С любовью, R

Дом с утра и до самого вечера выглядит так, будто миссис Джордж в очередной раз решила сделать реальность вокруг рекламной съемкой идеальной жизни. По лестнице туда-сюда носятся люди из кейтеринга, в холле пахнет свежими цветами, полиролью для мебели и чем-то приторно-сладким, от чего Реджине хочется открыть все окна сразу и дать этому дому наконец нормально вдохнуть. Прислуга надувает шарики, кто-то крепит на перила банты, еще одна женщина с неестественно бодрой улыбкой раскладывает на столах маленькие карточки с золотым тиснением, будто это не домашняя вечеринка на восемнадцатилетие, а свадьба какой-нибудь инфлюенсерши. Джун руководит всем этим в шелковом халате, с чашкой кофе в руке и голосом женщины, которая искренне верит, что без нее мир немедленно развалится. — Нет-нет, банты должны висеть выше, — говорит она, щелкая пальцами. — И, пожалуйста, не так туго, выглядит дешево. О боже, кто поставил эти бокалы сюда? Мы что, в мотеле? Реджина, стоя на верхней ступеньке лестницы и глядя вниз на этот розово-золотой кошмар, закатывает глаза так сильно, что на секунду начинают пульсировать виски. Она не понимает, зачем весь этот детский сад, с шариками и лентами. Любая нормальная вечеринка все равно в конечном счете сводится к одному и тому же: к алкоголю, громкой музыке, быстрым перепихонам в закрытых спальнях и чьей-то рвоте на диване ближе к полуночи. Все остальное лишь декорации. Дорогие, нелепые и совершенно бесполезные декорации. — Детка, — обращается к ней мать, поднимая голову, — ты хотя бы сделай вид, что тебе нравится, я ведь стараюсь. — Ты стараешься для себя, мам, — без выражения отзывается Реджина. — Мне все это не нужно. Джун только драматично прижимает руку к груди, но спорить не стала. И слава богу. Реджина разворачивается обратно в свою комнату, потому что смотреть на приготовления дальше невыносимо. Она и без того весь день ощущает внутри какое-то тупое раздражение, похожее на плохо заживший ушиб. Она весь день пыталась занять себя чем угодно, только бы не думать о том, о ком думать нельзя. Перекладывала косметику, перемерила три платья, хотя с первым изначально было ясно, что оно останется победителем; листала уведомления, не читая их до конца. И все равно мысли возвращались туда, куда не следовало. К Родрику. Это уже начинало бесить на каком-то почти унизительном уровне. Разумом она все прекрасно понимает, понимала еще до того, как увидела этот чертов блокнот, волос под скотчем, при воспоминании о котором до сих пор по коже шел ледяной озноб. Даже без этого между ними изначально не могло быть ничего нормального. Они из разных слоев, из разных домов, из разных версий мира. Джордж выросла в пространстве, где люди прячут грязь под дорогими коврами и платят другим за то, чтобы выглядело красиво. Хэффли привык к гаражам, подвалам, среди музыки, дешевого пива и этого своего странного, пугающе искреннего голода. Родрик Хэффли это проблема, ошибка, что-то временное, что-то, о чем стоило вспоминать как о странном срыве, а не как о начале чего бы то ни было. И все же не думать о нем было невозможно. Тело, к ее огромному раздражению, запоминает вещи быстрее и крепче, чем гордость. Память подбрасывает не блокнот, не крик, не его больное "я люблю тебя" в коридоре, а совершенно другие куски: звук его голоса вблизи, тяжесть взгляда, ту самую почти невозможную секунду, в которой ей почудилось что-то постоянное. Именно поэтому, когда в прихожей раздается звонок, она на долю секунды замирает, до оскорбления глупо. Первая мысль, которая мелькает у нее в голове: это может быть он. Немедленно за ней приходит и вторая: какая же ты дура. Конечно, это не он. На пороге стоят Гретхен и Карен — более нарядные, чем обычно, сияющие, заранее готовые к вечеру, который еще даже толком не начался. Обе с идеально уложенными волосами и пахнут дорогим парфюмом и чем-то еще, чем обычно несет за милю от миссис Джордж. — Господи, вы пришли на мою вечеринку обкуренными? Гретхен выбрала мини с открытыми плечами, которое подчеркивает ее тонкую талию и заставляет выглядеть чуть взрослее, чем она есть на самом деле. Карен явилась в нежно-голубом платье с перьями по подолу, которое на ком угодно другом смотрелось бы нелепо, но на ней каким-то чудом выглядит просто в ее стиле — слишком мило, слишком легко, слишком бессмысленно, чтобы это не работало. Они смеются, а глаза опасно искрят. Реджина снова закатывает глаза. — Зато ты выглядишь как всегда бомбически! Мы и тебе взяли, будешь? — отзывается Карен. — Пожалуй, откажусь. И все же на их фоне Реджина блистает так естественно, будто само слово сравнение не имеет к ней никакого отношения. Сегодня ее выбор остановился на нежно-розовое мини, расшитым мелкими блестками, которые мерцают ровно настолько, чтобы ловить свет при каждом движении. Ткань мягко обтягивает фигуру, подчеркивая все, что нужно, не оставляя ничего случайного. Она выглядит так, будто выходит принимать свое законное место в мире, где все остальные существуют лишь как удачный или неудачный фон. — И... С днем рождения! — почти одновременно вскрикивают подруги и тут же бросаются к ней. — Надо же, тебе уже восемнадцать, — выдыхает Гретхен с почти материнским восхищением. — Теперь ты выглядишь еще опаснее, чем раньше. — Я надеюсь, — сухо отвечает Реджина, но уголок ее губ подрагивает. Подарок Гретхен прятался в небольшой бархатной коробочке, и стоило Реджине открыть ее, как раздражение на весь мир на секунду действительно отступило. Внутри лежит тонкий браслет из белого золота, минималистичный, очень дорогой на вид и именно такой, на который она уже несколько раз задерживалась взглядом, но не удосужилась купить, потому что все откладывала на потом. — Ты с ума сошла, — произносит она, и в голосе впервые за весь день звучит что-то напоминающее настоящее удовольствие. Гретхен буквально сияет. — Я знала, что тебе понравится. Карен тоже тут же всучивает ей в руки свой пакет. Реджина открывает его без особых