нечто гораздо более изощренное. Иногда он ловил ее на том, что она смеется с подругами, говорит с кем-то из парней на перемене, медленно ведет пальцем по экрану телефона, и в какой-то момент ее взгляд на долю секунды цепляется за него; улыбка еще не успевает исчезнуть с губ, но уже становится чужой, застывшей, а потом гаснет полностью. И от этой короткой перемены в лице у него всякий раз внутри что-то сжималось так резко, словно его опять толкнули в грудь. Он пытался подойти к ней в коридоре во вторник — она просто пошла дальше, будто не расслышала его тысячной просьбы остановиться. В среду он дождался ее после последнего урока у лестницы, но Гретхен тут же возникла рядом, взяла Реджину под руку и увела, даже не скрывая настороженного взгляда. В четверг утром он увидел ее у шкафчиков, одну, без свиты, и на секунду действительно поверил, что наконец-то сможет заговорить, но стоило ему сделать два шага вперед, как она подняла голову, посмотрела на него с той убийственной нотой, от которой у него сразу сбивалось дыхание, и, не сказав ни слова, закрыла шкафчик и ушла. Все происходило слишком тихо. К пятнице он уже чувствовал себя человеком, которого медленно вычеркивают из жизни по буквам. Именно поэтому идея заговорить не с самой Реджиной, а с кем-то из ее подруг сначала показалась ему унизительной, а потом единственно возможной. Гретхен он отмел почти сразу. В ее лице давно поселилось что-то материнское по отношению к Реджине, и Родрик не сомневался: стоит ему только начать говорить, как она либо устроит сцену, либо побежит докладывать Джордж все в таком виде, что после этого вход на вечеринку можно будет считать официально закрытым. Карен казалась проще. Карен Смит из тех людей, у которых мысль не успевает обрасти защитными конструкциями, прежде чем выскочит наружу. И потом, у нее был один маленький секрет, который делал ее гораздо более сговорчивой, чем ей самой хотелось бы. Про Карен и Аарона он догадался еще в сентябре. Для этого не нужно было ловить их в кладовке или читать переписки. Достаточно было один раз увидеть, как Карен млеет от одного его взгляда, и второй, как Сэмюэлс резко отводит глаза, когда их случайно застают в одном кадре. Родрик тогда решил оставить это при себе. Чужие связи, ошибки, предательства — все это казалось фоновым шумом. И кроме того, когда дело касалось Реджины, он вообще переставал думать о чем-то другом. А вот и ты, спасительница. Она стоит одна, задумчиво разглядывая свое отражение в зеркале мобильного, как будто пытается понять, достаточно ли блестят губы, чтобы сегодняшний день считался удачным. Когда на плитке рядом с ней останавливаются его кеды, Карен сначала поднимает глаза с привычной безмятежностью, а потом заметно напрягается. — О, — говорит она, поспешно убирая телефон в сумку. — Привет, ты... Ее голос звучит легко, и именно это выдает нервозность. Родрик легко опирается плечом о стену, не перекрывая ей путь полностью, но так, чтобы она поняла, что это не случайный обмен вежливостями на ходу. — Привет, Карен. Он произносит ее имя спокойно, почти мягко, и от этого ей, кажется, становится еще тревожнее. Потому что зрачки начинают бегать из стороны в сторону. С Карен все до смешного предсказуемо. Она живет импульсами, реакциями, страхом быть пойманной и еще большим страхом быть брошенной. Именно это ему и нужно. — Ты чего? — спросила она, поправляя волосы. — Если это по поводу Реджины, то я не хочу в это лезть. Ну, то есть… я и так не лезу. Прям, вообще. Он чуть склоняет голову, наблюдая за тем, как быстро она начинает оправдываться, и невольно отмечает про себя, что был прав. С Карен не нужно давить слишком сильно, достаточно слегка изменить интонацию, и она сама начинает выдавать больше, чем собиралась. — Я не прошу тебя лезть, — перебивает он. — Мне просто нужно поговорить с ней. Карен мгновенно отводит взгляд. — Ну… ей, наверное, пока не хочется. — Это я уже понял. В его голосе на секунду мелькает раздражение, и Карен тут же отшатывается на шаг. — Тогда зачем ты со мной говоришь? Родрик молчит, будто давая ей шанс самой догадаться. Потом переводит медленный взгляд на дверь уборной, на пустой коридор, возвращается к ее лицу, и говорит почти буднично: — Потому что ты, в отличие от Гретхен, не любишь лишних проблем. Особенно если они могут случайно пересечься с Аароном Сэмюэлсом. Карен замирает, и вся ее поза вдруг становится другой. Плечи резко подскакивают, ладони сильнее цепляются за ремешок сумки. Глаза округляются ровно на то мгновение, которого достаточно, чтобы подтвердить его догадки. Смешно наблюдать, как быстро в ней исчезает привычная безмятежность, стоит произнести имя Сэмюэлса в правильной интонации. Карен всегда казалась одной из тех девушек, которые могут пережить все, кроме необходимости признать, что они сами загнали себя в ловушку. — Я не понимаю, о чем ты, — выпаливает она слишком быстро. — Правда? — Родрик даже не усмехается. — А мне казалось, ты не настолько плохо врешь. Карен нервно оглядывается по сторонам, как будто кто-то может специально подслушивать ее и немедленно разнести их по