ожиданий и на секунду даже не понимает, что именно держит в руках. Это оказывается короткий шелковый пеньюар с тонкой вышивкой по краям и нелепо роскошными стразами на лифе. Вещь явно дорогая, купленная там, где продавщицы говорят шепотом и предлагают шампанское, пока ты выбираешь ткань. Но даже это Реджину не впечатляет. Карен смотрит на нее с такой гордостью, будто только что вручила семейную реликвию. — Я увидела его и сразу подумала о тебе! — радостно заявляет она. — Он такой… роскошный. Из настоящего шелка. На секунду Реджина просто уставилась на халат. Внутри все скривилось от куда более тонкого раздражения. Подарок дорогой, безусловно. Красивый в той степени, в какой красивыми бывают вещи, слишком явно старающиеся понравиться. Но он не про нее, словно Карен опять выбирала что-то по верхнему слою, по обложке, по самой очевидной версии Реджины Джордж. Но она улыбается так искренне, счастливо и по-детски гордо, что сказать правду вслух означало бы показаться чудовищем. Поэтому Реджина делает то, что умеет лучше всего: натягивает идеальную, социально приемлемую версию самой себя. — Это… очень в твоем стиле, Карен, — сказала она, и это было настолько близко к комплименту, насколько вообще позволяла ситуация. — Спасибо. Карен просияла еще сильнее, будто не заметила ни паузы, ни внутренней борьбы, ничего. Постепенно дом начал наполняться людьми. Сначала небольшими группами, как вода, просачивающаяся под дверь, а потом уже уверенно, с гулом голосов, смехом, запахом духов, табака и дорогого алкоголя, который кто-то притащил с собой, несмотря на то что в этом доме и без того было чем напиться. Музыка стала громче и веселее. Чьи-то каблуки застучали по мраморному полу. Джун, успев к тому моменту сменить халат на что-то более смехотворно безвкусное, с видом женщины, выполнившей материнский долг на год вперед, чмокнула дочь в щеку, напомнила "не открывать винный шкаф наверху" и "если что, соседка все равно не спит", после чего театрально подхватила сумку и укатила к своей подруге через два дома, оставляя особняк в полное распоряжение молодежи. И как только за ней закрылась дверь, атмосфера изменилась мгновенно. Алкоголь льется в нее так же легко, как фальшивые поздравления — один за другим, без пауз, без смысла, просто чтобы чем-то заполнить время между раздражением и следующим раздражением. Реджина пьет не потому, что ей было особенно весело, и даже не потому, что очень хотелось напиться. Скорее по привычке, из-за правила, которое она сама для себя когда-то вывела: если вокруг слишком много людей, лучше притупить восприятие заранее, чем ждать, пока тебя начнет от них тошнить окончательно. Вечеринка давно набрала нужную скорость. Музыка уже не играет где-то на фоне, а заполняет дом полностью, пробирается под кожу, под ребра, в виски. В центре зала какой-то идиот в расстегнутой рубашке с победным криком трясет бутылку шампанского, и в следующее мгновение пенистые брызги разлетаются по сторонам, оседая на чужих волосах, на полу, на чьих-то голых плечах. Девочки визжат так, будто это было самое захватывающее, что они видели в жизни, другие начали снимать на телефон, а сам виновник дешевого спектакля орет что-то поздравительное в сторону Реджины, задрав бутылку вверх, как трофей. Она даже не улыбается в ответ, только приподнимает стакан, будто этого жеста достаточно, чтобы все поняли: да, она услышала, да, она все еще хозяйка этого цирка, нет, ничего из происходящего не впечатляет ее настолько, чтобы тратить на это искреннюю реакцию. Она стоит за барной стойкой на кухне, опираясь бедром о мраморную столешницу, и медленно перекатывает в пальцах стакан с остатками какого-то абсолютно чудовищного коктейля, который на трезвую голову не стал бы пить ни один человек, у которого есть хотя бы зачатки вкуса. Там давно уже смешалось все подряд: вино, кола, виски, мартини. Но веселье, вопреки всем законам нормально устроенной вечеринки, почему-то все не приходило. Ее уже поздравили столько раз, что словосочетание с днем рождения начало звучать как бессмысленный набор звуков. Ее обнимали, целовали в щеки, фотографировали, тянули за руку в центр гостиной, спрашивали, где лед, где ванная, можно ли открыть еще бутылку, видела ли она, кто уже пришел, и все это складывалось в сплошную липкую массу, от которой хотелось не праздновать, а отмываться. Даже те, кто ее не раздражает напрямую, раздражают косвенно, уже просто тем, что дышат рядом и ждут от нее нужной реакции. Хорошо, что на эту вечеринку хотя бы не сунулись откровенные неудачники, странные уродцы с периферии школьной социальной иерархии и прочие персонажи, которые обычно портили любой красивый кадр одним своим существованием. Но, как оказалось, "достойная публика" надоедает не хуже. И все это время где-то на заднем плане сознания вырисовывается еще одна, совершенно отдельная линия раздражения. Родрик все еще не пришел. Сначала она вообще не собиралась об этом думать. Потом сказала себе, что ей все равно и еще раз, уже жестче, по-злому все равно. Но чем больше времени проходит, тем сильнее эта пустота начинает зудеть под кожей. Это нелепо и абсурдно: весь вечер старательно выбрасывать его из головы, а затем с каждым новым открытием входной двери невольно поднимать взгляд, будто тело само решило взять на себя функции идиотки. И каждый раз — не он. Очередная компания, очередной парень не с той прической, очередные девочки в коротких юбках, пахнущие сладким табаком. Очередная порция шума. Это бесит, но, разумеется, она его не ждала — конечно нет. Просто… если уж он неделю доводил ее своими взглядами, сообщениями, своими попытками подойти, если уж он так отчаянно хотел поговорить, устроил весь этот жалкий спектакль с признанием посреди коридора, то где он теперь? Почему именно сегодня, когда она, к своему огромному разочарованию, наконец-то готова хотя бы посмотреть ему в глаза и закончить этот затянувшийся внутренний шум, его нет? — Ты сегодня вообще нереальная, — говорит кто-то слева. Реджина даже не сразу поворачивает голову. Перед ней стоят двое парней из той самой компании местных панков, которые всегда выглядят так, будто собираются либо на концерт, либо на фотоссесию для журнала "Плэйбой". Одежда в сетку, цепи на шее, кольца на всех пальцах, подведенные глаза, и слишком много геля. Они настолько яркие и так пугающе похожи друг на друга, что Реджина с внутренней уверенностью решила: оба, скорее всего, геи. — Реально, — подхватил второй, улыбаясь слишком белозубо. — Это платье — убийство. — В особенности лицо. Почему такая недовольная, кошечка? — добавил первый, будто решил, что комплимент без конкретизации будет недостаточно убедительным. Реджина скользит по ним взглядом и чуть кивает, не утруждая себя ответом. Что-то в них, или в их глупой уверенности, громкости, искусственной раскованности, неожиданно колит памятью. Родрик совсем на них не похож, но в этих тяжелых кольцах, в общей неуместной темноте, вдруг мелькает его гаражный, хаотичный мир. И от этого становится только хуже. Она уже собирается отвернуться, когда толпа у входа снова сдвигается, идет рябью, и среди чужих плеч, цветных бутылок и вспышек телефонов появляется Аарон. Тебя-то здесь и не хватало. Он выглядит так, будто не пришел в чужой дом на чужой праздник, а великодушно снизошел до собственного мероприятия. Улыбается всем подряд своей натренированной улыбкой, хлопает кого-то по плечу, кивает знакомым парням, пожимает руки, как если бы это был его день, его гости и его право так свободно здесь перемещаться. Реджина тут же закатывает глаза и делает большой глоток прямо из неподалеку стоявшей бутылки. — Воу, крошка, полегче. — Ты не думаешь, что это перебор? Ну конечно. Если где-то есть сцена, Аарон Сэмюэлс обязательно найдет способ выйти на нее первым. Он идет прямо к ней, в руке виднеется бумажный пакет из Старбакса. Уже одна эта деталь выглядит настолько нелепо, что Реджина на секунду даже забывает натянуть вечно недовольную маску, вместо этого просто смотрит на пакет, как на неудачную шутку, требующую пояснения. — С днем рождения, — говорит он, остановившись в полуметре от нее. — Я заскочил по дороге. Все-таки не принято приходить без подарка. И швыряет ей пакет на стол. Она берет его аккуратно, двумя пальцами, боясь лишний раз касаться к чему-либо, что относится к Аарону. На секунду вокруг них даже становится чуть тише — люди рядом чувствуют, что что-то происходит, и инстинктивно замедляют разговоры, будто нюхом улавливают надвигающееся развлечение. Или опасность. Реджина медленно открывает пакет, заглядывает внутрь и театрально удивляется, прикрывая раскрытый рот свободной ладонью. — Бог ты мой, пончики! Как приятно, что ты все еще помнишь, как я их ненавижу. Она закрывает его обратно, не меняя выражения лица, и, не отрывая взгляда от Аарона, медленно опускает пакет в мусорное ведро рядом с барной стойкой. В кухне раздается довольное, почти восхищенное гудение. Кто-то прыскает, кто-то тянет: "О-о-о, черт". Аарон улыбается, но в глазах на секунду мелькает что-то темное. — Все такая же благодарная, — подмечает он. — Все такой же тупой, — отзывается она и, не давая ему шанса продолжить, отталкивает его плечом и уходит в толпу. Туда, где музыка громче и чужие тела двигаются в общем ритме, не требуя ничего, кроме присутствия. Она танцует не потому, что ей вдруг стало хорошо. И без того паршивое настроение напрочь портится от осознания, что этот мудак не постеснялся прийти, чтобы лишний раз напомнить ей, что "золотому мальчику" дозволено все. Блики света скользят по ее плечам, блестки на платье вспыхивают и тут же гаснут, волосы прилипают к шее, кто-то смеется прямо в ухо, кто-то пытается подстроиться под ее ритм, кто-то уже снимает сторис с ее лицом в кадре, потому что если вечеринка у Реджины Джордж не появится в ленте хотя бы в десяти версиях, то для чего это все вообще. Впрочем, ей это не мешает, напротив, что-то в этих повседневных мелочах заставляет отвлечься. Рядом материализуется раскрасневшаяся и чересчур серьезная Гретхен. Она именно с тем выражением лица, которое у нее всегда появлялось перед фразой "мне надо тебе кое-что сказать, это важно". — Реджина, — начинает она, наклоняясь ближе к ее уху. — Мне нужно по секрету... — Только не сейчас, — обрывает ее Реджина, даже не сбавляя движения. — Нет, правда, это касается... — Если это снова какая-то чушь про Джейсона или Аарона, то мне плевать, — отрезает она, глядя куда-то через плечо подруги. — Я хочу отдыхать, а не слушать очередной бред, ладно? И тебе советую. Гретхен застывает, явно задетая, но не успевает продолжить, потому что в следующую секунду рядом возникает подвыпившая и перевозбужденная Карен. Она вклинивается между ними так внезапно, будто выплыла из толпы, с широко раскрытыми глазами и странно собранным лицом, совсем не похожим на ее обычное мечтательное выражение. — Идем, — сказала она, уже хватая Реджину за руку. — Что? — Идем, это... сюрприз. Карен тараторит слишком невнятно и при этом все время оглядывается по сторонам. Обычно она либо хихикала, либо говорила так, будто все в мире одинаково мило и не требует срочности. Сейчас в ней нет ничего от прежней беспечности. — Карен, если это стриптизер или торт... — Нет, — выпаливает та. — Просто идем, ладно? Пожалуйста, это важно. То есть… в хорошем смысле важно. Реджина уже собирается выдернуть руку и послать ее куда подальше, но что-то в лице Карен заставляет ее все же пойти следом — через гостиную, мимо лестницы, по коридору наверх. Неужели кто-то решил самоубиться прямо в моем доме? Музыка становится глуше с каждым шагом, и с каждым вздохом в голову лезет все больше абсурдных мыслей. Если они опять облевали ковер в моей ванной, я просто их раздавлю. Каблуки стучат по ступеням. Карен все еще оглядывается так, будто боится, что их кто-то остановит. — В чем дело? Ты кого-то ищешь? — спрашивает Реджина уже раздраженнее. — Нет! Нет, все в порядке. Сейчас все сама поймешь. И вот, они