школе. Но свидетелей не было. И это тоже было заранее продумано. — Ты… ты не можешь так просто подходить к людям и говорить всякие сумасшедшие вещи. — Могу, — спокойно возразил он. — Особенно, если они правдивые. Он видит, как у нее дрожит нижняя губа, и в этот момент ему почти стало ее жаль. Почти. Ты трахаешься с бывшим парнем Джордж, а сумасшедшим считаешь меня? Как мило, крошка. — Я не собираюсь никому ничего говорить, Карен, — добавляет он, смягчив голос. — Мне вообще все равно, с кем ты спишь. Мне нужно только одно. Она продолжает молчать, и эта пауза уже не похоже на наивную. Смит теперь выглядит настороженнее, словно только теперь начала прозревать. — Что? — наконец шепчет она. — Пять минут на вечеринке. Ты должна уговорить Реджину остаться со мной наедине и отвести в сторону Виннерс. Это ведь не трудно, правда? Карен стискивает ремешок сумки так, что костяшки начинают белеть. Родрика это почему-то смешит. — Ты разве не понимаешь? Она меня убьет. На секунду Родрику даже захотелось закатить глаза. В мире Карен любая социальная неловкость очень быстро разрасталась до размеров греческой трагедии. — Она тебя убьет, если узнает о твоей тяге к плохому мальчику. А то, что ты лишь слегка подтолкнешь ее ко мне... Это пустяки. — Ты ее не знаешь. Это вырвалось у нее автоматически, и Родрик едва заметно дергает уголком рта. — О поверь, еще как знаю. Карен смотрит на него дольше, чем обычно решается смотреть. В ее глазах смешиваются сразу несколько вещей: страх, жалость, любопытство и то странное, почти детское желание, которое иногда бывает у людей вроде нее, — верить, что если помочь кому-то по доброте душевной, то все будет хорошо. И Хэффли не может ее в этом не убедить. — Она очень злится на тебя, — говорит она наконец, уже тише. — Типа… правда злится. Не как обычно. Эти слова, возможно, должны были бы его остановить. Может быть, кто-то не как Родрик сделал бы именно это, но вместо того, чтобы оставить попытки достучаться, внутри у него только сильнее сжимается что-то упрямое, темное. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь, — Карен качает головой. — Кажется, что теперь мы говорим только о тебе. "Хэффли-мудак", "придурок", "идиот", "как он посмел", и... — она заминается, когда встречается с потемневшим взглядом напротив, но продолжает: — И еще она думает, что ты теперь с Дженис. Или что-то типа того. Я не знаю. В общем, это было очень тупо. То, что вы сделали... Он прикрывает глаза на секунду, будто это признание физически отзывается болью где-то под ребрами. Конечно, она так думает. А как еще она должна была это понять после того, что увидела. — Поэтому мне и нужно с ней поговорить. Карен хмурится. В ней еще борется что-то, вроде верности Реджине, страх перед раскрытием собственной связи и обычная для нее растерянность перед любым выбором, который требует взрослого решения. В конце концов она тяжело вздыхает с таким видом, с каким люди обычно подписывают что-то, не дочитав мелкий шрифт, и снова качает головой. — Я не обещаю, что она согласится. — Мне не нужно обещание. — И ты никому ничего не скажешь? — быстро добавила она. — Вообще никому? Родрик смотрит на нее чуть внимательнее, почти устало. — Карен, если бы я хотел это использовать, ты бы уже не разговаривала со мной здесь. Это, кажется, подействовало лучше любого прямого заверения. Она сглатывает и снова кивает. — Ладно, я попробую. Слово "попробую" ему не нравится, но выбирать не из чего. Карен уже собирается уйти, когда он вдруг добавляет: — И еще кое-что. Она опять вытягивается по струнке смирно, в страхе услышать, что бы то ни было. — Аарону лучше держаться подальше от ее дома. Может быть, это было лишним, просто он слишком хорошо знает, как быстро все превращается в грязь, стоит Сэмюэлсу появиться там, где Реджина пытается дышать спокойно. Карен моргает и смотрит на него так, будто пытается понять, это предупреждение, ревность или что-то похуже, но Хэффли не собирается облегчать ей задачу. В некоторых вещах полезно оставлять недосказанность. Особенно с людьми, которые и без того привыкли жить в ожидании, что однажды все вскроется. — Что? — Ты меня услышала. Теперь в его голосе проявляется та тихая твердость, от которой люди вроде Карен обычно перестают задавать лишние вопросы. Если для того, чтобы Реджина наконец перестала молчать, нужно было слегка надавить на чужой страх, Родрик не собирается мучиться по этому поводу слишком долго. Она кивает еще раз, на этот раз быстрее, более растерянно, и почти убегает в сторону лестницы, несколько раз обернувшись, будто все еще надеется, что он ее окликнет и скажет, что это была шутка. Он не окликнул. Коридор снова опустел, и Родрик остается у двери уборной один, глядя в ту сторону, где только что исчезла Смит. Его раздражение никуда не девается. Игнор Реджины по-прежнему жжет под кожей, но теперь к этому добавилось еще одно, более ясное ощущение. Что-то сродни надежды. Если сама Реджина не даст ему ни слова до назначенной вечеринки, значит, вечеринка станет местом, где она все-таки услышит его. К счастью, в собственном доме ей деваться некуда.