доходят до ее комнаты. Дверь изначально оказывается приоткрытой, но в этом нет ничего удивительного. Реджина морщиться, когда прислушивается к скрипу кровати в соседней комнате. Карен толкает дверь первой и буквально втягивает Реджину внутрь. Какого. Черта. Карен. На кровати, чуть сгорбившись, с локтями на коленях и опущенной головой, сидит Родрик Хэффли, собственной персоной. На секунду все внутри у нее резко останавливается. Она к этому не готова, не так, не сейчас. Хотя, если быть честной, какая-то ее часть готовилась к этому весь вечер. Он выглядит по-другому, без своей обычной ленивой маски, но все в той же глупой футболке и растрепанными волосами. Сейчас в нем таится что-то близкое и родное, от чего сразу хочется подойти либо убежать. И сразу за этим оцепенением, почти встык, приходит предательское облегчение. Он все-таки здесь. И от этого на одну секунду ей становится легче дышать, прежде чем гордость успевает снова все испортить. Реджина резко разворачивается, уже собираясь выйти обратно, но Карен, будто только этого и ждала, захлопывает дверь прямо перед ее лицом. — Прости! — выпаливает она почти в панике. — Прости-прости, я знаю, ты меня потом убьешь, но я правда думаю, что вам нужно поговорить! — Карен, это не... — Я серьезно очень извиняюсь! Просто… пожалуйста. Ладно? Пожалуйста. Тишина после музыки с первого этажа оглушает. Реджина раздраженно выдыхает, проводит рукой по волосам, чувствуя, как внутри моментально поднимается все сразу: злость на Карен, злость на себя, на него, на это дурацкое ощущение, что она все-таки хотела этого. Хотела просто увидеть, наконец перестать разговаривать через молчание, игнор и чужие рты, а также высказать ему все, что сидело внутри уже слишком долго. И, к своему огромному удивлению, скучала. Это осознание пришло тихо, почти мерзко, но отрицать его уже не получалось. — Карен, я клянусь, если это твоя идея "помочь", я лично выкину тебя на улицу, — бросает Реджина в уже закрытую дверь, не повышая голоса, но так, что даже сквозь музыку снизу ее слова звучат достаточно ясно, чтобы не быть воспринятыми как шутка. Снаружи слышится только торопливое: — Я не могла по другому, иначе ты бы не согласилась! Извини, правда! А потом шаги Карен быстро удаляются по коридору. Она медленно поворачивается к нему обратно. Родрик уже поднялся с кровати. Теперь она замечает больше деталей. Сейчас его глаза снова подведены этой его дурацкой, вызывающей подводкой, которая когда-то казалась ей просто частью сценического образа, а теперь почему-то бесит особенно сильно. И одновременно завораживает. Реджина складывает руки на груди, чуть приподнимает подбородок и оглядывает его с головы до ног так, будто перед ней не парень, а особенно жалкая ошибка в заказе. — Ты издеваешься? — спрашивает она с ледяным спокойствием. — Это что, новая стадия твоего психоза? Притащиться ко мне домой и устроить засаду в моей комнате? Очень в духе твоего маленького архива ужасов. Она делает шаг ближе. Злость всегда подталкивает ее вперед. — Или ты думал, что после дневника мне не хватило впечатлений? Может, решил, что я недостаточно четко поняла, насколько ты больной? Хочешь, я повторю? Ты. Больной. Хэффли. Он не перебивает, лишь смотрит внимательнее, чем обычно. — А, нет, подожди, — продолжает она, и голос ее становится еще ядовитее. — Может, ты пришел объяснить, что тот поцелуй с Дженис тоже был частью какого-нибудь твоего великого плана? Или мне стоит записать это в отдельную папку? "Как унизить Реджину Джордж за пять секунд". Вот теперь Родрик позволяет себе усмехнуться. Его улыбка выходит усталой, будто каждая ее колкость ожидаема, будто он уже пережил их у себя в голове еще до того, как поднялся в ее комнату. И это, почему-то, выбивает ее из ритма больше, чем если бы он начал оправдываться. — С днем рождения, Реджина, — говорит он тихо. Всего одна фраза, без попытки перевести все в игру, и она заставляет что-то внутри нее, к собственному отвращению, на секунду дернуться слишком остро. Сердце реагирует раньше гордости. Она тут же злится сильнее и на него, и на себя, и на этот глупый, ненужный отклик. — О, не смей, — резко бросает она, подходя еще ближе. — Не смей делать вид, будто ты здесь по какой-то нормальной причине. Ты не романтичный, Хэффли. Ты просто одержимый придурок, который не умеет вовремя останавливаться. Она уже почти к нему вплотную, и, кажется, изначально хочет ткнуть пальцем в грудь, толкнуть, хотя бы физически выплеснуть часть накопившейся ярости, но Родрик оказывается быстрее. Он мягко, но уверенно ловит ее за запястья. Движение выходит настолько точным, будто он заранее знал, что именно она сделает. — Отпусти, — тут же шипит Реджина, дергаясь, но не так сильно, как стоило бы. Вместо ответа он наоборот, притягивает ее ближе к себе. В следующую секунду все снова меняется так быстро, что злость не успевает перестроиться: Родрик уже сидит на краю кровати, а она оказывается прямо перед ним, слишком близко, так близко, что ее ноги зажаты между его коленями, и от этого простого, почти невинного с виду положения по телу расходится слишком знакомое тепло. Но Родрик просто удерживает запястья в своих руках и большими пальцами медленно гладит внутреннюю сторону кожи, там, где пульс всегда выдает больше, чем лицо. Реджина продолжает говорить, потому что если перестанет, он быстро обо всем догадается. — Ты вообще понимаешь, насколько жалко это выглядит? — быстро бросает она, чувствуя, как слова начинают сыпаться слишком торопливо. — Серьезно, сидишь здесь с этим своим драматичным лицом, как будто я должна растаять? После всего? После твоего идиотского блокнота? После Иэн? После того, как ты орал на весь коридор, как какой-то… Она сбивается, потому что он все это время смотрит ей прямо в глаза и... улыбается. И всем своим видом показывает, что ему просто хорошо от того, что она наконец стоит так близко и говорит с ним, пусть даже через злость. — Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? — раздраженно выплевывает она. — Да, — отвечает он. Его пальцы все еще гладят ее запястья, и это почти невыносимо. — И? Уголок его рта снова чуть поднимается. — Я скучал по тебе. Фраза произносится так просто, так тихо и беззащитно, что на секунду из нее будто выбивают весь воздух. Реджина замирает, но буквально на мгновение. Тут же собирает лицо обратно, делает его холодным, колючим, но внутри чувствует, что уже поздно — эти слова успевают дойти туда, куда она не собиралась его пускать. Именно поэтому ее голос, когда она отвечает, звучит чуть резче, чем нужно. — Это не моя проблема. Но звучит уже не так уверенно, как ей хотелось бы. Вместо ответа Родрик просто смотрит на нее, опять слишком долго, прямо, так, словно уже принял внутри какое-то решение и теперь остается только сделать один-единственный шаг, после которого назад дороги не будет. В комнате снова становится тихо, хотя снизу по-прежнему грохочет музыка, и Реджина даже улавливает чей-то смех, как хлопают двери, звенят бокалы, и вся эта вечеринка живет своей отдельной, шумной жизнью, пока здесь, в ее спальне, все будто сжимается до расстояния между ними. Реджина успевает только выдохнуть что-то раздраженное, колкое, не до конца оформленное, но он уже поднимается с кровати и подходит вплотную. Настолько близко, что она чувствует его тепло раньше, чем успевает решить, стоит ли сделать шаг назад. — Даже не думай, — начинает она, и в голосе еще есть привычная угроза, еще держится ее любимая ледяная маска, но Родрик, кажется, слышит не слова, а только дрожь между ними. Он касается лица осторожно — непривычно осторожно для того, кто в ее голове все еще делится между двумя крайностями: болезненной нежностью и пугающей одержимостью. Его ладонь ложится вдоль щеки, пальцы цепляют прядь волос у виска, и от этого простого прикосновения у нее напрочь сбивается дыхание. И пока она думает над следующей бушующей тирадой, пока она не решается отступить назад или оттолкнуть его, Родрик уже наклоняется и целует ее. Сначала осторожно, будто дает ей последний шанс отвернуться, снова назвать его больным, снова сбежать вниз, в музыку, в безопасную роль королевы вечера, у которой на лице никогда ничего не написано. Но Реджина не отворачивается. Не успевает или не хочет, и этого оказывается достаточно. Поцелуй становится глубже, настойчивее. Его пальцы медленно скользят по ее руке, по запястью, задерживаются на ладони, словно он действительно проверяет границы, нащупывает, где еще можно касаться, а где она снова сорвется и ударит его словами или отвесит пощечину. Она злится на себя за то, как быстро тело вспоминает и принимает любую ласку от этих рук. За то, как легко все воспоминания возвращаются и накрывают — тепло, тяжесть его присутствия, этот чертов способ целовать так, будто весь остальной мир в такие моменты для него перестает существовать. Реджина упирается ладонью ему в грудь, но выходит настолько нерешительно и наигранно, что это скорее для вида, для остатков контроля, чем для настоящей попытки оттолкнуть. Он чувствует это сразу и смотрит на нее так, будто эта слабая, запоздалая попытка сопротивления только сильнее убеждает его в чем-то своем. Потом Родрик делает еще один шаг в сторону и разворачивает ее на месте, пока она сама не начинает пятиться назад. До тех пор, пока край кровати не упирается ей под колени. В его близости, в руках на ее талии, в том, как он снова наклоняется к ее губам, есть такая тихая, уверенная настойчивость, что Реджина все-таки садится на край, а через секунду уже оказывается на спине, среди подушек и смятых покрывал, глядя на него снизу вверх. — Зачем ты делаешь это со мной? — выдыхает она, и вопрос выходит тише, чем ей хотелось бы, почти уязвленно, как будто она злится не только на него, но и на себя за то, что снова позволяет всему зайти так далеко. — Потому что не могу от тебя оторваться, — произносит он наконец, глядя ей прямо в глаза. — И ты, к счастью, не отталкиваешь меня. Родрик нависает над ней, опираясь рукой рядом с ее головой. С этой точки он выглядит еще опаснее. И еще красивее. Подведенные глаза сейчас кажутся темнее обычного, волосы падают на лоб, цепочка поблескивает у шеи, а выражение лица у него совсем не похоже на ту ленивую усмешку, которой он обычно прикрывается в школе. Здесь, сейчас, он выглядит слишком открытым. Почти беззащитным в своей сосредоточенности на ней. — Ты сумасшедший, — шепчет Реджина уже не так уверенно, как пару минут назад. — Знаю. — И тебя, кажется, это вообще не смущает. Родрик чуть склоняет голову, разглядывая ее лицо с той внимательностью, от которой по коже снова проходит дрожь. — Меня смущает только то, что ты все еще пытаешься делать вид, будто между нами ничего нет. Он снова ее целует, с явным, болезненным удовольствием от того, что она все еще здесь, все еще под ним, все еще отвечает, пусть даже не признается в этом вслух. Реджина закрывает глаза всего на несколько секунд, просто потому что так легче не думать, не анализировать, не вспоминать блокнот, Дженис, коридор, не раскладывать по полочкам, почему это снова происходит и почему она не остановила его сразу. Их руки сплетаются так естественно, что Реджина сначала даже не придает этому значения. Только чувствует его теплую ладонь, удивительно спокойную по сравнению с тем, что творится у нее внутри. Его пальцы медленно скользят по ее руке, задерживаются на безымянном, и в этом жесте нет ничего, кроме близости. И это раздражающее ощущение снова появляется, когда Хэффли опять действует слишком уверенно, будто давно знает ее тело и свои права на него больше, чем следовало бы. А потом тепло внезапно обрывается. И на его месте появляется резкий холод металла. Что за черт. Ее глаза открываются мгновенно. Она дергает рукой, смотрит вниз и видит... кольцо. Обычное, широкое, из светлого металла, без камней, без намека на роскошь, без всего того, что обычно дарят таким, как она. В нем вообще нет ничего от мира Реджины Джордж. Ее воображение заставляет мгновенно напрячься от увиденного, отпрянуть. Но его руки все еще покоятся на ее талии как нечто само собой разумеющееся. Реджина смотрит на свою руку и несколько секунд вообще не моргает. Она переводит острый взгляд на Родрика. Он смотрит на нее так спокойно, будто это самое естественное, что он мог сделать в ее день рождения. И чуть тише, чем раньше, снова говорит: — С днем рождения. В этот раз слова звучат совсем иначе, как что-то пугающе личное. Реджина должна возмутиться, съязвить, рассмеяться, но она просто лежит и смотрит на него, чувствуя на пальце вес металла, слишком простого, слишком странного, слишком неуместного. Это впервые, когда она не знает, как реагировать на выпад Хэффли. Впервые, когда разница между ними внезапно становится осязаемой. Родрик, со всей своей больной, невозможной прямотой, уже все для себя решил. Он не сомневается, не ведет внутренние переговоры между чувствами и гордостью, как она. Он просто берет и обозначает выбор так, будто в мире не существует причин этого не делать. А Реджина все еще не может честно признаться даже самой себе, что хочет от него на самом деле. Родрик снова наклоняется к ней, не давая этой секунде растянуться в полноценный протест, и целует еще раз — мягче в начале, глубже через мгновение, как будто знает: если сейчас оставить ей слишком много пространства, она снова спрячется за злостью. Его ладонь медленно скользит по ее руке вверх, задерживается у плеча, потом возвращается к талии. Реджина чувствует, как вместе с раздражением и остатками обиды в ней поднимается что-то совсем другое. Реджина все еще ощущает на пальце металл, даже когда Родрик снова целует ее, но уже не в губы, а ниже, медленнее, словно намеренно дает ей время осознать, что кольцо не было случайным жестом, не было дурацкой выходкой ради эффекта. Когда она снова поднимает руку и рассматривает, оно остается на ее руке как немой, тяжелый вопрос, и именно это почему-то мешает дышать. Его губы касаются ее шеи, от чего по коже проходит дрожь, которую она ненавидит за ее честность. Реджина чувствует, как внутри все становится слишком чувствительным: воздух, ткань платья, его дыхание у ключицы, пальцы, которые скользят по талии с этой раздражающей, выверенной неспешностью, будто он не торопится, будто может позволить себе изучать ее реакцию по миллиметру. — Ты сейчас такая... очаровательная, — говорит он тихо, почти у ее уха. Когда Реджина снова чувствует вкус его губ, в голове на секунду становится слишком пусто, чтобы продолжать злиться правильно и последовательно. Она цепляется за первую мысль, которая кажется безопаснее остального. Что, черт возьми, ты хотел этим сказать? Будто услышав сам вопрос внутри нее, Родрик чуть поднимает голову. Его пальцы останавливаются на ее бедре всего на секунду, как будто он действительно умеет ловить те паузы, где мысль становится громче дыхания. А затем его рука касается резинки трусиков, будто намеренно подразнивая. — Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит он. Реджина усмехается коротко, чуть нервно, потому что ей совсем не нравится, насколько это похоже на правду. — О, конечно, — шепчет она, стараясь вернуть себе привычную язвительность. — Ты же у нас специалист по наблюдению. Он не обижается и даже не спорит, просто смотрит на нее, и стоит Реджине встретиться с ним взглядом, как в его лице что-то меняется. Уходит тень усмешки, этот короткий, почти легкомысленный момент. Он становится серьезнее целиком, так резко, будто все, что было до этого, только мешало ему сказать то, что давно сидит внутри. — Мне трудно подбирать слова, — произносит он тихо, и голос у него уже совсем другой: ниже, ровнее, честный. — Потому что то, что творится у меня в голове... — он на секунду замолкает, словно действительно пытается найти форму для чего-то, что изначально не создано для нормального человеческого языка. Ты думаешь, что сможешь напугать меня снова? Реджина молча сканирует взглядом его лицо. Почему-то именно сейчас в ее разыгравшемся от алкоголя воображении, мысль о том, чтобы вывести его на чистую воду кажется вполне приемлемой. Поэтому она поддается бедрами на встречу его пальцам. Он срывает с нее белье на автомате и снова возвращает глаза на ее лицо. Реджина и не думает останавливаться. Вместо этого, она разводит колени в стороны и с вызовом смотрит на него, чуть с улыбкой. Родрик кладет руки по обе стороны ее талии и наклоняется ближе. — Если бы ты хоть раз могла услышать, о чем я думаю постоянно, без того, как я пытаюсь это смягчить... возможно, ты бы сейчас не лежала здесь и не терлась об меня так, будто сама не замечаешь, что делаешь. Последняя фраза бьет под дых сильнее, чем если бы он сказал что-то грубое. Потому что он заметил, а Реджина нет, в какой момент ее тело перестало сопротивляться так, как должно было, и начало искать в нем опору, близость и все то, что она не имеет права хотеть именно от него. Родрик не дает ей времени оттолкнуть его словами. — Но я хочу, чтобы ты знала, — продолжает он, и теперь в его голосе появляется что-то еще страшнее одержимости: намерение, уже успевшее оформиться в решение. — Я сделаю все, чтобы ты стала моей. По-нормальному, без слежки, дневников и форума. Без всей той больной херни, из-за которой ты теперь смотришь на меня как на монстра. Просто... стала моей. Кожа внезапно покрывается мурашками только от одного его уверенного, усталого тона. В его взгляде есть что-то тяжелее просьбы. Эта тихая, упрямая уверенность человека, уже мысленно пережившего все варианты, где она сопротивляется, злится, смеется, отталкивает, и все равно пришедшего к одному и тому же выводу: он не собирается от нее отказываться. Ни сейчас, ни даже потом. — Я умею быть нормальным, правда, — добавляет он тише, в уголок губ. — И я хочу показать тебе эту сторону так же, как ты однажды раскрылась для меня. Где я мог видеть не только ту Джордж, которую видит вся школа, которая умеет кусаться и красиво лгать. А ту, которая была со мной, когда мы оставались наедине. Я хочу ее обратно. К собственному раздражению, какая-то часть ее замирает, прислушивается, будто пытается понять, где именно в этой пугающей одержимости заканчивается безумие и начинается то, чего ей самой так не хватало от других. Реджина сглатывает. Кольцо на пальце вдруг ощущается тяжелее, чем должно. И если она сейчас не переведет все это в шутку, не сорвет с момента серьезность, не вставит между ними хоть какую-то безопасную колкость, придется признать, что его слова задели ее куда глубже, чем нужно. Поэтому она усмехается — криво, с усилием, почти насильно возвращая на лицо привычную маску. — Это что, предложение руки и сердца? — спрашивает она, поднимая руку с кольцом между ними, словно сама хочет превратить его в нелепый аксессуар, а не в символ, который уже слишком явно просится быть прочитанным всерьез. — Очень бюджетное, кстати. Родрик коротко усмехается в ответ и переводит взгляд на ее руку, потом снова на нее. Кивает. — Если хочешь, да, — он говорит это легко, вскользь, и почему-то сейчас звучит еще страшнее, чем все его предыдущие признания. В нем нет ни тени смущения. И, черт побери, непонятно, где именно заканчивается его ирония. От этого снова становится жарко, неловко и тревожно одновременно. Он наклоняется к ней еще ближе, и его ладонь медленно скользит по ее бедру выше, собирая под пальцами ткань платья. Материал поддается легко, и Реджина остро чувствует его пальцы, поглаживающие внутреннюю сторону бедра, не столько как действие, сколько как нарастающее осознание того, насколько все между ними снова становится близким, телесным, опасным. Его лицо внезапно оказывается ниже, дыхание касается кожи бедер, и этого уже достаточно, чтобы сердце сбилось с привычного ритма. Реджина резко зажмуривается от накатившей волны возбуждения. Он даже ничего не успел сделать, а она уже готова кончить только при виде развернувшейся перед ней картины: Родрик перед ней на коленях, его лицо между ее бедер, а пальцы входят внутрь так привычно и легко, будто бы она только этого и ждала. Стыд обрушивается на нее волной. Реджина чувствует каждое неторопливое движение. Он входит в нее так, будто все еще проверяет границы, дает ей время остановить его, и именно поэтому остановить становится сложнее. Потому что там, где она ждала давления, он вдруг оказывается внимательным. Там, где должна была бы окончательно оттолкнуть, она вместо этого только сильнее стискивает простыню пальцами, пытаясь хотя бы в чем-то сохранить контроль. И снова двигает бедрами, ощущая его пальцы на порядок глубже. — Ты скажешь это снова? — Скажу что? — выдыхает она, и голос предательски срывается ниже, чем ей хотелось бы. Потому что в этот момент он ускоряет темп и стон почти срывается с ее губ. Реджина почти злится на себя за это. Родрик не отводит взгляда. В его лице нет ни смеха, ни снисхождения, лишь та самая темная сосредоточенность, от которой у нее каждый раз сбивается дыхание. — Что хочешь меня. Она тут же пытается усмехнуться, вернуть себе привычную колкость, но выходит слабо. Слишком поздно. Он уже все услышал в ее голосе, увидел в ее лице, почувствовал в том, как она до сих пор не отстраняется и сжимается внутри. Поэтому он спускается еще ниже. Реджина ощущает это по тому, как его язык проводит влажную дорожку по ее промежности. — Самоуверенный кретин, — шепчет она. Уголок его рта чуть дергается, но он не отстраняется. — Не это. Реджина облизывает губы и отворачивает голову в сторону, будто ей внезапно стало слишком трудно выдерживать его прямой взгляд. Несколько секунд она молчит, в попытках сдержать очередной, то ли стон, то ли вздох, которые слишком громкие для этого пространства. В комнате снова слышно только музыку с первого этажа, далекий смех и их неровное дыхание. Только потом, когда его язык скользит внутрь, Реджина улавливает этот мокрый, постыдный звук. Ты разве не видишь, насколько это очевидно? Она тяжело выдыхает, как будто каждое следующее слово придется буквально вытаскивать из себя силой: — Ненавижу тебя за то, что ты вынуждаешь меня это признавать. Он ждет, но вместе с этим его движения не останавливаются, лишь меняется тактика. Теперь его пальцы и язык работают в одном слаженном тандеме, и это вынуждает ее забыть обо всех приличиях и выгнуться ему навстречу. — Боже. И именно это в нем хуже всего. Хэффли умеет ждать так, будто заранее уверен в ответе. Реджина приоткрывает глаза, возвращаясь в прежнее положение, инстинктивно пытаясь сомкнуть ноги, но его руки не дают ей этого сделать. Он крепко хватается за ее задницу обеими руками и придвигает ближе, вплотную, заставляя ее выдавить из себя протяжный стон. — Доволен? — шепчет она. — Да. Я хочу тебя. Родрик замирает всего на долю секунды, и в этом коротком, почти незаметном молчании она вдруг видит, как сильно эти слова на него действуют. Его пальцы болезненно впиваются в кожу, но она этого почти не замечает. Не замечает, как боль граничит со сладостным наслаждением от ощущения горячего дыхания в самом низу. — Еще раз, — просит он тише. И тогда она все-таки усмехается, устало, зло, почти нежно вопреки самой себе. — Я хочу тебя, Хэффли, — произносит она, вдруг встречаясь взглядом с ним. — Счастлив? — Нет, — отвечает он. — Но уже ближе. И пока она задыхается с каждым новым толчком, пока слышит все эти хлюпающие, до невозможности пошлые, вульгарные звуки, что заставляет ее краснеть как маленькую и спешно отводить взгляд в сторону, пряча лицо за волосами, в подушке, что угодно, лишь бы не видеть в этот момент его обезумевший, и от этого такой горячий взгляд, все это время где-то на заднем плане остается мысль о кольце, что не дает покоя. Мысль о том, что Родрик, наверное, действительно считает этот жест началом чего-то, а не просто моментом. Реджину пугает не только то, что он мог иметь в виду. Гораздо сильнее ее пугает то, что какая-то часть ее все это уже поняла и до сих пор не заставила себя снять его с пальца. Когда он сбивается с ритма, ускоряет движения, что ощущаются на равне с поцелуями, укусами и засосами одновременно, когда он делает что-то такое, от чего ее ноги начинают подрагивать и она, от безысходности, цепляется пальцами за его волосы, извиваясь под ним как ужаленная — она не останавливает его. Откуда девственнику знать, на какие точки стоит нажимать в женском теле? Мысль проносится так быстро, что она не успевает за нее ухватиться как следует. Вместо этого перед глазами появляется пелена, уши почти закладывает. Ее стоны смешиваются со звуком ее собственного тела, и почему-то сейчас ее совершенно не волнует, кто ее может услышать. В ней остается только жар, спутанные мысли и слишком болезненное осознание, что Родрик снова напомнил ей о том, что она чувствует. Когда его прикосновения становятся не словами, а чем-то куда более прямым и сбивающим с ритма, Реджина чувствует, как тело предает ее с той честностью, которую невозможно ни подделать, ни скрыть. Внутри все сжимается и тут же отпускает, будто в ней по очереди сталкиваются две силы — желание оттолкнуть его и желание закрыть глаза и больше вообще ни о чем не думать. И она, к собственному ужасу, выбирает второе. Злость вдруг становится далекой. Дженис, коридор, эта неделя молчания, вечеринка внизу, гости, музыка — все это отступает, размывается, как если бы кто-то медленно убирал задний фон, оставляя только ее, эту кровать, кольцо на пальце и Родрика, который опять заставляет ее чувствовать много. Чересчур... много. Она стискивает простыню в кулаке, слишком сильно, до побелевших костяшек, и пытается удержаться хотя бы за ткань, за любой предметный якорь, который напомнит, что она все еще здесь и способна в любой момент остановить происходящее. Но каждый раз, когда ей кажется, что она вот-вот вернет себе ясность, он разрушает ее снова с помощью того самого внимания, от которого у нее внутри все становится оголенным. Родрик будто не просто касается ее, а слушает. Ее дыхание, напряжение и все ее стоны вместе с паузами. Именно поэтому он знает, когда нужно замедлиться, а когда ускориться. И это сводит с ума сильнее, чем любая резкость, грубость и жажда всех парней до него. Реджина отворачивается в сторону, потом запрокидывает голову обратно, потому что уже невозможно делать вид, будто с ней это не происходит. Губы сами собой приоткрываются, воздух выходит из груди неровно, коротко, и когда из нее все-таки срывается окончательный стон, она снова чувствует мгновенный укол стыда, смешанного с тотальным удовлетворением. Родрику, кажется, только это и нужно. Знать, что он действует на нее именно так. И, черт бы его побрал, он знает. Ее мысли становятся обрывочными, лихорадочными, цепляющимися одна за другую без всякого порядка. Это неправильно. Ты должна остановить это. Ты все еще помнишь тот блокнот. Ты все еще помнишь, какой он на самом деле. Но за каждой такой мыслью приходит другая, более тихая, предательская. Он правда здесь. Он все равно пришел. Он по-прежнему смотрит только на меня. Это ломает. Какая-то часть Реджины всегда была чувствительна к почти фанатичному поклонению. К вниманию, которое не рассеивается. К взгляду, который не бегает по сторонам в поисках более удобного варианта или вселюдного восхищения, а сосредотачивается только на ней одной. К ощущению, что кто-то выбрал ее настолько безоговорочно, что готов утонуть в этом выборе с головой. Родрик тонул прямо сейчас, и тянул ее за собой. Она чувствует, как по телу проходит тонкая, почти незаметная дрожь. Ей хочется приказать ему прекратить, хочется сказать что-то злое, колкое, унизительное, чтобы вернуть между ними хоть какую-то безопасную дистанцию, но вместо этого она только сильнее впивается пальцами в простыню и ненавидит себя за то, как мало в ней остается от прежней уверенности. И когда волна наконец накрывает ее полностью, не оставляя времени приготовиться или спрятаться, первым приходит не одно чувство, а сразу два, настолько противоречивых, что она едва не задыхается от этого сама. Да, паника от того, как легко он снова добрался до той версии ее, которая не умеет врать собственному телу. Но под этим есть еще кое-что. Короткая, почти болезненная вспышка счастья. Такая чистая и нелепая, что от нее хочется немедленно отвернуться. В этом моменте, в этом жарком и расплывающемся провале между ненавистью и желанием, Реджина чувствует себя не сломанной, не униженной, не побежденной, а живой. И это ощущение, к собственному ужасу, связано именно с ним. Она судорожно втягивает воздух, пытаясь вернуть лицо, дыхание, мысли, собрать себя обратно по частям, и все, что успевает осознать в этом расплывающемся, горячем мареве, —кольцо все еще на пальце. Внутри, под шумом крови, под остатками стыда и злости, начинает медленно разливаться странное тепло от мысли, что Родрик действительно хотел оставить ей что-то свое. И вдруг, совсем не к месту, среди всей этой опасности, злости и жара, Реджина чувствует себя счастливой. Настолько тихо и ясно, что от этого хочется рассмеяться. Никакой логики в этом нет, лишь слишком настоящий Родрик и это нелепое, запретное чувство, что именно рядом с ним мир на несколько секунд становится правильным. — Я тебя ненавижу, — выдыхает она, и голос звучит хрипло, как признание, вырванное на грани между злостью и чем-то еще, что она пока что не хочет называть. Реджина ненавидит эту часть себя почти так же сильно, как боится ее. Именно она делает ее слабой. Она забывает все правильные слова, все обиды, все причины держать дистанцию, когда Родрик оказывается опасно близко. Хэффли поднимается, не отрывая взгляда от нее. Он всегда смотрит так, будто уже привык считать ее своей на каком-то животном уровне. Как судьбу, которую он однажды выбрал и теперь не собирается отпускать, даже если она будет резать ему ладони до крови. — Я знаю. И от этой его тихой уверенности, от того, как легко он принимает даже ее ненависть, словно она тоже принадлежит ему, становится хуже.